Наследие тишины

Обратный путь к отелю казался Гермионе переходом сквозь толщу мутной воды; звуки города – шарканье подошв по влажному асфальту, отдалённые гудки клаксонов, приглушённый смех из открытых дверей кафе – доносились до неё словно через слой ваты. Её ладонь всё ещё горела от прикосновения к руке Беллатрикс, и это фантомное тепло было единственным, что удерживало строй её мыслей в вертикальном положении, не давая сознанию соскользнуть в ту серую бездну, которую они только что запечатали в подвале библиотеки. В её груди, точно застрявший осколок, лихорадило чужое присутствие. Гермиона прислушивалась к этой дрожи с растущим страхом: она уже не могла разобрать, где кончается этот яростный гул и начинается её собственный пульс. Беллатрикс шла рядом, прижимая к носу платок, на котором расплывались алые пятна крови, и её походка, обычно резкая и угловатая, теперь стала какой-то сомнамбулической и беззащитной. Она больше не иронизировала, не пыталась задеть Гермиону едким словом, она просто существовала в этом пространстве, физически ощутимая и до предела изможденная, и Грейнджер ловила себя на том, что пытается выхватить взглядом тонкую полоску кожи над воротником плаща Беллатрикс. Там, на чересчур светлой коже шеи, пульсировала жилка, и для Гермионы её ритмичный трепет казался самым опасным и непредсказуемым объектом для исследования во всем Париже. *** — Тебе нужно умыться, — сказала Гермиона; её голос в полумраке номера прозвучал неожиданно глубоко, лишившись привычной покровительской интонации. Беллатрикс не ответила; она стояла посреди комнаты, опустив руки вдоль тела, пока окровавленный платок не выскользнул из её пальцев, мягко приземлившись на ковёр. Она заторможенно подняла голову, и в слабом свете, проникающем снаружи, её глаза казались двумя провалами в никуда, в которых всё ещё отражались тени из подвала библиотеки. — Оно не уходит, Грейнджер, — прошептала Беллатрикс почти по-детски растерянно, так, что у Гермионы перехватило дыхание. — Твой порядок... он впитался в меня, как яд. Я слышу твои мысли, я чувствую, как ты боишься этой тишины, и это... Нет, я не хочу это слышать. Лучше верни меня в Азкабан. Она сделала шаг к Гермионе, преодолевая то небольшое расстояние, которое ещё разделяло их, и Грейнджер почувствовала, как по её телу прошла волна жара, за которой последовал резкий, ледяной озноб. Беллатрикс протянула руку и коснулась плеча Гермионы в судорожной попытке найти опору в чём-то осязаемом и реальном после того, как реальность едва не рассыпалась у неё в руках. Её пальцы были холодными и влажными, но под ними кожа Грейнджер отозвалась такой острой вспышкой чувствительности, что та невольно вздрогнула. — Ты сама виновата, — выдохнула Гермиона, не пытаясь отстраниться, а напротив, бессознательно подаваясь навстречу этому холодному касанию. — Ты сама сказала, что нам нужно... действовать вместе. — Я не знала, что у тебя внутри так пусто, — Беллатрикс подалась вперед, и её лицо оказалось в сантиметрах от лица Гермионы, так что запах крови и сырости стал почти невыносимым. — Столько правил, столько границ... и ни одной живой искры, пока я не коснулась тебя. Ты – как сухая трава, Грейнджер. Достаточно одного слова, чтобы ты вспыхнула. Гермиона почувствовала, как её пальцы сами собой находят пуговицы на шёлковой блузке Беллатрикс, действуя помимо её воли, подчиняясь какому-то древнему, биологическому импульсу, который был сильнее любого министерского контракта. Она расстегнула верхнюю пуговицу, затем вторую – медленно, точно, сосредотачиваясь на тактильном ощущении ткани и тепла, исходящего от кожи под ней. Для Гермионы этот импульсивный поступок стал безрассудной инвентаризацией своих собственных ощущений – проверкой границ телесности, наивной попыткой понять, где заканчивается ужас пережитого и начинается нечто иное, ещё не имеющее определения. Беллатрикс резко выдохнула, когда пальцы Гермионы коснулись впадинки между её ключицами, и её руки, до этого бессильно висевшие вдоль тела, внезапно взметнулись вверх, вплетаясь в волосы Гермионы, притягивая её голову ближе. Это было больно, но эта боль была необходимой, она возвращала ощущение реальности, вытесняя призрачные тени библиотеки. Они столкнулись губами, сминая их в яростном, болезненном порыве. Это походило на схватку за выживание: в их близости пробуждался дикий голод, а нежность вытеснило оглушительное, сводящее с ума отчаяние. Гермиона чувствовала на языке вкус железа и соли, она ощущала, как острые зубы Беллатрикс прикусывают её нижнюю губу, отозваясь в её теле резким, пульсирующим током. Они повалились на одну из кроватей, комкая покрывало и не обращая внимания на то, как браслеты на их запястьях скрежещут от трения, впиваясь в кожу и издавая тонкий, жалобный звон. В этой тесноте, в запахе чужого пота и шёлка, Гермиона внезапно осознала, что она больше не боится Беллатрикс; она боялась того, как легко её собственное тело предает всё, во что она верила, откликаясь на каждое движение этой сломленной, безумной женщины. Беллатрикс прижималась к ней всем телом, её движения были неровными, лихорадочными, она словно пыталась пробиться сквозь кожу Гермионы, чтобы добраться до того ледяного спокойствия, которое так её раздражало. Гермиона чувствовала под ладонями острые ребра Беллатрикс, её сухую, почти прозрачную кожу, по которой пробегали мелкие судороги; она проклинала себя за то, что в этом физическом несовершенстве было столько правды, сколько она никогда не находила в своих исследованиях. Она вела рукой вниз, по бедру Беллатрикс, отмечая каждый шрам, каждую неровность, фиксируя детали с педантичной методичностью, с которой она раньше описывала магические аномалии, за тем лишь исключением, что теперь эта фиксация не давала ей защиты, лишь глубже затягивая в этот водоворот из плоти и прерывистого дыхания. — Скажи это, — прохрипела Беллатрикс ей в самое ухо; и её голос вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Скажи, что тебе это нужно. Что твой порядок – это просто ширма для этого голода. Вместо ответа Гермиона лишь сильнее прижала Беллатрикс к себе, чувствуя, как границы между «я» и «она» окончательно размываются в этом крошечном номере парижского отеля. Министерский надзор и тревога перед аномалиями отхлынули, обнажив пустой берег её сознания. И тут же его накрыло волной физического присутствия – порывистого, удушливого и настолько настоящего, что на фоне этого наваждения весь остальной мир казался простой картонной декорацией. Когда спустя долгое время они замерли, переплетясь ногами в беспорядке простыней, Гермиона лежала, глядя на полоску света на потолке, и слушала, как её пульс постепенно замедляется. Беллатрикс уснула, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, и дыхание её теперь было ровным и глубоким, позабывшим о недавней лихорадочной прерывистости. Гермиона, повинуясь неизвестной логике, провела пальцами по её волосам, отмечая их жёсткость и спутанность, и пообещала себе не пытаться анализировать происходящее. Сейчас она решила просто запомнить этот час: температуру воздуха в комнате, тяжесть чужого тела на своей груди и затишье в мыслях, которые хотя бы на час обещали не роиться в её голове.