СВЕТ В ОКНЕ НАПРОТИВ

***

      Мне не сразу удалось успокоить Ханыля, несмотря на то, что ребёнок не впервые становился свидетелем подобных, совсем не детских сцен, но на этот раз он увидел и услышал куда больше, чем раньше, и это отразилось в его взгляде — испуганном, напряжённом, слишком взрослом для такого возраста. Я пыталась всё ему объяснить, подбирая слова как можно осторожнее, сглаживая острые углы, и пускай почти каждое из них было ложью, мне не хотелось внедрять в его сердце ненависть к матери, которая изначально так и не смогла стать для него настоящей. Он с трудом уснул ближе к обеду, долго ворочался, тихо всхлипывал, цеплялся за край одеяла, словно боялся снова открыть глаза и увидеть то, что произошло, и даже когда наконец провалился в сон, тот был тревожным и беспокойным, с редкими подёргиваниями и сдавленным дыханием. Я прекрасно понимала, какое сильное потрясение это было для него — для маленького ребёнка, который за свои почти четыре года уже пережил и повидал больше, чем иной взрослый за всю жизнь. Сидя на краю кровати, я медленно поглаживала его по животику, стараясь успокоить хотя бы во сне, и тихо напевала знакомую детскую песенку, почти шёпотом, боясь нарушить эту хрупкую тишину. Я и не заметила, как мой голос начал подрагивать, как слова стали путаться, а в глазах постепенно скапливалась влага, пока первые слёзы не скатились по щекам. В этот момент, когда я осталась наедине с тишиной этой маленькой комнаты, наполненной лишь едва слышным детским дыханием, у меня больше не осталось сил держаться. Боль, обида и накопившееся за всё это время отчаяние накрыли с головой, и я тихо заплакала, прикрыв ладонями лицо, будто кто-то мог увидеть мои слёзы и осудить за эту слабость. Мысли о Миран, о том, что произошло сегодня, и о том пугающем «завтра», которое несло в себе ещё больше неизвестности, разрывали сердце изнутри. Каждый раз, когда в моей жизни появлялась хотя бы крошечная причина улыбнуться, почувствовать хоть намёк на спокойствие, за этим неизменно следовала тьма, будто кто-то намеренно не позволял мне удержать это чувство. Я снова и снова задавалась одним и тем же вопросом: за что? Почему я не могу просто быть счастливой? Почему этому маленькому ребёнку, который ничего не сделал, приходится проходить через такие испытания с самого начала своей жизни? И, как и прежде, ответа не находилось. Я плакала до тех пор, пока просто не поняла, что слёз больше не осталось, будто всё внутри уже выгорело, оставив после себя лишь пустоту и тяжесть. Потупив взгляд в окно напротив, за которым мягко поблёскивало тёплое солнце, словно насмешка над тем, что творилось внутри меня, я невольно вспомнила о Минхо — его лицо, его глаза, в которых пряталась сдержанная, почти незаметная печаль. Мне казалось, что наши непростые судьбы начали постепенно сближать нас, будто мы нашли друг в друге что-то общее, но сегодня всё рухнуло в одно мгновение, рассыпалось от нескольких слов Миран, и между нами будто снова выросла высокая, холодная стена, к которой невозможно было даже подойти. Как смотреть ему в глаза? Что сказать, если мы снова встретимся, после всего, что произошло, после его слов, которые до сих пор не отпускали мои мысли и звучали в голове слишком отчётливо… «Я не убивал его». Эти слова не давали мне покоя. Я не могла понять, что чувствую — облегчение или, наоборот, ещё большую тяжесть. Возможно, он сказал это лишь для того, чтобы не напугать ребёнка, чтобы защитить его от лишнего страха, но я видела его взгляд, и в нём было нечто большее, чем простая попытка оправдаться — в нём была правда, от которой невозможно было отмахнуться. Я сжала пальцами края футболки и отвернулась, пытаясь избавиться от нахлынувших мыслей, и взгляд невольно зацепился за фотографию мамы, стоящую на старой полке. Её тёплая, спокойная улыбка каждый раз давала мне силы, когда я чувствовала, что больше не справляюсь, и именно в этот момент в памяти всплыли слова Миран о золотой цепочке. Я резко поднялась с места и перевела взгляд в угол комнаты, покрытый чёрной плесенью, над которым уже который год свисал край старых, отсыревших обоев. Взяв табурет, я поспешно встала на него и потянулась вверх, привстав на носочки, ныряя пальцами под влажную, разъеденную временем бумагу. Неприятная сырость и тяжёлый запах ударили в нос, заставляя поморщиться, но я не остановилась и провела рукой глубже, под едва державшийся слой обоев, пока оттуда не выпала тонкая цепочка. Та самая. Мамина. Она была испачкана, потускневшая, с налётом грязи, но от этого не теряла своей ценности и значимости. — Я совсем забыла… — прошептала я, глядя на украшение в своей ладони, как на последнее, что связывало меня с прошлым. Когда Миран подсела на наркотики и начала понемногу выносить из дома всё ценное, что только могла найти, включая мамины украшения, я тогда в отчаянии спрятала эту цепочку в месте, куда она никогда бы не заглянула, и со временем сама перестала о ней думать, будто вместе с этим спрятала и часть воспоминаний. Глядя на неё сейчас, я не смогла сдержать слёз, но причиной было уже не только воспоминание о маме и не только страх потерять последнее, что от неё осталось. В этот момент я думала о другом — о том, сколько денег я смогу получить, если отнесу её в ломбард, и хватит ли этого хотя бы на первое время, чтобы прокормить Ханыля и купить ему необходимые лекарства. — Прости, мама… — прошептала я, крепко сжимая цепочку в ладони, словно боялась, что она исчезнет. — Я плохая тётя для твоего внука… Я не справляюсь сама.

***

      День тянулся непривычно медленно, словно застрял где-то между утренним светом и наступающей тенью, и я ловила себя на мысли, что не чувствую ни времени, ни усталости — только тяжесть внутри, которая не отпускала ни на минуту. Ханыль почти не просыпался, его маленькое тело, ослабленное болезнью и пережитым стрессом, будто само решило спрятаться от всего мира в глубоком сне, и каждый раз, когда он шевелился или тихо вздыхал, я невольно напрягалась, вслушиваясь, проверяя, всё ли с ним в порядке. Я не отходила от него далеко, то садилась рядом, то поднималась, чтобы заняться чем-то по дому, но в итоге всё равно возвращалась обратно, словно меня тянуло к нему невидимой нитью. В комнате стояла глухая, вязкая тишина, нарушаемая только его дыханием и редкими звуками с улицы, и эта тишина давила сильнее любых слов. Мысли не давали покоя. Они крутились в голове снова и снова, цепляясь друг за друга, возвращая меня к утренней сцене, к крикам, к тому взгляду…к крови на щеке Минхо. Я помнила, как она проступила тонкой линией, как он даже не моргнул, будто это не имело значения, будто боль — это что-то привычное и давно переставшее быть важным. И от этого воспоминания внутри неприятно сжималось, словно я сама чувствовала этот холодный, резкий удар. Почему он не остановил её раньше? Почему не ушёл? Почему вообще оказался там?.. И самый неприятный вопрос, который я боялась себе задать — почему меня это так волнует? Я пыталась отвлечься, занять руки, занять мысли, но всё возвращалось к нему, к его словам, к тому, как он посмотрел на Ханыля. К тому, как впервые…оправдался. «Я не убивал его». Эти слова не отпускали. Они звучали слишком просто, слишком прямо, и именно поэтому в них было что-то тяжёлое, настоящее, от чего невозможно было отмахнуться. Я много раз прокручивала в голове этот момент, пытаясь понять — поверила ли я ему. И каждый раз приходила к одному и тому же: я не знала. Но я точно знала другое — он не сказал бы этого просто так. К вечеру воздух в комнате стал тяжелее, а свет мягче, золотистым, будто день сам медленно уступал место ночи. Ханыль проснулся лишь ненадолго, вяло поел, почти не разговаривал и снова начал клевать носом, и я, не дожидаясь привычного времени, уложила его спать раньше, аккуратно укрыв одеялом и погладив по голове, задержав ладонь чуть дольше, чем обычно. Он был слишком тихим и спокойным, и от этого становилось тревожнее. Когда его дыхание выровнялось, а маленькое тело окончательно расслабилось, я осталась одна в комнате, и именно в этот момент всё, что я сдерживала в течение дня, накрыло меня с новой силой. Я долго сидела на краю кровати, глядя в одну точку, пытаясь просто…не думать, но мысли всё равно находили дорогу обратно. К Минхо, его ране, к тому, как он ушёл. Я тяжело выдохнула, провела руками по лицу и резко поднялась, словно больше не могла сидеть на месте. Внутри появилось какое-то беспокойство, почти навязчивое, которое невозможно было игнорировать, и я, сама не до конца понимая, что делаю, потянулась к старой аптечке, стоящей на полке. Крышка скрипнула, когда я открыла её, перебирая содержимое пальцами, пока не нашла маленький тюбик мази и упаковку пластырей с детскими рисунками, которые покупала для Ханыля. Я на секунду замерла, глядя на них в своей ладони, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Это ведь глупо и нелепо, после всего, что произошло… Я сжала пальцами упаковку сильнее. "Он наверняка даже не обработал рану" — эта мысль оказалась последней каплей. Я медленно выдохнула, словно принимая решение, и, бросив короткий взгляд на спящего Ханыля, тихо вышла из комнаты, стараясь не издать ни звука, будто боялась, что он проснётся и остановит меня одним лишь взглядом.       Улица встретила меня прохладой и вечерней тишиной, в которой каждый звук казался слишком громким, и с каждым шагом к его дому мои сомнения только усиливались. Правильно ли это? Зачем я иду? Что я скажу?.. Я не знала, что всё равно шла.       Когда я толкнула калитку, она тихо скрипнула, и в тот же момент я замерла, увидев его. Минхо сидел прямо на пороге, слегка откинувшись назад, вытянув ноги, рядом с ним стояло несколько банок пива, часть из которых уже была пустой, и в тусклом свете вечернего неба его силуэт казался каким-то слишком спокойным, почти отрешённым. На его щеке всё ещё была тонкая линия засохшей крови. Он даже не попытался её стереть. Он заметил меня сразу, но не удивился — лишь едва заметно ухмыльнулся, подняв банку к губам и сделав ленивый глоток, будто моё появление было чем-то ожидаемым. Я остановилась у калитки, на секунду потерявшись, не зная, стоит ли идти дальше, но отступать уже было поздно. — Оставила малого одного? — прозвучал его голос, спокойный, почти будничный, будто мы виделись всего час назад и между нами ничего не произошло. — Он спит, — тихо ответила я, делая шаг вперёд, чувствуя, как внутри всё сжимается от неловкости и какого-то странного напряжения. Я подошла ближе, сжимая в руке мазь и пластырь, не зная, с чего начать, куда смотреть, как вообще вести себя рядом с ним после всего. Слова застряли где-то в горле. Я на секунду замялась, затем всё же опустилась рядом с ним на порог, оставляя между нами небольшое расстояние, будто этого было достаточно, чтобы удержать равновесие между тем, что было, и тем, что происходит сейчас. — Спасибо… — произнесла я наконец, уронив глаза куда-то вниз, чувствуя, как слова даются с трудом, — за сегодня. И прости…мне правда очень жаль за то, что произошло. Миран была не в себе, а Ханыль…он просто ребёнок. Я попыталась ему всё объяснить и… — Мне всё равно, что этот сопляк обо мне думает, — отрезал он, поставив недопитую баночку с пивом между нами, словно нарочно прочертил границу, которую не стоило пересекать. — Если ты пришла оправдываться и извиняться, то можешь сразу уходить — мне это не нужно, — его руки раздражённо прошлись по карманам штанов, вытаскивая почти пустую пачку сигарет и зажигалку. — Нет, — выдохнула я тяжело, наблюдая за каждым его движением, — не поэтому, — разжала ладонь, в которой показался маленький тюбик мази и слишком яркий для этой ситуации пластырь. — Точнее, поэтому тоже, но и… — слова путались, я занервничала, словно перед экзаменом, и никак не могла взять себя в руки. И как раз в этот момент взгляд зацепился за ту самую баночку с пивом рядом, которую я быстро схватила и жадно опрокинула. Терпкость сжала горло, обожгла его изнутри, от чего я скривилась, отставив банку, словно что-то отвратительное, и, прикрыв ладонью рот, с трудом проглотила. Мне никогда не нравилось пиво. Вообще алкоголь не тянул меня, и отношения у меня с ним были не самые удачные — я плохо переносила его и всегда старалась избегать. В последний раз я пила соджу на похоронах родителей, с тех пор у меня не было ни времени, ни желания возвращаться к этому, а позже — даже когда хотелось ненадолго забыться — просто не было на это денег. Минхо наблюдал за этим с лёгкой, почти ленивой ухмылкой. Он не выглядел удивлённым, но и равнодушным его назвать было сложно — в его взгляде мелькало что-то внимательное, цепкое. — Позволь обработать твою рану, — утерев рукавом остатки пива с губ, я принялась открывать крышечку мази, стараясь не поднимать на него глаз. Руки всё ещё предательски дрожали, когда я выдавливала немного на кончик пальца, но отступать не собиралась. — Разве это не одно и то же? — его голос всколыхнул внутри всё, заставив меня вскинуть взгляд и встретиться с его глазами, которые вдруг оказались слишком близко. — Пытаешься загладить вину. — Это не так, — возразила я уже увереннее, почувствовав странный прилив смелости. — Тебе всегда нужна причина для всего, что для тебя делают?.. Если не хочешь, чтобы остался шрам, просто помолчи и не двигайся, — я неосознанно пододвинулась ближе, ладонь коснулась его горячей щеки, удерживая лицо, и осторожно провела пальцем по краю раны, нанося мазь так бережно, будто боялась причинить ему боль. Я избегала его взгляда, но ощущала его на себе — тяжёлый, неотрывный. Он молчал, и это молчание било по нервам сильнее любых слов. Даже когда я отпустила его и начала распечатывать пластырь, я знала — он не спускает с меня глаз. — Последний штрих, — прошептала я, аккуратно приклеивая пластырь с какими-то детскими мишками, которых заметила только сейчас. — Кхм…другого не нашлось, поэтому…ты можешь завтра сменить его на обычный, — поспешно собрала бумажки, сминая их в руке, делая вид, будто это всё для меня ничего не значит. Он не ответил. Только достал сигарету, сжал её губами и щёлкнул зажигалкой, словно это было единственное, что могло удержать его в равновесии. Я, наблюдая за этим, будто назло, схватила другую банку и залпом осушила её, чувствуя, как тепло начинает растекаться по телу, притупляя острые углы. — Почему ты вернулся? — слова вырвались сами. — Ты ведь ушёл…когда провёл нас домой. Как ты…? Он не дал договорить. Отбросив зажигалку, нырнул в карман и протянул мне знакомую вещь. — Я нашёл его около калитки, — спокойно сказал он. — Если не собиралась выбрасывать — значит потеряла. — Я не собиралась… — растерянно пробормотала я, принимая брелок, словно он был чем-то хрупким. — Наверное, выронила… — Я хотел вернуть, поэтому, — добавил он, делая глубокую затяжку и медленно выпуская дым в сторону. И в этот момент я слишком долго смотрела на него. Его лицо, уставшее, жёсткое, с этим нелепым детским пластырем, который делал его каким-то…другим. Его глаза — глубокие, тёмные, в которых под мутным блеском алкоголя пряталось что-то надломленное, живое. — То, что ты сказал утром… — тихо начала я. — Ты…правда не… — Убивал отца? — спокойно закончил он за меня. Я замерла, но не отвела взгляда. — Просто скажи да или нет, — выдохнула я, вдруг резко, почти требовательно, выхватив сигарету из его губ и бросив под ноги, затушив её. — Ты правда не убивал его. Ты не мог этого сделать, так ведь? Ты… Он не дал договорить. Резко схватил меня за ткань на груди и притянул к себе, так близко, что дыхание сбилось, а сердце ударилось о рёбра. — Не боишься задавать такие вопросы? — процедил он, обжигая дыханием. — Я сейчас в том состоянии, чтобы сделать то, что тебе не понравится. — Мне…не страшно, — выдохнула я, сама не веря своим словам. — Если не хочешь отвечать — не отвечай. Но не пытайся оттолкнуть меня этим. Его взгляд дрогнул. — Чтобы ты ни сказал… — голос стал тише, но твёрже, — это уже ничего не изменит. — Вижу, тебя уже повело, — ироническая усмешка мелькнула на его лице, но в ней не было лёгкости, скорее — усталое раздражение, будто он сам не понимал, почему до сих пор не прогнал меня. Его пальцы ослабили хватку, выпуская ткань моей одежды, словно он в какой-то момент решил, что со мной сейчас бессмысленно разговаривать. — Вставай и возвращайся домой, — добавил он тише, уже без прежней резкости, но от этого его слова не стали мягче. Я осталась сидеть. Не потому что не услышала. Не потому что не поняла. Просто…не смогла. Тело словно налилось тяжестью, а внутри неприятно заскребло чувство, которое я не могла ни объяснить, ни подавить. Обиды, злости, какого-то странного упрямства, смешанного с желанием остаться, несмотря ни на что. Я медленно подняла на него лицо, ощущая, как щёки пылают, а взгляд становится мутным — не только от алкоголя, но и от того, что происходило между нами. На мгновение его силуэт поплыл перед глазами, земля под ногами будто стала мягче, неустойчивее, и даже звуки вокруг начали звучать глуше, будто через воду. Он уже отвернулся. Потянулся за очередной банкой, открыл её с сухим щелчком и сделал глоток так, словно пытался заглушить что-то внутри. Пошатнувшись, я всё же поднялась на ноги, едва удержав равновесие, и не заметила, как тюбик мази выпал из моей руки и тихо стукнулся о землю. Но это сейчас казалось таким неважным. Я потянулась к банке в его руке — сама не понимая, зачем, будто мне не хватало этого странного, обжигающего ощущения внутри, но моя рука была перехвачена раньше, чем я успела коснуться алюминия. — Тузику больше не наливать, — сухо бросил Минхо, сжав моё запястье чуть сильнее, чем нужно. — Тебе пора, — добавил он уже без всякой насмешки, и в этом «пора» было больше приказа, чем заботы. Он не стал ждать моего ответа, просто потянул за собой. Его шаги были уверенными, быстрыми, и мне ничего не оставалось, как неуклюже переставлять ноги следом, стараясь не споткнуться, не упасть, не отстать. Всё происходило слишком быстро, и я вдруг почувствовала себя маленькой, почти беспомощной, как ребёнок, которого ведут, не спрашивая, чего он хочет. Это сильно злило. Когда мы оказались во дворе, я резко упёрлась ногами в землю, заставив его остановиться. Рывок в руке отдался болью, но я даже не обратила на это внимания. — Я не пьяна, — заявила я, вырвав руку, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Ты…почему ты не воспринимаешь меня всерьёз? — А должен? — хмыкнул он, обернувшись, и в его взгляде снова появилась та самая холодная насмешка. — Посмотри на себя. Так и хочется дать тебе соску и уложить в кроватку. Это ударило. Не сильно, но…точно в то место, которое и так болело. — Вот оно что, — фыркнула я, ставя руки на бока, пытаясь удержать равновесие и остатки достоинства одновременно. — Конечно… — голос предательски дрогнул, и я сама не поняла, в какой момент злость начала сменяться чем-то другим. — Почему?.. — слова сорвались тише, и вместе с ними подступили слёзы. — Может…мне просто умереть, а? Это вырвалось резко, глупо и..больно. И от того, как легко это прозвучало, мне самой стало не по себе. Он молча смотрел, и в этом взгляде не было ни жалости, ни попытки остановить. — Точно, — я закивала сама себе, будто убеждая, будто цепляясь за эту нелепую мысль, — так и сделаю, — смахнула слёзы ладонью, всхлипнув, но тут же упрямо сжав губы. — И раз уж мне уже нечего терять…я могу сделать то, что хочу напоследок? Я не стала ждать ответа. Он бы всё равно ничего не сказал. Я шагнула к нему ближе. — Ты не заслуживаешь этого, но… — пробормотала я, положив руки ему на плечи, чувствуя под пальцами напряжение его мышц, и привстала на носочки, чтобы дотянуться до его губ. Но.. Мир сильно качнулся. Тело предательски повело в сторону. — Чёрт… — нервно усмехнулась я, опускаясь обратно на полную стопу, проводя рукой по волосам, взъерошивая их. — Даже это не могу сделать… Стыд накрыл меня резко, почти болезненно, как холодная волна, от которой невозможно увернуться, и в эту же секунду внутри смешались глупость, неловкость и отчаянное желание просто исчезнуть, раствориться в темноте двора, сделать вид, что ничего не произошло, что я не делала этого шага, не тянулась к нему, не позволила себе этой слабости, не сказала вслух то, что вообще не должна была чувствовать. Я уже почти отступила, уже собиралась сделать шаг назад, опустить глаза, спрятаться за привычной маской безразличия и собрать себя по кускам, пока ещё не поздно, но не успела — его рука резко скользнула к моему поясу, сжала ткань джинсов с такой уверенностью, будто он заранее знал, что я попытаюсь сбежать, и в следующее мгновение он притянул меня к себе так резко, что дыхание сбилось, а сердце болезненно ударилось о рёбра, словно не выдержав этого рывка. Его губы накрыли мои сразу, без предупреждения, без малейшей паузы, грубо, требовательно, почти жадно, так, будто он слишком долго сдерживал себя и теперь просто не собирался больше этого делать, не давая ни секунды на раздумья, ни шанса отстраниться, ни возможности понять, что происходит. Я не успела вдохнуть, не успела собрать мысли, только почувствовала, как он углубляет поцелуй, настойчиво, уверенно, не оставляя между нами ни пространства, ни воздуха, ни границ, и его рука на моей талии сжалась сильнее, удерживая, прижимая к себе, словно он не позволял даже мысли о том, чтобы я могла отступить. В этом не было мягкости, не было той осторожности, которую обычно ждёшь в такие моменты, но в этом было что-то куда более сильное — сдерживаемое слишком долго, накопленное, не сказанное, не прожитое до конца, и от этого всё происходящее ощущалось острее, почти до боли. Мои пальцы сами сжались на его плечах, цепляясь за него, как за единственное, что удерживает меня в реальности, потому что мир под ногами окончательно потерял устойчивость, и я уже не понимала, где заканчивается алкоголь, размывающий границы, и где начинается он — слишком настоящий, слишком близкий, слишком невозможный. Голова кружилась, дыхание сбивалось, и всё внутри будто плавилось, смешиваясь в один сплошной поток ощущений, в котором было и напряжение, и злость, и какая-то странная, почти болезненная тяга, от которой невозможно было избавиться, как бы сильно я ни пыталась. Секунды растягивались, теряя чёткие границы, и в какой-то момент я перестала сопротивляться не потому, что не могла, а потому что не хотела, потому что это стало слишком сильнее меня, и я ответила, почти так же жадно, почти так же резко, как он, словно догоняя его в этом безмолвном, но слишком откровенном разговоре. Мои пальцы скользнули выше, к его шее, цепляясь за ворот, за ткань, за него самого, будто я боялась, что если отпущу — он исчезнет, как исчезал уже раньше, оставляя после себя только пустоту и тяжёлое чувство внутри. Он не остановил меня, но и не позволил зайти дальше, его движения оставались резкими, требовательными, но в них появилась едва уловимая сдержанность, как будто даже в этом состоянии он всё ещё контролировал границу, которую не собирался переступать, не здесь, не так, не сейчас. Когда он отстранился, это произошло не сразу, а через усилие, почти заметное, будто он сам не хотел разрывать этот момент, но всё же сделал это, оставляя между нами тяжёлое, неровное дыхание, смешанное, горячее, слишком близкое. Я не сразу открыла глаза, будто боялась увидеть в его взгляде то, что разрушит всё окончательно, а когда всё же осмелилась — он был слишком близко, настолько, что я могла разглядеть каждую деталь, каждое напряжение в его лице, и в его глазах больше не было той привычной холодности, за которой он так умело прятался. Там было что-то другое. Живое. Опасное. И от этого сердце сжалось ещё сильнее. Ночь вокруг будто стала тише, глубже, плотнее, словно замерла вместе с нами, и в этой тишине я вдруг отчётливо поняла, что после этого момента уже ничего не сможет вернуться на прежние места...