Директор по совместительству

После инцидента с малолетней любительницей фауны, вооруженной несертифицированной бензопилой, мой пульс возвращался к нормальным значениям недопустимо долго. Я выпил два стакана ледяной воды, проверил надежность замков на дверях дома (дважды, хотя система безопасности и так была активирована), методично сложил испорченную холодным потом шелковую пижаму в корзину для белья и, накинув легкое одеяло, лег обратно в постель. «Это просто стресс, Сомбра — мысленно успокаивал я сам себя, глядя в темный, идеально ровный потолок спальни. — Классическое переутомление. Смена месности. Контакт с неадекватными, гормонально нестабильными подростками. Хронический недосып. Нейронные связи просто сбрасывают накопившееся напряжение через подсознание, генерируя абсурдные образы. Никакого Дискорда в твоей голове нет. Завтра нужно выпить курс ноотропов и пересмотреть график отдыха». С этой обнадеживающей, научно обоснованной мыслью я закрыл глаза, сделал несколько дыхательных упражнений для нормализации сердечного ритма и провалился в тяжелый, как бетонный блок, сон.

***

Мое второе пробуждение за ночь началось с ощущения тотальной, дезориентирующей инверсии пространства. Кровь тяжелым, пульсирующим свинцом прилила к голове, вызывая тупую, давящую боль в висках и за глазными яблоками. Я открыл глаза. Мой вестибулярный аппарат немедленно забил тревогу. Мир был перевернут. Точнее, перевернут был я. Я висел вниз головой, намертво привязанный толстыми, грубыми, царапающими кожу веревками за щиколотки к массивному, ржавому промышленному крюку под потолком. Мой торс был абсолютно обнажен, и ледяной, затхлый сквозняк, пахнущий сыростью и медью, неприятно холодил мою кожу. Я попытался изогнуться, чтобы оценить прочность креплений, и краем глаза заметил нечто на своей собственной груди. Скосив взгляд и преодолевая головокружение, я прочитал надпись, выведенную прямо на моей коже жирным, красным, отвратительно пахнущим дешевым спиртом маркером: «СОРТ: БЮРОКРАТИЧЕСКИЙ (ЖЕСТКОВАТ). СРОК ГОДНОСТИ: ИСТЕК. НА ФАРШ» — Вандализм. Порча должностного лица, — прохрипел я. Мой голос звучал глухо из-за прилившей к гортани крови. — И токсическое отравление кожных покровов ядовитыми красителями. Я вычту стоимость растворителя из зарплаты виновного. Я перестал раскачиваться и методично осмотрелся. Помещение представляло собой подвал, который заставил бы любого, даже самого коррумпированного инспектора санэпидемстанции немедленно лишиться рассудка или совершить ритуальное самоубийство. Стены из голого, неровного, грязного кирпича были щедро покрыты пятнами въевшейся, запекшейся артериальной крови и какой-то бурой слизи неясного биологического происхождения. В углах стояли промышленные пластиковые ведра, до краев наполненные чем-то густым, темно-красным и подозрительно булькающим. С низкого потолка свисали цепи с мясницкими крюками. Запах стоял такой, словно здесь одновременно сгнил мясокомбинат, прорвало канализацию и взорвалась кондитерская фабрика, производящая клубничный сироп. Прямо подо мной, в самом центре этой антисанитарной катастрофы, располагался огромный, поцарапанный металлический стол для разделки туш. Вдоль его краев шли глубо глубокие желоба для стока биологических жидкостей. И этот стол не был пуст... На холодной стали, распятая на толстых кожаных ремнях, лежала Радуга Дэш. На ней была ее обычная повседневная одежда, но выглядела капитан спортивной команды так, словно ее только что пропустили через центрифугу, наполненную битым стеклом и кирпичами. Она глухо простонала, медленно, с трудом открывая заплывшие глаза. — Г-где... где я? — пробормотала она, пытаясь дернуть привязанной рукой. Металлические пряжки ремней даже не скрипнули. — Эй! Отпустите! Что за идиотские шутки?! Мои крылья... то есть, руки! Спитфайр, это вы?! Это что, какое-то дурацкое посвящение в Чудо-Молнии?! — Вынужден вас разочаровать, мисс Дэш, — сухо отозвался я с потолка, сложив руки на обнаженной груди, насколько позволяла гравитация. — Любые инициации и неформальные посвящения строго запрещены уставом и уголовным кодексом. И, судя по антисанитарному состоянию данного помещения, мы находимся за пределами школьной юрисдикции. Радуга попыталась задрать голову, чтобы посмотреть на меня. — Заместитель Сомбра?! Какого черта вы делаете на потолке?! И почему вы голый?! — Я не голый, а раздетый по пояс ввиду незаконного лишения свободы, — педантично поправил я ее. — И я нахожусь здесь по той же самой нерациональной причине, что и вы. Ставлю вас в известность: если вы заденете штыри на разделочном столе своими попытками вырваться, вы можете и умереть. В этот момент откуда-то из кромешной темноты лестничного пролета донесся веселый, звонкий, абсолютно неуместный в этом скотомогильнике смех. Заиграла какая-то искаженная, дребезжащая мелодия из старой, сломанной музыкальной шкатулки, фальшивящая на каждой второй ноте. Тяжелая деревянная дверь с ноги распахнулась, ударившись о кирпичную стену, и в подвал, пританцовывая вприпрыжку, впорхнула Пинки Пай. Но это была не та гиперактивная дурочка с конфетти, которую я знал. Ее пышные, обычно упругие розовые кудри сейчас слиплись от густой крови и свисали прямыми, грязными, жесткими прядями. На ней был надет плотный промышленный резиновый фартук мясника. Некогда белый, теперь он напоминал палитру художника-экспрессиониста, работающего исключительно в багровых тонах. В одной руке она с пугающей легкостью держала гигантский, сверкающий свежей заточкой тесак, а в другой — элегантный серебряный поднос с разноцветными, аккуратно украшенными глазурью кексами. Ее глаза... они были мертвыми. Абсолютно пустыми, лишенными малейшего проблеска человечности, но при этом зрачки были расширены в экстазе абсолютного, неконтролируемого, клинического психоза. — Жизнь — это вечеринка! А на вечеринке всегда-всегда нужны угощения! — пропела Пинки нежным, нарочито детским голоском, подходя к разделочному столу. Она поставила поднос с выпечкой прямо на живот привязанной, тяжело дышащей Радуги. — Привет, Дэши! Ой, ты как раз вовремя! У меня тесто стынет, а мне так не хватало одного ма-а-аленького секретного ингредиента! — Пинки?! Какого черта ты делаешь?! — завопила Радуга, отчаянно извиваясь на столе, ее голос сорвался на панический визг. — Отвяжи меня! Это не смешно! Убери этот нож! — Конечно, не смешно, глупенькая! Выпечка — это точная наука! Это тебе не в мяч играть! — Пинки Пай заливисто захихикала. Одной рукой она намертво вцепилась в радужную челку Дэш, а другой извлекла откуда-то из кармана своего резинового фартука ржавую, громко жужжащую машинку для стрижки волос. С ее металлических зубьев уже капала чья-то густая бурая кровь. — Знаешь, Дэши, почему мои кексы всегда такие вкусные? Потому что они сделаны с любовью! И без лишних волос! Волосы так неприятно застревают в зубах, когда жуешь чье-то нежное, сладкое мяско! — Нет! Пинки, умоляю, не надо! — завизжала Радуга, заходясь в истерике и пытаясь вырвать голову, но кожаные ремни держали намертво. Пинки с силой, абсолютно игнорируя крики, провела жужжащей машинкой прямо по макушке Радуги. Металл с омерзительным хрустом вгрызся в волосы, срезая радужные пряди вместе с верхним слоем кожи. Кровь яркими, горячими каплями брызнула на холодную сталь стола и лицо мясника. — Хэй! Смотри, как ровненько получается! — Пинки слизала длинным языком каплю крови со своей щеки, ее зрачки маниакально расширились от удовольствия. — Идеально гладкий, чистенький череп! Когда я сниму скальп, из него получится отличная, миленькая конфетница для моего магазина! Я раскрашу ее в голубой цвет, чтобы подходила к твоим глазкам! — Мисс Пинки Пай! — рявкнул я с потолка, прерывая этот вопиющий акт анатомического вандализма. Мой голос прозвучал гулко, перекрыв жужжание машинки и крики. — Прекратите немедленно! Ваше поведение попадает под целый ряд тяжелейших статей Уголовного кодекса! Пинки замерла, не донеся машинку до кровоточащего виска Радуги. — Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью и подготовка к убийству с особой жестокостью! И, что самое возмутительное, каннибализм! — продолжал я отчитывать ее, раскачиваясь на веревках, чтобы привлечь внимание. — Где ваша государственная лицензия на забой, разделку и переработку гуманоидного мяса?! У вас нет ни сертификатов качества, ни разрешений от надзорных органов! Вы осуществляете незаконную предпринимательскую деятельность в подвальном помещении! Вы хоть понимаете, какие сроки вам грозят?! Пожизненное лишение свободы без права на досрочное освобождение! Плюс многомиллионные штрафы за уклонение от налогов с продажи несертифицированных кондитерских изделий из человечины! Пинки Пай медленно, со скрипом шейных позвонков, задрала голову. Ее пустой, маниакальный взгляд скрестился с моим. Улыбка на ее лице растянулась так широко, что кожа на щеках натянулась до предела, едва не лопаясь по швам. — О, Заместитель Сомбра! — она радостно, словно встретив старого друга, помахала мне окровавленной машинкой для стрижки в одной руке и тесаком в другой, разбрызгивая багровые капли по полу. — Лицензия? Глупенький, на вечеринках не нужны скучные бумажки! Смерть — это бесплатное угощение для всех! Как здорово, что вы зашли на нашу вечеринку! Вы будете следующим! Только вас я брить не буду. Ваш красивый, однотонный серый цвет кожи так здорово подойдет для лакричной глазури! У меня как раз не хватало чего-то строгого и делового для украшения витрины! А из ваших кишок мы завяжем отличный, ровный галстук-бабочку! Она отвернулась от меня, снова занеся тесак над Радугой Дэш, которая уже кричала от первобытного, животного ужаса, дергаясь в ремнях так, что стол ходил ходуном. И тут реальность, которая и без того трещала по швам, словно дешевая ткань, окончательно и бесповоротно сошла с ума. Рука Пинки Пай с занесенным для удара тесаком вдруг замерла в воздухе, словно кто-то нажал на паузу. Ее тело начало выгибаться дугой назад под совершенно неестественным, физически невозможным для человека углом. Ее позвоночник хрустнул так громко, что эхо многократно отразилось от сырых стен подвала. Она запрокинула голову так сильно, что затылок коснулся лопаток, широко открыла рот, но вместо крика боли из ее горла, словно из прожектора, вырвался ослепительный, режущий глаза, густой фиолетовый свет. — Что за... нарушение анатомии и законов физики? — пробормотал я, перестав раскачиваться и пытаясь прикрыть глаза от слепящего света. Тело Пинки Пай взорвалось. Но не плотью, внутренностями и кровью, как можно было бы ожидать в этом жанре. Она взорвалась густым, клубящимся, искрящимся чёрным дымом, который мгновенно, за долю секунды заполнил весь подвал. Разделочный стол, кричащая Радуга, ведра с кровью, кирпичные стены — всё потонуло в этом непроницаемом, пахнущем озоном тумане. Из эпицентра дыма, медленно, с величественной, пугающей, почти театральной грацией, начала выпрямляться колоссальная фигура. Она была гигантской, ее голова почти касалась потолка, на котором я висел. Исполинский, невероятных размеров змей, чья чешуя не имела определенного цвета — она переливалась глубоким космосом, мерцающими туманностями и абсолютной тьмой. За его могучей спиной, с влажным шелестом, развернулись шесть огромных, кожистых, демонических крыльев, отбрасывающих жуткие, шевелящиеся тени на стены подвала. Глаза змея горели холодным красным неоном. В них читалась бесконечная мудрость и абсолютное, всеобъемлющее безразличие древнего божества, смертельно уставшего от мелких, суетливых забот смертных букашек. Змей медленно опустил свою массивную, рогатую голову, меланхолично осмотрев остатки розового дыма на полу. Дым не рассеялся. Он начал сгущаться, кристаллизоваться, и с легким хлопком превратился обратно в Пинки Пай. Но теперь она была не одна. Змей щелкнул своими длинными, когтистыми, чешуйчатыми пальцами. Розовое облако окончательно разделилось на несколько физически осязаемых копий. Вот стоит Пинки Пай в резиновом фартуке с тесаком — маньяк «Кексов», тяжело дыша и облизывая губы. Рядом с ней, с глухим стуком упав на колени, материализовалась другая Пай — с прямыми, безжизненными волосами, одетая в серый, мешковатый свитер, с дергающимся левым глазом и выражением глубочайшей клинической депрессии. Чуть поодаль, радостно подпрыгивая, материализовалась классическая, веселая Пинки с голубым воздушным шариком, искренне не понимающая, где она находится. Четыре шизофренических осколка, физически разделенные в одном пространстве. Они стояли, моргая, и тупо, с абсолютным непониманием смотрели друг на друга. Змей издал низкий, утробный, раскатистый и невероятно скучающий смешок, от которого завибрировали кирпичные стены подвала и зазвенели цепи. Он лениво, словно брезгуя, подцепил длинным когтем депрессивную Пинки за шиворот, поднял ее в воздух, как котенка, и ткнул носом прямо в обычную, веселую Пинки. — Играйтесь, дети мои, — пророкотал он глубоким, вибрирующим голосом, в котором звучало эхо тысячелетий и полное, абсолютное презрение к базовым законам физики, термодинамики и логики. — Познайте всю глубину собственного психологического расщепления. Разберитесь со своими внутренними демонами, пока я занят. Затем Шестикрылый Змей медленно, с грацией балерины-переростка, повернул свою цилендрическую, покрытую космической чешуей морду ко мне. Я всё еще висел вниз головой, сложив руки на обнаженной груди, и с абсолютно каменным, ничего не выражающим лицом наблюдал за этим цирком. — Приветствую тебя, Заместитель Сомбра, — промурлыкал Змей, приблизив свою морду так близко к моему лицу, что я почувствовал резкий запах озона и старой бумаги от его чешуи. Его глаза-туманности вперились в меня. — Как тебе сны в последнее время? Как жизнь в мире смертных? Административная рутина еще не сожрала твою черствую душу окончательно, или ты уже сам стал ею? — Судя по вашему избыточному пафосу, театральной постановке и вопиющему нарушению законов гравитации, вы — та самая низкосортная галлюцинация, спровоцированная одним моим не очень хорошим знакомым — ответил я, даже не моргнув, глядя прямо в его светящиеся глаза. — Моя душа, если она юридически существует, надежно застрахована и заархивирована. А вот мое личное пространство и график сна, гражданин Змей, были грубо и беспардонно нарушены вашим несанкционированным появлением. Змей фыркнул, из его ноздрей вырвалось облачко черной пыли. — О, брось, Сомбромусик. Мы же в мире грез! Здесь нет твоих любимых налогов, нет дедлайнов и нет нудных совещаний. Посмотри вокруг! — он величественно обвел когтем залитый кровью подвал. — Это же классика жанра! Психологический триллер! Экзистенциальный ужас и боди-хоррор в одном флаконе! Разве ты не чувствуешь трепет перед величием первобытного хаоса? Разве твое сердце не замирает от страха? — Я чувствую только острую нехватку вентиляции и вопиющее нарушение санитарно-эпидемиологических норм, — сухо парировал я, слегка покачиваясь на веревках, чтобы размять затекшую спину. — К тому же, ваш так называемый "хаос" абсолютно нерентабелен. Вы тратите колоссальные объемы магической и ментальной энергии на поддержание четырех субличностей одного человека, левитацию собственной многотонной туши и генерацию этого антисанитарного интерьера, не производя при этом никакого полезного продукта. Это экономический и энергетический тупик. Змей театрально закатил свои огромные глаза. — Ты невыносим, Сомбра. Абсолютно, катастрофически невыносим! Я пришел сюда, как древний вестник судьбы, чтобы открыть тебе тайны мультивселенной, показать хрупкость бытия, а ты... ты пытаешься свести меня к бухгалтерскому балансу! Ты висишь вниз головой на скотобойне, полуголый, с дурацкой надписью маркером на груди! Разве тебе не страшно? Разве ты не хочешь умолять меня о пощаде? Ну же, выдави из себя хоть каплю эмоций! Порадуй дедушку!!! — У меня кровь прилила к голове, это вызывает легкую гипоксию и снижает когнитивные функции, необходимые для выписывания вам штрафа за незаконное проникновение, — монотонно, чеканя слова, отчеканил я. — Мой единственный страх в данный момент заключается в том, что из-за вашей бездарной, затянутой постановки я просплю звонок будильника и не успею подписать смету на замену фильтров в кулерах Академии. Требую немедленно вернуть меня в вертикальное положение. И предоставьте, пожалуйста, официальную лицензию на осуществление вашей мистической и сновидческой деятельности. Змей тяжело, глубоко и очень устало вздохнул. Из его ноздрей вырвалась густая струйка пара, пахнущего кровью и горелой резиной. — О, Сомбра... Ты так предсказуем в своей непробиваемой серости. Ты абсолютно не умеешь ценить высокое искусство и драму. Я подготовил такой потрясающий, леденящий кровь монолог о тщетности всего сущего, о том, как пески времени перемалывают империи в прах... А ты просишь у меня лицензию. Ты понимаешь, что ты просто убиваешь весь вайб? Ты... — Эй... — раздался снизу слабый, дрожащий, абсолютно недоумевающий голос Радуги Дэш, которая всё еще была намертво привязана к металлическому столу. Она переводила ошарашенный взгляд с четырех переругивающихся между собой версий Пинки Пай на гигантского космического змея, который только что жаловался мне на испорченный "вайб". — Вы... вы вообще кто такие? Это что, какой-то пранк от Чудо-Молний? Где скрытая камера? Эй, Спитфайр, вылезай, я вас раскусила! Это уже не смешно! Змей замер. На полуслове. Его гигантские, светящиеся глаза медленно, очень медленно опустились на распятую на столе Радугу. Выражение вселенской скуки и пафоса на его морде мгновенно сменилось искренним, неприкрытым, бытовым раздражением актера премьерного театра, которого бестактно прервал звонок мобильного телефона в зале на середине важнейшего, драматического монолога. — Ты... сбила... мне... реплику, — прошипел Змей, и каждое его слово падало в тишину подвала, как свинцовая наковальня. Из воздуха, прямо из сгустившейся фиолетовой магии, Змей материализовал длинный, толстый, покрытый рыжими хлопьями ржавчины металлический прут арматуры. Без малейшего замаха, легким, почти небрежным, грациозным движением пальцев он вонзил этот прут прямо в грудь Радуги Дэш. Арматура с омерзительным, влажным хрустом пробила грудную клетку и с громким скрежетом прошила насквозь толстый металл разделочного стола. Радуга дернулась всем телом, широко, до предела открыв глаза. Она издала глухой, булькающий звук, изо рта хлынула кровь, и она затихла, повиснув на ремнях. Густая кровь начала медленно, ритмично капать на бетонный пол. Кап... Кап.. Кап. — Уничтожение инвентаря в виде металлического стола и фатальное, несовместимое с жизнью повреждение ученика, — методично, без единой капли эмоций, словно зачитывая акт приемки, констатировал я с потолка. — Ну хоть что-то новенькое, я то думал что будет как прошлый раз, а тут кто-то умирает у меня на глазах. Змей раздраженно закатил свои космические глаза. Он залез длинным когтем куда-то глубоко под свои чешуйки на груди и вытащил измятый, заляпанный кофе лист бумаги формата А4, густо исписанный красными чернилами. Он поправил очки которые материализовал на переносице, прищурился и начал читать вслух, водя когтем по строчкам. — Так, что тут у нас... Акт второй, сцена третья... «Змей произносит пафосную, леденящую душу речь о тщетности бытия и мультивселенной... Сомбра дрожит от неконтролируемого животного страха и молит о пощаде...» — Змей скомкал лист в кулаке и с брезгливостью отбросил его в ведро с кровью. — Дискорд, ты бездарь! Ты абсолютный, непроходимый графоман! У тебя хреновые, шаблонные сценарии! Какая, к черту, тщетность бытия, если этот занудный бухгалтер висит вниз головой, не моргает и высчитывает в уме амортизацию разделочного стола?! Ты совершенно не чувствуешь психологию персонажей! Твои диалоги — картон! Я увольняюсь из этой постановки! Змей развернулся, взмахнув своими шестью крыльями, чтобы, видимо, эффектно и с пафосом исчезнуть в облаке дыма, но не успел. Сзади, абсолютно бесшумно, не издавая ни звука шагов, к нему подошла одна из версий Пинки. На ее лице играла безмятежная, ангельская, абсолютно пустая улыбка. В правой руке она крепко сжимала огромный, зазубренный кухонный шеф-нож, густо покрытый свежей розовой глазурью. Она подошла к нему и сказав «сюрприз» резким, нечеловечески сильным, смазанным от скорости ударом она вонзила нож Змею прямо между нижних крыльев, точно в основание позвоночника. Змей замер. Его глаза расширились. Затем он театрально, невероятно, до тошноты переигрывая, схватился обеими руками-когтями за свою грудь, словно пытаясь удержать ускользающую жизнь. — О, предательство! Удар в спину! — взвыл он голосом актера погорелого театра, выступающего перед глухонемыми. Он пошатнулся, сметая правым крылом ведра с внутренностями. — Нож в спину от забытого, удаленного из канона арта! Какая ирония судьбы! Какая шекспировская драма! Он тяжело рухнул на одно колено, воздев дрожащие руки-когти к сырому кирпичному потолку. — О, жестокий, бессердечный автор! Проклинаю тебя, J5A4! — проревел Змей, и его могучий голос комично сорвался на визг. — За что ты дал мне такую нелепую, клишированную смерть?! Это же самый заезженный троп! И кто вообще придумывает такие идиотские, непроизносимые никнеймы?! J5A4? Серьезно?! Звучит как номенклатурная модель дешевой китайской точилки для ножей или штрих-код на туалетной бумаге! Ты поплатишься за эту бездарную, низкобюджетную постановку в отзывах! С этими предсмертными словами тело могучего Шестикрылого Змея начало стремительно терять цвет, становясь серым. Чешуя потухла и превратилась в гладкое, мутное, дешевое стекло. По стеклу поползли глубокие, ветвящиеся трещины. — И да, чуть не забыл о своих контрактных обязательствах, — Змей, уже наполовину стеклянный и застывший, с трудом повернул ко мне голову, подмигнул одним глазом и с усилием щелкнул стеклянными когтями. Веревки на моих лодыжках, державшие меня под потолком, мгновенно рассыпались в мелкую серую пыль. — Счастливо оставаться в этом дурдоме, Сомбреро. Не забудь оставить чаевые — прошептал Змей и, как в самой паршивой, дешевой мексиканской мыльной опере, с оглушительным, режущим уши звоном разлетелся на миллионы сверкающих стеклянных осколков. Я рухнул вниз. Моя координация сработала безупречно. Я сгруппировался в падении, перевернулся в воздухе и жестко приземлился на полусогнутые ноги, хотя от удара босыми пятками о холодный бетонный пол у меня клацнули зубы и заныл позвоночник. Я медленно выпрямился, разминая затекшие, ноющие плечи и стряхивая с брюк стеклянную пыль. В подвале повисла густая, звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным капаньем крови с пробитой груди Радуги на пол. Четыре версии Пинки Пай — мясник с тесаком, депрессивная психопатка, обычная дурочка с шариком и с глазурованным ножом — прекратили свои распри. Они медленно, абсолютно синхронно, как механические куклы, повернули головы в мою сторону. Их улыбки растянулись до самых ушей, обнажая неровные, острые зубы. — А теперь... — сладким, безумным голосом пропела Пинки-мясник, медленно поднимая свой тяжелый тесак. — Пора делать кексы из Заместителя! Серое тесто такое эластичное! Я не стал читать им нотации о правилах поведения в подвальных помещениях. Разговоры были нерентабельны. Я просто скользнул сканирующим взглядом по помещению, оценивая доступный арсенал. Мой взгляд упал на обломок толстой, ржавой водопроводной трубы, торчащий из кирпичной кладки. Я подошел к стене, уперся ногой и резким, силовым рывком выдернул трубу вместе со старым вентилем, осыпав на пол крошево кирпича. Труба была тяжелой, холодной, покрытой хлопьями ржавчины и идеально сбалансированной для нанесения тяжелых, тупых черепно-мозговых травм. — Идеальный аргумент в споре с навязчивыми шизофреническими галлюцинациями, — холодно процедил я, перехватывая трубу поудобнее, как бейсбольную биту, и принимая устойчивую стойку. Пинкамина бросилась первой, издав глухой, утробный рык. Она бежала по прямой, размахивая руками. Я не стал уклоняться или выполнять пируэты. Это была не эпическая битва, это была санитарная зачистка помещения. Рассчитав траекторию и скорость ее сближения, я сделал короткий, экономный шаг в сторону и с короткого замаха, вкладывая вес корпуса, опустил водопроводную трубу ей точно на затылок. Раздался влажный звук лопнувшего переспелого арбуза. Она рухнула на бетонный пол, не издав ни звука, и мгновенно, без крови, растворилась в облаке дешевых розовых блесток. — Одна минус. Коэффициент угрозы снижен на двадцать пять процентов, — сухо констатировал я, стряхивая блестки с трубы. Пинки-Сюрприз, используя стеллажи, прыгнула на меня сверху, целясь зазубренным ножом мне в шею. Я резко поднял трубу, выставляя жесткий блок. Металл со звоном звякнул о металл, высекая искры. Не давая ей опомниться, я перехватил ее запястье свободной рукой, с силой выкрутил сустав, заставив с визгом выронить нож, а затем коротким, жестким ударом колена в живот впечатал ее в кирпичную стену. Очередной взрыв конфетти — и она исчезла, оставив после себя лишь запах ванили. Две оставшиеся Пинки — мясник и обычная — переглянулись и с истошным визгом бросились на меня одновременно с двух сторон Я работал ржавой трубой методично, как метроном. Удар по коленям сбивает баланс, жесткий блок тесака, колющий тычок концом трубы в солнечное сплетение, размашистый, глухой удар по голове. Через полторы часа подвал был абсолютно чист. Только розовые блестки медленно оседали на лужи крови, смешиваясь со стеклянной крошкой. Я перешагнул через останки Шестикрылого Змея, тяжело дыша, подошел к хлипкой деревянной двери, ведущей наверх, и с размаху, не утруждая себя поисками ручки, вышиб ее ногой, срывая с ржавых петель. Я поднялся по скрипучей, гнилой деревянной лестнице, намертво сжимая в руке окровавленную трубу, готовый разнести вдребезги череп любого, кто встанет на моем пути. Мой уровень административного терпения пробил дно Марианской впадины и стремительно бурил земную кору по направлению к ядру. Я выбил вторую дверь на верхнем этаже и ворвался в помещение. Яркий, теплый, слепящий солнечный свет ударил по привыкшим к полумраку глазам. Резко, до тошноты сладко запахло корицей, свежей выпечкой, ванилью и топленым молоком. Я стоял посреди кафе «Сахарный Уголок». Помещение было безупречно чистым, светлым, выдержанным в тошнотворно-пастельных, розовых тонах. На стеклянных витринах аккуратными рядами лежали свежие пирожные, эклеры и кексы. За круглым, красиво сервированным кружевной скатертью столом сидели абсолютно нормальная, чистая Пинки Пай, аккуратно причесанная Флаттершай и Радуга Дэш, на груди которой не было ни малейшего следа от арматуры, а на лице играла беспечная улыбка. Они чинно, оттопырив мизинчики, пили чай из тонких фарфоровых чашек, изящно прикусывая розовыми макарунами. А над ними, с ослепительно белоснежным полотенцем, перекинутым через согнутую руку, одетый в идеальный, строгий, выглаженный черный костюм официанта с бабочкой, стоял Дискорд. Он грациозно, с обходительной, профессиональной улыбкой наливал ароматный чай в чашку Флаттершай из изящного серебряного заварника. Услышав грохот выбитой двери, все четверо синхронно повернули головы и уставились на меня. На меня — полуголого мужика, густо измазанного чужой кровью и розовыми блестками, с надписью маркером на груди «НА ФАРШ», тяжело дышащего, со вздувшимися венами на шее и сжимающего в руке окровавленную, ржавую водопроводную трубу. Дискорд аккуратно, без единого лишнего звука поставил заварник на стол. Он медленно выпрямился, поправил свою идеальную бабочку и повернулся ко мне. Его разноцветные глаза лукаво и абсолютно безумно блеснули. — О, Сомбрик! — радостно, с искренним воодушевлением воскликнул он, разводя руками, словно приветствуя дорогого гостя. — Вы как раз вовремя! Как вам наша иммерсивная пьеса? Первый акт в подвале был немного затянут, согласен, этот Змей жутко переигрывает и тянет одеяло на себя, но зато какой экшен в финале, а?! Вы оценили тонкие отсылки к фанатскому творчеству? Вы почувствовали этот катарсис, избивая трубой страхи? Желаете чашечку чая с бергамотом для успокоения нервов? Моя рука, сжимающая трубу, медленно опустилась. Я молча смотрел на этого ухмыляющегося, всемогущего божка в костюме официанта. Я перевел взгляд на этих невинно моргающих, жующих эклеры девиц. Мой мозг. Мой идеальный, бюрократический, педантичный, выверенный ГОСТами мозг просто отказался обрабатывать эту запредельную степень сюрреалистического, издевательского абсурда. Защитная броня из параграфов и отчетов треснула. И наружу, сметая все барьеры, вырвался человек. Я сделал глубокий, долгий вдох, набирая полную грудь воздуха, пропитанного запахом ванили. — Пошел ты нахер, ящер-переросток! — заорал я на все кафе так громко, что зазвенели стекла в витринах, чашки подпрыгнули на блюдцах, а Флаттершай с тонким писком мгновенно залезла под стол. Я с силой отбросил ржавую трубу в сторону. Она с оглушительным металлическим грохотом покатилась по чистому кафефелю, оставляя кровавый след. — Пошли вы все нахуй со своими кексами, космическими змеями, ржавыми арматурами, безумными кроссоверами и чаепитиями! — ревел я, надвигаясь на опешившего Дискорда. — Я администратор, твою мать! Я Директор учебного заведения! Я не подопытная крыса в твоем больном, галлюциногенном, кислотном квест-руме! Я работаю по четырнадцать часов в сутки! Я спасаю бюджет этой проклятой школы от полного краха, пока вы тут страдаете херней! И всё, чего я, блять, хочу в этой никчемной жизни — это просто, мать вашу, НОРМАЛЬНО ВЫСПАТЬСЯ! ВОСЕМЬ! ЧАСОВ! НЕПРЕРЫВНОГО! СНА! Без бензопил, без расчлененки, без четвертованных девчонок и без твоих дурацких ироничных сценариев! Отвали от моего подсознания! ВЫПИШИ МНЕ ШТРАФ И ОТВАЛИ! Я выдохся. Моя обнаженная грудь с дурацкой надписью тяжело вздымалась. Горло саднило от крика. Я стоял и тяжело дышал, сжимая кулаки, глядя на ошеломленного, застывшего Дискорда. Он медленно, очень медленно закрыл приоткрытый рот. Он засунул руку в карман своего безупречного фартука, достал оттуда маленький блокнот и шариковую ручку. С абсолютно серьезным, профессиональным, профессорским видом он посмотрел в свой список. — Так-с, посмотрим... Выведение объекта из зоны эмоционального комфорта — галочка. Сломанная бюрократическая броня — галочка. Искренний, матерный, очищающий катарсис и публичная вербализация подавленных потребностей — жирная галочка! — он радостно, с чувством выполненного долга щелкнул ручкой и спрятал блокнот. — Сеанс шоковой психотерапии прошел абсолютно успешно! Пациент осознал свои истинные желания и снял блоки! Можете не благодарить за счет заведения! Он широко, издевательски улыбнулся своей фирменной улыбкой и звонко щелкнул пальцами. Прямо над моей головой из ниоткуда, из воздуха, материализовалась гигантская, тяжелая дубовая, просмоленная бочка из-под вина. Прежде чем я успел сказать хотя бы слово или уклониться, бочка рухнула прямо на меня, накрыв меня с головой до самого пола. Внутри было абсолютно темно, и густо пахло старым вином и сырой древесиной. — Спокойной ночи, Заместитель! Приятных сновидений об экселевских таблицах! — приглушенно донесся веселый голос Дискорда снаружи. И мир снова, с облегчением, исчез.

***

Я резко открыл глаза. Никаких бочек. Никаких темных подвалов. Никакого запаха крови или ванили. Я лежал в своей собственной постели, в своей спальне в особняке. Светлые, теплые лучи утреннего солнца пробивались сквозь щели в горизонтальных жалюзи, рисуя ровные, строгие геометрические полосы на гладкой стене. Я лежал абсолютно неподвижно минут пять, прислушиваясь к своему организму. Пульс был ровным, 60 ударов в минуту. Дыхание спокойным. Я опустил взгляд на свою грудь. Чистая, серая кожа. Никаких надписей маркером. Никаких веревок на лодыжках. Я медленно, с легким хрустом в шее, повернул голову к прикроватной тумбочке. Цифровые электронные часы показывали ровно 08:00 утра. Понедельник. Начало новой, долгой рабочей недели. Сегодня по моему расписанию, утвержденному еще в пятницу, у меня было: двухчасовое совещание по поводу жесткого урезания бюджета на флористику, внеплановая проверка санитарного состояния столовой (опять) и комиссионная инспекция системы пожаротушения в западном крыле. Я долго смотрел на светящиеся цифры часов. Потом перевел тяжелый взгляд на идеально выглаженный, скучный серый костюм-тройку, аккуратно висящий на спинке стула. Я глубоко, с искренним чувством вздохнул, собирая в этот вздох всю накопившуюся экзистенциальную усталость. — Да пошло оно всё к черту, — громко, четко и с абсолютным осознанием своих действий произнес я в пустой комнате. Затем я натянул теплое одеяло на самую голову, отвернулся к стене, свернулся калачиком и закрыл глаза. Сегодня Сомбра не будет спасать бюджеты. Он будет просто спать. И горе тому богу хаоса, демону или директору, который посмеет меня сегодня разбудить.