Директор по совместительству

Мой новый кабинет Заместителя директора по административной части располагался на первом этаже, в самом конце длинного, плохо освещенного коридора, где обычно прятались от начальства нерадивые уборщики. Раньше здесь была кладовая для списанного инвентаря. Когда я утром, после визита к Селестии, переступил порог этого помещения, мне в нос ударил затхлый запах старой бумаги, мела и въевшейся в линолеум пыли. Помещение было ровно в три раза меньше моего прежнего директорского кабинета. Здесь не было панорамных окон, массивного дубового стола или кожаного дивана. Только тускло гудящая люминесцентная лампа под потолком, стандартный стол из ДСП, скрипучее кресло и ряды серых металлических картотек. Любой другой человек на моем месте, лишенный власти и низвергнутый с вершины пищевой цепи в эту каморку, впал бы в глубочайшую депрессию. Я же, закрыв за собой дверь и оценив строгую, лишенную любых отвлекающих факторов геометрию комнаты, почувствовал странное, почти забытое удовлетворение. В прошлой жизни, будучи системным администратором и аудитором, я работал именно в таких помещениях. Это была моя естественная среда обитания. Бункер. Серверная. Командный пункт, скрытый от чужих глаз, откуда тянутся невидимые нити управления ко всем механизмам здания. Первые пять часов своего нового рабочего дня я потратил на то, чтобы превратить эту кладовую в центр управления полетами. Я выстроил папки по алфавиту и степени приоритетности, откалибровал старый монитор, синхронизировал базы данных бухгалтерии с расписанием преподавателей и настроил прямую, нефильтрованную маршрутизацию всех электронных писем академии на свой терминал. Директор Каденс, опьяненная своим новым статусом, радостно подписала мне все доступы, лишь бы я избавил ее от необходимости смотреть в цифры. Она не понимала главного правила бюрократии: кто контролирует документооборот и бюджеты, тот контролирует всё. Каденс была вывеской. Красивой, доброй, улыбающейся неоновой вывеской. А я снова стал проводкой, подающей на эту вывеску напряжение. Стрелка настенных часов, которые я лично повесил над дверью, неумолимо приближалась к отметке 16:00. Я аккуратно закрыл крышку ноутбука, сложил ручки параллельно краю стола и поднялся. Пришло время для моей первой официальной полевой задачи в новой должности. Время взыскания долгов. Я вышел во внутренний двор академии. Осеннее солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая фасады зданий в холодные золотистые тона. Двор был пуст — студенты Кристальной Академии после окончания занятий разбрелись по своим комнатам или в библиотеку, повинуясь привычному, вбитому мной расписанию. Ровно в 15:58 железные кованые ворота кампуса со скрипом приоткрылись. Они вошли на территорию врага плотной, напряженной группой. Студентки Кантерлот Хай. Сансет Шиммер шла впереди, словно капитан, ведущий отряд на расстрел. За ней жались остальные: Рэрити, с брезгливым ужасом смотрящая на пыльный асфальт, нервно озирающаяся Флаттершай, хмурая Эпплджек, Рэйнбоу Дэш, демонстративно пинающая камешки, и Пинки Пай, которая, казалось, единственная из всех не до конца осознавала серьезность ситуации, с любопытством разглядывая архитектуру. Они были одеты в повседневную одежду, но в их позах, во взглядах, которые они бросали на окна академии, читался почти первобытный страх, смешанный с подростковой, колючей агрессией. Они ждали ловушки. Ждали пыточных камер. Я стоял на верхней ступеньке крыльца административного корпуса, возвышаясь над ними. Строгий черный костюм, заложенные за спину руки, абсолютно непроницаемое, серое лицо. Когда они подошли ближе и остановились у подножия лестницы, повисла тяжелая, густая тишина. Было слышно только, как ветер шуршит сухими листьями. Я спустился на две ступеньки вниз. Девочки инстинктивно подались назад, словно от надвигающегося танка. Флаттершай издала тихий писк и спряталась за спину Эпплджек. — Вы опоздали на тридцать секунд от расчетного времени прибытия с учетом транспортного трафика от вашей школы, задержек на светофорах и средней скорости пешехода, — ровно, безэмоционально произнес я, демонстративно глядя на циферблат своих наручных часов. Я сделал паузу, позволив им прочувствовать всю тяжесть этой, казалось бы, крошечной, но принципиальной задержки. — В корпоративной среде за систематические опоздания лишают премии. Но, учитывая, что это ваш первый день адаптации к нормальным стандартам жесткой дисциплины, я, так и быть, не буду вносить это в официальный протокол нарушений. Считайте это моим приветственным бонусом. Сансет Шиммер сделала шаг вперед, вздернув подбородок. В ее бирюзовых глазах горел отчаянный, колючий вызов загнанного в угол подростка, который отчаянно пытается сохранить лицо перед своей «стаей». — Мы здесь не потому, что признаем ваши дурацкие стандарты, мистер Сомбра, и уж точно не потому, что боимся ваших бумажек, — процедила она, сжимая ремень своей кожаной куртки. — Мы здесь только потому, что директор Селестия лично попросила нас не раздувать конфликт и не подставлять Кантерлот Хай под удар ваших исков. Мы отмоем ваш пол, отработаем эти часы и уйдем. Не думайте, что вы нас сломали или чему-то научили. Вы просто шантажист в костюме. Я медленно перевел взгляд с ее сжатых кулаков на ее пылающее праведным гневом лицо. В этом подростковом максимализме, в этой искренней, слепой вере в собственную непогрешимость и праведность было что-то глубоко, клинически нерациональное. Они устроили саботаж, нанесли колоссальный ущерб, но всё еще считали себя мучениками, пострадавшими за правду. — Мне абсолютно, кристально безразлична та психологическая мотивация, которая заставила ваши ноги переступить порог этих ворот, мисс Шиммер, — мой голос был тихим, почти вкрадчивым, но он резал осенний воздух, как осколок стекла. — Мои алгоритмы управления не оперируют такими абстрактными, эфемерными понятиями, как "сломленный дух", "гордость" или "подростковый протест". Они оперируют исключительно сухими фактами. А математический факт заключается в том, что ваша группа нанесла Кристальной Академии подтвержденный материальный ущерб в размере семнадцати тысяч двухсот долларов, взломала закрытую локальную сеть, напрямую нарушив федеральный закон о кибербезопасности, и занималась открытым, задокументированным шантажом должностного лица при исполнении. Я спустился еще на одну ступеньку, оказавшись с ними почти на одном уровне. Моя тень накрыла их, заставив Флаттершай испуганно пискнуть и еще сильнее сжаться. — Вы живете в иллюзии, девочки, — продолжил я, чеканя каждое слово. — В реальном мире, за высоким забором вашей теплой, уютной школы, где директор закрывает глаза на вандализм ради сохранения дружеской атмосферы, а магия дружбы не является весомым юридическим аргументом в суде, за такие действия люди получают реальные тюремные сроки. И многомиллионные иски, разрушающие их жизни, карьеры и будущее до самого основания. То, что вы сейчас стоите здесь, с тряпками и жесткими швабрами, а не сидите в неудобных креслах в кабинете следователя по делам несовершеннолетних — это не моя жестокость. Это моя беспрецедентная, математически рассчитанная, холодная снисходительность. Вы должны мне свои чистые, не испорченные судимостями биографии. И вы будете отрабатывать этот долг. — Вы... вы просто больной на всю голову демон! — не выдержала Рэйнбоу Дэш, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Она шагнула вперед, словно готовая броситься на меня с кулаками. — Вы тиран! Вы издевались над нашими друзьями на банкете, вы унижали нас! Вы пытались превратить учеников этой школы в безмозглых, серых роботов, которые боятся собственной тени! Мы просто показали всем инвесторам ваше истинное, гнилое лицо! Вы заслужили то видео! Вы заслужили всё это! Я стоял неподвижно, как гранитная статуя, изучая их перекошенные от гнева, обиды и животного страха лица. Рэрити в ужасе прикрывала рот ладонью. Пинки Пай перестала улыбаться, ее кудряшки, казалось, окончательно обвисли, потеряв весь свой неиссякаемый объем. И в этот момент, глядя на их искреннюю, незамутненную, пылающую ненависть, я поймал себя на очень странной, неожиданной мысли, которая пробилась сквозь мою броню аудитора. Я задумался о том, кем был настоящий, оригинальный Сомбра до того, как моя душа вселилась в это тело. Я перенял часть его воспоминаний, его сухие знания в дневнике, его высокую должность. Я знал из его дневников, что он был жестким, требовательным, лишенным эмпатии сухим, получавшим удовольствие от власти. Но неужели он действительно был настолько... хтоническим, абсолютным злом, каким они его сейчас рисовали в своих разгоряченных головах? Глядя на то, как эти дети сжимаются от одного моего ровного, лишенного эмоций тона, я начал кристально ясно понимать, как именно работает социальная демонизация в замкнутых коллективах. Общество, а особенно общество подростковое, бурлящее гормонами, категорически не терпит сложных полутонов. Для них не существует серых зон. Если человек методично требует соблюдения скучных правил, если он не улыбается их шуткам, не прощает опозданий и неотвратимо наказывает за проступки — он автоматически, без суда и следствия, становится в их глазах монстром из сказок. Злодеем, который по ночам питается детскими слезами и пьет кровь единорогов. Слухи, помноженные на банальный страх перед железной дисциплиной, создали вокруг имени Сомбры ореол абсолютного, инфернального садиста. Они категорически отказывались видеть во мне уставшего администратора, который просто пытается заставить систему работать без сбоев. Который пытается спасти их же собственное будущее от поглощающего хаоса. Они видели только рога, копыта и пламя из пасти. Мой образ в их глазах был искажен до абсурдного, карикатурного гротеска. И знаете что? Я не собирался их переубеждать. Оправдываться и опровергать школьные слухи — удел слабых, неуверенных в себе. Если им нужен страшный демон для того, чтобы научиться мыть за собой полы и соблюдать федеральные законы — что ж, я буду этим демоном. — Можете называть меня любыми красочными эпитетами из вашей богатой фэнтезийной литературы, мисс Дэш, — холодно парировал я, глядя на нее сверху вниз. — Демон, тиран, монстр — мне абсолютно всё равно. Если для того, чтобы вы, наконец, усвоили базовые, элементарные принципы причинно-следственных связей, мне нужно играть роль мирового зла — пусть так. Считайте, что вы попали в ад. И пока вы находитесь на моей территории, в моем личном котле, вы будете неукоснительно подчиняться моим правилам. Я достал из внутреннего кармана пиджака свернутый вдвое лист плотной бумаги и резким движением протянул его Сансет. — Это ваш наряд-допуск на сегодня, — отчеканил я. — Зона ответственности: Северные трибуны малого стадиона и прилегающие подтрибунные помещения. Задача: полное, стопроцентное удаление всех следов несанкционированной краски, въевшейся жевательной резинки и бытового мусора, оставленного вашими ликующими товарищами. — Вы с ума сошли! Там же бетон! — ахнула Рэрити, с ужасом глядя на бумагу. — Как мы это отмоем?! Промышленные растворители?! Мои руки! Вы же уничтожите мою кутикулу! — Резиновые перчатки марки Б-4 включены в выдаваемый инвентарь, мисс Рэрити. Ваша кутикула находится вне юрисдикции моего сочувствия, — невозмутимо продолжил я, игнорируя ее панику. — Вы можете издеваться над нами сколько угодно, — вдруг сделала шаг вперед Сансет, сжимая в руке выданный лист так, что он смялся по краям. Ее голос дрожал, но она старалась держаться твердо. — Но мы не жалеем о том, что сделали. Вы превратили жизнь студентов в ад. Кто-то должен был вас остановить. Иногда правильные, справедливые поступки не вписываются в ваши скучные параграфы. Я не стал перебивать ее. Я стоял и спокойно, с легким, почти научным академическим интересом слушал, как она пытается оправдать уголовное преступление высокими идеалами. — Мы защищали своих, мистер Сомбра, — поддержала ее Эпплджек, хмуро сдвинув брови под ковбойской шляпой. — По совести поступили, вот и всё. Мы не могли просто смотреть, как вы всех давите. Я выдержал долгую, давящую паузу. — "По совести", — медленно, как бы пробуя это слово на вкус, повторил я. — Допустим. Вы были категорически не согласны с моей методологией управления. Это ваше гражданское право. Но объясните мне, мисс Шиммер, как людям с предположительно работающим интеллектом: почему вы не пошли законным, цивилизованным путем? Она осеклась. Девочки неуверенно переглянулись. — Почему вы не составили официальную, юридически аргументированную петицию? — мой голос оставался ледяным и монотонным, словно я читал лекцию по правоведению. — Почему не собрали подписи студентов? Почему не запросили через Директора Селестию открытое слушание в попечительском совете, где могли бы представить реальные, задокументированные доказательства моей так называемой "тирании"? У вас был десяток легальных, законных административных инструментов, чтобы отстранить меня от должности. — Потому что совет вас обожает! — горячо выпалила Рэйнбоу Дэш, взмахнув руками. — Им плевать на нас, им нужны только ваши высокие рейтинги и спонсорские деньги! Они бы даже слушать нас не стали! — Это лишь ваше эмоциональное, инфантильное предположение, мисс Дэш, — сухо парировал я, разбивая ее аргумент вдребезги. — И на основании одного лишь этого предположения вы решили действовать как банда уличных вандалов и киберпреступников? Уничтожать дорогостоящее казенное имущество? Взламывать защищенные серверы академии? Заниматься прямым шантажом должностного лица? Вы катастрофически перепутали благородный юношеский протест с тяжелыми статьями уголовного кодекса. Я посмотрел на них. В моем взгляде на секунду промелькнуло что-то, совершенно не свойственное Директору Сомбре — искренняя, тяжелая усталость взрослого человека, который смертельно устал спасать идиотов от них самих. Я смотрел на этих глупых, импульсивных детей и понимал, что они даже близко не осознают, по какому тонкому льду они прошлись. — Знаете, почему вы сейчас держите в руках этот наряд на уборку бетона, а не сидите в изоляторе полицейского участка, дожидаясь своих родителей и адвокатов? — я понизил голос, чеканя каждое слово, чтобы оно навсегда отпечаталось в их памяти. — Потому что, как это ни парадоксально прозвучит для вашего восприятия моего "демонического" образа, я категорически не хочу ломать вам жизнь. Они замерли, пораженные моими словами. Сансет недоверчиво приоткрыла рот. — Если бы я дал официальный ход делу о киберпреступлении и подал судебный иск о возмещении ущерба от лица Академии, — продолжил я безжалостно, — ваши чистые школьные досье были бы уничтожены навсегда. На них появилось бы несмываемое клеймо. Прощай, Лига Плюща. Прощай, престижная стипендия. Прощай, карьера. Здравствуй, условный срок и сломанное, загубленное будущее из-за одного глупого, эмоционального порыва. Я увидел, как стремительно побледнела Рэрити, прижав руки к груди. Эпплджек крепче сжала губы, опуская взгляд. До них, кажется, начало доходить. Спесь испарялась, уступая место холодному осознанию реальности. — Я заставляю вас работать руками в едких растворителях, — завершил я свою мысль, делая шаг назад и освобождая им проход к аллее, ведущей на стадион, — чтобы ваши мозги, наконец, осознали всю тяжесть ваших действий до того, как вы совершите нечто действительно непоправимое уже во взрослой жизни, где вас никто не пожалеет. Ваш тяжелый физический труд сегодня — это моя спасительная альтернатива вашей тюремной камере завтра. Я выдержал паузу, позволив этим словам осесть в их головах. — Жесткие металлические щетки и скребки находятся в подсобном помещении номер четыре, — я вернулся к своему сухому, протокольному тону. — Время на выполнение: ровно сто восемьдесят минут. Отсчет пошел. Девочки молчали, окончательно подавленные не столько моей непреклонностью, сколько внезапно обрушившейся на них правдой. Даже Рэйнбоу Дэш, скрипнув зубами, поняла, что кричать на глухую бетонную стену бессмысленно и контрпродуктивно. Сансет, больше не поднимая глаз, кивнула. — Мы всё сделаем. Нам не нужны ваши поблажки. Мы докажем вам, что мы лучше, чем вы думаете. — Я их и не планировал предоставлять. Оставьте доказательства для протокола. Приступайте к уборке. Следующие три часа я провел, сидя на верхней скамейке верхнего яруса стадиона. Ветер был прохладным, но мое шерстяное пальто надежно защищало от холода. У меня с собой был рабочий планшет, и я методично занимался тем, что перекраивал бюджетные потоки академии, попутно составляя новые, сложные формы отчетности для учителей. Но краем глаза я неотрывно наблюдал за ними. Это было зрелище, достойное глубокого социологического и психологического исследования. Поначалу они работали очень агрессивно, на адреналине. Сансет яростно терла серый бетон жесткой щеткой, бормоча проклятия себе под нос, словно пыталась стереть мое лицо. Рэйнбоу летала над трибунами, разбрасывая мусор в плотные черные пакеты с такой скоростью, будто участвовала в соревнованиях на время. Эпплджек, привыкшая к тяжелому фермерскому труду, методично, стиснув зубы, отскабливала старую краску с металлических перил. Но подростковый запал — это топливо, которое сгорает очень быстро. Через час первоначальный импульс злости и вызова иссяк, разбившись о суровую реальность. Промышленные растворители пахли резко, вызывая слезы на глазах и першение в горле. Жесткие щетки невыносимо стирали руки даже сквозь толстые резиновые перчатки. А бетон стадиона казался бесконечным, серым морем грязи. Началась рутина. Тяжелая, унизительная, монотонная, отупляющая рутина, которая ломает любую гордость лучше тысячи нотаций. Я видел, как Рэрити, не привыкшая к такой чудовищной, неэстетичной грязи, брезгливо морщится и едва сдерживает рвотные позывы, отдирая старую, почерневшую жвачку от пластикового сиденья. Я видел, как Рейнбоу Дэш, попытавшаяся схитрить и помыть пол в полете, получила от меня громкий выговор сверху за разбрызгивание грязной воды и была вынуждена опуститься на колени, перемывая сектор заново. Я видел, как Флаттершай тихо, беззвучно плачет, утирая нос грязным рукавом, когда едкое моющее средство случайно попало ей на запястье. Пинки Пай больше не пыталась шутить; она молча, с пугающим для нее отсутствием энергии, возила шваброй по ступенькам, словно зомби. Любой другой, нормальный человек на моем месте, глядя на плачущих, вымотанных подростков, возможно, почувствовал бы укол совести. Может быть, я действительно перегнул палку? Может быть, Директор Селестия была права, и душевные беседы с психологом в уютном кабинете было бы достаточно, чтобы они всё осознали? «Нет» — жестко, безжалостно оборвал я эти сентиментальные, слабохарактерные мысли, ставя электронную подпись на очередном финансовом документе. «Психолог научит их только одному: как грамотно и красиво оправдывать свои проступки трудным детством или эмоциональным порывом. Боль в ноющих мышцах, сорванные ногти, мозоли на ладонях и въевшийся в кожу запах аммиака научат их эти проступки больше никогда не совершать. Физический труд — лучший лекарь от инфантилизма». Я захлопнул планшет и спустился вниз ровно в 19:00. Они стояли у подсобки, грязные, уставшие, пахнущие химикатами. Волосы растрепаны, на лицах пыль. В их глазах больше не было того гордого вызова, с которым они пришли. Было только желание уйти домой и упасть в кровать. Я надел белую перчатку, которую специально принес с собой, и прошел вдоль первого ряда трибун. Провел пальцем по бетону. Идеально чисто. Проверил стыки сидений. Жвачки нет. Я вернулся к ним. Достал из портфеля журнал отработок и свою красную ручку. — Качество выполненных работ признано удовлетворительным, — сухо констатировал я, делая отметку в журнале. — Три часа из двухсот сорока списываются с вашего долга. Распишитесь здесь. Каждая. Они по очереди подходили и молча ставили свои подписи. Руки у Рэрити слегка дрожали, когда она брала ручку. — На сегодня вы свободны. Завтра жду вас в это же время. Зона ответственности будет перенесена на лабораторный корпус. До свидания. Они развернулись и пошли к выходу. Медленно, тяжело переставляя ноги. Больше никаких криков о свободе. Только понимание последствий. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за воротами, и закрыл журнал. Наступило время бюрократических формальностей. Чтобы часы отработки были официально засчитаны и внесены в межшкольный реестр, требовалась финальная виза Директора Академии. Я взял папку с листами и неспешным шагом направился к бывшему своему, а ныне кабинету Каденс. В коридорах административного корпуса было уже темно и безлюдно. Шаги гулко отдавались в тишине. Подойдя к массивной двери кабинета директора, я уже занес костяшки пальцев для формального, двойного стука, как вдруг моя рука замерла в воздухе. Дверь была приоткрыта на пару сантиметров. Изнутри, сквозь щель, пробивался теплый, желтоватый свет настольной лампы. И оттуда доносились голоса. Первый голос я узнал сразу. Это была Каденс. Она говорила с кем-то живо, радостно, с тем самым энтузиазмом, который меня так в ней раздражал: — ...и я просто не могу передать вам, как я счастлива, что вы согласились на эту должность! — щебетала Каденс. — После всего этого стресса с Сомброй, после этого мрака, академии как воздух нужен кто-то вроде вас. Кто-то, кто понимает важность эмпатии, эмоционального климата и работы с трудными подростками! Ваше резюме просто потрясающее! Мои брови медленно поползли вверх. "Резюме"? "Кто-то вроде вас"? И тут раздался второй голос. Он был тихим. Мягким. Слегка придыхательным, словно говоривший очень стеснялся, но был искренне, до глубины души тронут оказанным доверием. В нем были такие ангельские, нежные нотки, что у нормального человека немедленно возникло бы желание защитить обладательницу этого голоса от всех невзгод сурового мира. — Ох, Директор Каденс... вы меня смущаете, правда, — произнес этот нежный, бархатистый голос, и в нем прозвучал легкий, девичий смешок. — Это я должна вас благодарить! Я так давно искала место, где смогу реализовать свои программы по психологической поддержке... Где дети будут чувствовать себя не солдатами, а личностями. Я видела, что творил предыдущий директор... Это просто разбивало мне сердце. Я обещаю, я приложу все усилия, чтобы помочь вам построить здесь настоящую семью! Я стоял за дверью, чувствуя, как мой мозг на секунду отказывается обрабатывать аудиосигнал. Этот голос. Эти интонации. Эти слова... Я не мог ее перепутать. Я слышал, как этот же самый голос вчера в баре цинично рассуждал о том, как легко управлять тупой толпой и как выгодно монетизировать чужие страхи. Это была она. — Я уверена, мы сработаемся, Криз! Ой, простите, могу я называть вас Криз? — радостно спросила Каденс, шурша какими-то бумагами. — Ваше полное имя, Хризант, звучит так официально... — Конечно, Директор! Криз — это чудесно! — пропел ангельский голос. Я глубоко вдохнул, возвращая лицу абсолютно каменное, нечитаемое выражение, и, не стуча, толкнул дверь, широко распахивая ее. — Директор Каденс, я принес журналы отработок на вашу подпись... — начал я свой стандартный канцелярский спич, входя в кабинет. И осекся. Каденс стояла спиной ко мне, роясь в верхнем ящике высокого стеллажа в поисках нужной папки. А в гостевом кресле, прямо напротив нее, сидела... она. Если бы я не был человеком с профессиональной памятью на лица, я бы в жизни не узнал в этой женщине ту мрачную, обсидиановую хищницу в темном костюме из бара. Ее камуфляж был не просто идеальным. Он был гениальным в своей мерзкой, пастельной безупречности. На ней был надет светлый, кремовый кардиган поверх нежно-голубого платья в мелкий цветочек. Ее темные волосы, в которых больше не было видно хищных изумрудных прядей, были собраны в скромную, элегантную косу, перекинутую через плечо. На носу, на самом кончике, сидели круглые очки в тонкой золотой оправе, делая ее похожей на молодую, восторженную учительницу литературы. Даже ее кожа, казалось, стала светлее за счет умелого макияжа, потеряв свой демонический обсидиановый оттенок. Услышав мой голос, Каденс обернулась: — О, мистер Сомбра! Вы как раз вовремя! Заходите, заходите! Кризалис тоже повернулась ко мне. Она сидела в кресле, сложив руки на коленях, в позе идеальной, скромной отличницы. Она смотрела на меня широко открытыми, невинными зелеными глазами сквозь стекла своих дурацких очков. — Мистер Сомбра, позвольте вам представить, — Каденс буквально светилась от радости, указывая на эту ряженую змею. — Это наша новая коллега. Моя правая рука в вопросах воспитания. Мисс Хризант Блум. Наш новый Декан по работе со студентами! Я только что подписала ее приказ о назначении. Она потрясающий специалист по эмпатии! Каденс повернулась обратно к стеллажу, бормоча: — Сейчас, где же эта папка для новых сотрудников... Как только Каденс отвернулась к стене, невинное, восторженное выражение лица "Хризант Блум" мгновенно, за долю секунды, слетело, как дешевая маска. Кризалис посмотрела мне прямо в глаза. Ее губы растянулись в широкой, безжалостной, абсолютно хищной и торжествующей улыбке, обнажив те самые острые зубы, которые я видел вчера ночью. Она медленно, издевательски подмигнула мне зеленым глазом из-под очков и одними губами, беззвучно проартикулировала: «Сюрприз» Я стоял посреди розового кабинета, сжимая в руках папку с отчетами. Мой внутренний ГОСТ трещал по швам, не в силах классифицировать происходящее. В эту школу только что официально, с помпой и радостью, впустили троянского коня размером с авианосец. И самое ужасное заключалось в том, что, глядя на ее хищную ухмылку за спиной ничего не подозревающей Каденс, я впервые за весь этот день почувствовал искреннее, глубокое желание улыбнуться в ответ.