Созидание

      Ветер сегодня был ворчливый, как вредный старик, что докучает всем и всюду. Почему именно ворчливый? Не знаю. Я так почувствовала. Закрыла глаза, отложила в сторону кисть и вдохнула полной грудью, прислушиваясь к звукам вокруг. Руки почти что обыденно ныли от усталости: привыкнуть к тяжелым тренировкам оказалось легче, чем я думала, когда впервые увидела техникум изнутри.       Киотский магический техникум. Или Киотская школа магов — так звучало гораздо правдоподобнее, с учетом того, какого возраста здесь были ученики.       Я вступила в нее два месяца назад, успев перед этим пожить обычную, человеческую жизнь, пусть магия и всегда шла со мной рука об руку — а как иначе, если твои родители — тоже маги? Никаких громких имен, никакого наследия и родовых проклятий — или что там объединяло учеников нашей школы? Я, знаете, не старалась вникать в эти сложные термины из нудных старых книг. Сыта ими по горло с детства благодаря набожной матери.       Ветер погнал в мою сторону сухие листья. Я поморщилась от легкого запаха сырости, который последовал за прохладным дуновением, и опустила с макушки очки, чтобы защитить глаза от пыли. Погода совсем не радовала.       — Юри!       Голос Утахиме-сенсей вернул меня обратно в реальность. Как бы я ни старалась избегать учебы, она все равно меня настигала в лице этой суровой, но справедливой женщины. Я устало улыбнулась — перемена закончилась слишком быстро, а в таком умиротворенном месте время летело неумолимо.       — Юри, — повторила сенсей, подойдя ко мне, на что я лишь лениво потянулась и вновь взялась за кисть.       — Я не прохлаждаюсь, Утахиме-сенсей, просто чуть-чуть отдохнула.       — Как же, — провести эту женщину было сложно, но не то что бы я прилагала для этого усилия. — Тебе позволили пропускать общеобразовательные занятия, но, если бы тебя хоть немного интересовало расписание, ты бы увидела, что опаздываешь на Основы устройства магического общества. Два месяца, Юри, ты пришла к нам совсем недавно и думаешь, что все обучение заканчивается на практических занятиях?       — Вы же знаете, я из обычной семьи, — от колючего чувства вины за свое поведение мне захотелось отвернуться. — Практика очень важна для моей проклятой техники.       — А для хорошего мага важна теория. Тебе предстоит жить в этом мире и следовать его правилам.       Правила… Законы, советы, указания — я бы верила в их фундаментальность и непреложность, если бы родилась в семье, подобной Зенин или Камо, но правда была в том, что я родилась у клинического психолога с особым даром и механика, умевшего видеть людские души. Ни гроша они не заработали, как настоящие маги, знать не знали о том, что мир куда больше и опаснее, чем кажется на первый взгляд. Они обладали проклятыми техниками, даже научились сами их контролировать, но вот в чем парадокс: Старейшины не слишком уж следят за своим же миром и не стремятся взять под контроль каждого мага.       Так что… я давно рассудила, что правила — лишь закорючки на бумаге, и никто им не следовал так отчаянно, как этому учили в Киотском техникуме.       — Я понимаю, для тебя здесь все непривычно, — Утахиме-сенсей смягчилась. Подошла ближе, осторожно положила руку мне на плечо и внимательно посмотрела в глаза, будто бы видела меня насквозь. — Родителям так и не позвонила?       А вот, в чем был очередной парадокс: моя мать прекрасно знала о существовании Старейшин, магических кланов и целого пласта мира, к которому наша семья должна была относиться, но она предпочла не связывать свою жизнь с тем, что очень быстро начала презирать. Насилие, проклятия, смерти и кровь — она видела в работе настоящих магов только это, имела свои особые взгляды на добро и зло, из-за чего стала опекать меня с особым усилием. Каково было мнение отца? В общем-то, у него не было мнения на этот счет, он предпочел верить матери, ведь сам был довольно слабым магом. Он не рвался на защиту людей и не представлял из себя какой-то ценный актив для Сильных мира сего, так что его мнение ничего бы и не изменило.       Отступники, слабаки — мы были не нужны этому миру, и о нас никто не вспоминал. Так что мама считала настоящими магами нас. Себя и меня. Обучала с детства, связывала все с религией, четко разделяя на плохое и хорошее. Насилие — плохо, помощь людям — хорошо. Если тебя ударили, то подставь другую щеку и все в этом духе. Долгое время я верила ей, считала своим кумиром, превозносила ее, как святую. До определенного возраста.       — Вы хотите встретить на пороге школы сумасшедшую шаманку? Им лучше не знать, не сейчас.       Утахиме-сенсей хотела бы мне как-то помочь, но она понимала — мне это не нужно. Зачем нужны слова, если они не способны ничего изменить? Она поджала губы, будто собиралась улыбнуться и вовремя осеклась. Медленно убрала руку, вкрадчиво продолжая смотреть мне в глаза, а я не отводила взгляд, решившая для себя, что хотя бы с сенсеем буду честной, раз первый и единственный сенсей в моей жизни предал мое доверие по своей же глупости. Или наоборот от большого ума. Дурой свою маму я назвать не могла, но ее решение скрыть правду о мире по-прежнему меня злило.       — Если надеялась, что я прощу тебе этот пропуск, то зря. Марш на занятие, после обеда жду у себя.       Здравая дисциплина — вот, что было главным для Утахиме-сенсей. Ее педагогический подход всегда сводился к послушанию, а за смирением и принятием следовала закономерная похвала, но не слишком щедрая, чтобы не разбаловать. У нее прекрасно получалось чередовать строгость и заботу. Хотя, для этой женщины, эти понятия значили одно и то же.       — Слушаюсь, Утахиме-сенсей, — я низко поклонилась, принимая справедливый выговор за свою беспечность.       Не скажу, что у меня были проблемы с дисциплиной. Стараниями матери до подросткового возраста я ходила по струночке и внимала каждому ее слову. Иногда шалила — куда без этого, все мы были детьми. Но, знаете, когда вам с ранних лет твердят о том, что врать — это плохо, запрещают то, что кажется совершенно обычным для всех сверстников и осуждают ваши тайные пристрастия, вы начинаете учиться лгать с особым упорством и преуспеваете в этом навыке.       Наказания я не боялась. Утахиме-сенсей нечем было меня напугать, не справедливости ведь бояться? Я поспешила на урок, надеясь, что приду на последние десять минут. На меня и так странно поглядывали остальные ученики, потому что я старше и пропускаю общеобразовательные занятия, еще и свалилась, как снег на голову, в сентябре, прямо после летних каникул и посреди учебного года. Мне же нужно было время, чтобы отчислиться из художественной академии. Увы, по первому желанию я не могла изменить всю свою привычную жизнь, так что недоверие и предвзятое отношение — очень даже ожидаемо.       В один день розовые очки, надетые на меня матерью, с грохотом треснули, когда я решила дать волю себе настоящей. И тогда плоские изъяснения про добро и зло стали мне резать слух, лекции про религию и магию, как дар божий — вызывать гнев, а запреты на самооборону от проклятий перестали для меня иметь значение.       Конечно, и я, и мама и папа — все мы видели проклятия, которыми кишел мир людей. Но называли мы их «демоны», а право сражаться с ними было только у «ангелов», и если человек страдал от недуга, вызванного нечистым, то мы не избавляли его от тяжелой ноши, а «исцеляли душу», ведь человек должен был сам найти в себе силы отбросить пагубное влияние «демона».       Я довольно быстро стала понимать, что не все люди на это способны. Кто-то действительно просто не мог избавиться от проклятья за спиной. Потому что сила — не дар Божий, магия либо есть, либо нет, это лишь случайная мутация генов, произошедшая когда-то очень давно с людьми.       Кисть в руке придавала мне уверенности. Никогда бы не подумала, что чтобы начать дышать полной грудью, мне придется жестко отбросить прошлое и оборвать все связи. Еще два года назад я едва заставляла себя встать с кровати, не могла рисовать и почти потеряла связь с собственной силой, а теперь… Меня окружают маги. Искусство и сила сплелись в симбиоз чего-то нового, чему учителя на лекциях дали название — проклятая техника.       В моих руках вскоре стали рождаться такие шедевры, какие и не снились мне-школьнице с грустными глазами, пачкающей тетради шариковой ручкой. Они стали оживать. Пытались и раньше — я чувствовала это, видела движение энергии в своих творениях, но не могла вдохнуть в них жизнь. Проклятая кисть смогла — ее сделали специально для меня уже спустя пару недель после вступления. Каждый мазок с ней — кипящая сила, каждый смелый взмах — существо с частичкой моего разума. Мир стал красками, воздух вокруг, пространство я стала чувствовать и осязать, как если бы макала кончики пальцев в слегка загустевшую от краски воду. И тогда образ, преследовавший меня с детства, я смогла воссоздать в реальности.       Хастур. Такое имя я дала ему — золотому аисту из моих снов. В шестнадцать мне это казалось очень остроумно, в то время я была без ума от мифов Ктулху и любила копаться в разных теориях, касательно загадочных фигур без имен и точных описаний, но присутствовавших тонкой сюжетной нитью во всех рассказах и повестях.       Я подняла голову, щурясь от яркого солнца. В небе можно было разглядеть золотистую точку, которая медленно увеличивалась, будто спускалась вниз. Вскоре я могла различить в общей массе крылья и тонкую изящную шейку, но первее я почувствовала веяние своей проклятой энергии, которая обрела плоть в виде Хастура. Он опустился рядом со мной, чуть меньше настоящей птицы размером, и довольно встрепенулся, раззадоренный полетом.       — Привет, красавец. Где побывал на этот раз?       Хастур был первым, кого я создала с помощью проклятой кисти. После него не было никого настолько детального и настоящего. Я и не стремилась повторить свой шедевр, точно зная: он такой один. Новые образы были нестабильные, быстро теряли форму, и контролировать их было настолько сложно, что после двух-трех небрежно написанных голубей или крыс у меня начинала болеть голова. Хастура же я могла без усилий повторить, стоило ему потерять форму. Он мог подолгу существовать далеко от меня и иногда служил мне глазами и ушами. Утахиме-сенсей сказала, что он — воплощение моей проклятой энергии. Хастур родился вместе со мной и существовал, как часть моей души, пока я не нашла способ выпустить его наружу.       Пусть так, я не спорила. Мне казалось, что он появился в моей жизни совсем не в детстве, и я видела его раньше, еще до того, как смогла воссоздать кистью, но взрослому магу, наверное, виднее, откуда взялось это пернатое создание.       Хастур слегка наклонил голову, щелкнул клювом, и я почувствовала, что ему нужно было уйти. Поддерживать форму тяжело для нас обоих, но я знала — он исчезает ненадолго. Мои пальцы коснулись его золотистых перышек, чуть зарылись в них с нежностью. Я улыбнулась ему. Грустно, но с любовью, ведь каждое расставание было сложным, у меня не было никого, кроме него, и, глядя на Хастура, я чувствовала себя самым счастливым ребенком в мире, чьи детские рисунки ожили и стали настоящими друзьями. Каждый мечтал о том, чтобы воображаемые друзья стали настоящими, я — не исключение, потому так сильно им дорожила.       — Я стану сильнее, и тогда тебе не придется уходить, обещаю, — шепотом поклялась я. Хастур словно ждал этих слов. Моргнул, ласково ткнул меня клювом в плечо и медленно растворился в воздухе, оставив после себя только золотистые разводы и парочку бледнеющих перьев.       — Тогда придется долго и упорно учиться, — послышалось со стороны.       Я вздрогнула, покрепче сжав в руке кисть. Голос был мне незнаком. Задорный, чуть-чуть насмешливый. Посреди узкой каменной дорожки, прямо напротив меня, стоял высокий мужчина в простой форме магов. Его глаза, что странно, скрывала черная повязка, довольно плотно прилегающая к лицу, и из-за нее его белоснежные волосы стояли торчком. Он держался прямо, я бы сказала гордо, и его взгляд кожей ощущался даже сквозь черную повязку.       — Ты — новенькая ученица? — с интересом спросил он, подойдя чуть ближе. — Как зовут?       — А вы — учитель из Токийского отделения? — я не любила, когда в мое личное пространство кто-то нагло врывался, и тем более ненавидела что-то о себе рассказывать незнакомцам, поэтому привыкла в таких случаях отвечать вопросом на вопрос.       — Ве-е-ерно, — с ухмылкой протянул он. — Какая ты недоверчивая. Я что, так страшно выгляжу? — он театрально состроил гримасу обиды, отчего мне стало совсем чуть-чуть смешно.       Уголки моих губ дрогнули в улыбке. Я сложила руки на груди, слегка прищурилась, будто изучаю его, и подошла на два шага вперед.       — С этой странной маской — да.       Незнакомец положил руку на сердце и притворно ахнул, будто бы очень сильно обиделся на мое замечание, а затем весело рассмеялся.       — Рад бы ее снять, но тогда возникнут некоторые неудобства, — загадочно ответил он. — Так как тебя зовут, или это великая тайна?       Тогда я подумала — он хотел узнать, не появился ли в каком-либо клане очередной отпрыск или дальний родственник, потому что в техникуме редко учились случайные личности, но обо мне он совершенно точно ничего не слышал и не знал, хотя его взгляд вытащил из глубин моей души каждый секрет, каждую тайну, которые я сама о себе не знала. Он видел Хастура, видел, как вместе с ним кипела внутри моя живая и непокорная, будто горная река, энергия, так и норовя излиться наружу, на всеобщее обозрение.       — Юри Кусурибукуро.       — Занятно… — он подошел еще ближе, оказавшись на расстоянии вытянутой руки от меня. Нагнулся и стал беспардонно разглядывать, ища во мне что-то одному ему известное. От его взгляда под повязкой мне стало неуютно, захотелось накинуть что-то на плечи, укутаться в свою форму техникума, и в этот момент я пожалела, что часто не носила куртку, предпочитая юбку или брюки. В серой футболке на голое тело я себя чувствовала так, будто стояла перед ним и вовсе без одежды.       — И что вам «занятно»? Как-то это невежливо — пристально разглядывать ученика.       Возможно, правильно было бы отступить. Потупить взгляд, пробормотать что-то невнятное и убежать на занятие, оставив этого странного сенсея наедине со своей загадочностью, но я наоборот сделала еще один шаг вперед. С вызовом смотрела на него снизу вверх, будучи чуть выше плеча мужчины. Его молчание в ответ побудило меня поддаться на провокацию, что-то в его взгляде сквозь маску будто бы говорило: не бойся, я просто шучу.       — Да вот думаю, зачем ты здесь, Ю-ри, — он проговорил мое имя по слогам, не переставая обворожительно ухмыляться. — Новые лица среди магов — это всегда интересно.       — Зачем? За тем же, зачем и остальные, — я пожала плечами, успев привыкнуть к ощущению его тяжелого взгляда на себе. Мои пальцы немного нервно сжали древко кисти — наверняка это не укрылось от мужчины, я чувствовала, что не укрылось.       — Ну не-е-ет, это скучно, Юри, — он не переставал обращаться ко мне, будто нарочно продолжая провоцировать с непонятной для меня целью. — В чем твоя мотивация?       И, надо сказать, провокация работала. Я не боялась его, этот диалог разжигал внутри интерес, в чем не преуспел ни один другой сенсей в Киотском техникуме. Мне задавали этот вопрос один раз — директор, и ответ его не устроил. Я поняла это по его суровым глазам. Сам-то он согласился, важно кивнул и буднично пробасил: добро пожаловать в Киотский магический техникум, Юри Кусурибукуро, но я знала, что-то ему не понравилось в моей уверенности.       Теперь же, когда другой маг вновь спрашивал меня об этом, я захотела попробовать ответить также честно, как и в первый раз. Честность вообще вещь сложная, но важная, с людьми она работает, порой, похлеще, чем проклятые техники. Под этим осязаемым цепким взглядом я была уверена, что обязана пойти навстречу безобидному интересу. Меня ведь уже приняли, хуже точно не будет. Тем более, он из столичного отделения, а, значит, мне точно ничего не грозит.       А еще мне казалось, что он отчаянно ждал этой честности, когда увидел во мне что-то незримое и вцепился в это видение, желая убедиться в своей правоте. Он будто бы знал мой ответ, но терпеливо ждал его.       — Я хочу сделать этот мир еще красивее, сенсей, — моя кисть описала несколько воздушных пассов, и из-под ее заостренного кончика родилась белая птичка, сотканная из моей проклятой энергии. — Вот, в чем моя мотивация.       Я не побоялась продемонстрировать перед ним свою пока что слабую технику, отчетливо понимая: этот человек видит больше и глубже, чем остальные, и небрежная форма моей силы не смутит его. Мне хотелось верить, что этот человек не зря прятал свои глаза, и я не просто так чувствовала, как он изучает меня. Там, за темной тканью, скрывалось что-то могущественное, иначе я не могла объяснить ту давящую силу, исходящую от него.       — Тогда тебе стоило стать художником, — беззаботно и с легким укором ответил мне он.       — Разве маг не может быть художником? — я улыбнулась, позволив птичке вспорхнуть в небо, и там она тут же распалась на несколько тоненьких лепестков, оставив о себе лишь напоминание. — Нет холста необъятнее, чем весь мир, и я хочу оставить свой след на нем.       Сенсей не сразу ответил. Он долго смотрел в то место, где исчезла птичка, и его лицо лишь на мгновение стало серьезным. Я мельком заметила эту перемену, смутилась — может, мое откровение было глупым, я разочаровала его слабой техникой? Да, она далека от идеала, но ведь это и не мой лимит, лишь баловство. Неужели его проникновенный взгляд не понял этого? Я ошиблась — вот, о чем я думала в тот момент. Мне действительно не рады в мире магов.       — Знаешь, Юри, — задумчиво начал он. — Я бы хотел увидеть мир, в котором хозяйничает такой художник, как ты.       И тогда все мои сомнения разбились на сотни крохотных осколков. Я замерла, перестав дышать, все еще не верила в то, что услышала. Он понял. Он принял ту форму мировоззрения, в которой я воспринимала магов и свое место в мире. Он увидел меня.       — Годжо Сатору, — маг приподнял край своей маски, и его глаза, глубокие, голубые и искрящиеся, как драгоценные камни, игриво смотрели на меня. Его тайна стала для меня явью и ответным откровением — этот взгляд действительно видел все. — Мое имя, — добавил он, улыбаясь. Без издевки, без предвзятости, с чистым задором, будто встретил того, кто достойно повелся на его провокацию. — Сумеешь не разочаровать меня, Юри Кусурибукуро?