Чужак

Минхёк. Он стоял слишком близко, почти касаясь спины Тэхёна. Рука на бедре сжалась увереннее, пальцы слегка погладили внутреннюю сторону через тонкую ткань шорт. Тэхён попытался встать. Ноги не слушались. Он дёрнулся, но ладонь Минхёка только сильнее впилась в бедро, не давая подняться. — Уйди… — выдавил Тэхён. Голос вышел хриплым, едва слышным. Минхёк тихо, ласково рассмеялся ему в ухо. Этот смех Тэхён ненавидел больше всего на свете. — Ну что ты сразу такой колючий? — прошептал он сладко, почти нежно. — Я же по-хорошему. Ты всё такой же красивый… даже похудел немного. Тебе идёт. Тэхён снова дёрнулся, пытаясь сбросить руку. Ком в горле стал ещё больше, дыхание сбилось. Он хотел крикнуть, оттолкнуть его, ударить, но голос предательски отказывал. Из горла вырвалось только хриплое, почти беззвучное: — Убери руку. Минхёк не убрал. Наоборот, он наклонился ещё ближе, почти касаясь губами уха Тэхёна. Его дыхание было горячим и знакомым до тошноты. — Тише, крошка, — промурлыкал он противно-ласково. — Ты же всегда так реагируешь сначала. А потом сам прижимаешься, помнишь? Как дрожал у меня в руках, как шептал моё имя. Я до сих пор помню, как я тебя... Тэхён резко дёрнул плечом, пытаясь вырваться. Стакан в его руке задрожал, ледяная жидкость плеснулась на стойку. — Уйди… — выдохнул он снова, уже с отчаянием. Голос сорвался на середине слова. Минхёк только усмехнулся и слегка сжал его бедро, напоминая, кто здесь главный. — Не нервничай так, мой хороший. Я просто снова увидел тебя, и всё как в первый раз. Тэхён почувствовал, как в глазах начинает жечь. Ком в горле стал огромным, душил. Он хотел крикнуть, хотел ударить его по лицу, хотел исчезнуть, но тело будто парализовало. Только пальцы судорожно сжимали край барной стойки. Минхёк наклонился ещё ближе, почти касаясь губами его виска. — Что, Тэхён? Опять боишься? — прошептал он с притворной нежностью. — Не бойся. Я же здесь. Ты же всё равно мой. Тэхён резко вдохнул, пытаясь вырваться из хватки. Голос наконец прорвался, полный ненависти и страха: — Убери руку, Минхёк.  Минхёк не убрал. Он только тихо, почти ласково рассмеялся и погладил его бедро большим пальцем. — Я люблю, когда ты злишься. Помнишь, как ты раньше плакал у меня на груди после того, как я тебя наказывал? А потом сам просил прощения... Тэхён почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он резко дёрнулся всем телом, сбрасывая руку Минхёка, и встал со стула так резко, что тот с грохотом отъехал назад. — Уйди нахуй… — выдохнул он дрожащим голосом. Глаза были красными, дыхание сбившееся. Минхёк поднял руки в шутливом жесте капитуляции, но улыбка на его лице осталась — довольная, хищная. Тэхён развернулся и быстро пошёл прочь по пляжу. Ноги утопали в горячем песке, сердце колотилось где-то в горле. Он шёл быстро, почти бежал, не оглядываясь. В ушах шумело, в груди стоял тяжёлый, удушающий ком. Но уже через несколько секунд за спиной послышались шаги. — Эй, крошка, подожди! — Минхёк легко догнал его и пошёл рядом, не отставая. — Ну что ты сразу в бега? Мы же просто поговорить. Тэхён не ответил. Он только ускорил шаг, глядя прямо перед собой. Песок обжигал ступни, солнце слепило глаза, но он ничего не видел. Минхёк снова протянул руку и схватил его за локоть, останавливая. — Да погоди ты, — сказал он уже мягче, почти ласково. — Ты же знаешь, как я по тебе скучал.  Тэхён резко вырвал руку. Голос дрожал от ярости и страха одновременно: — Не трогай меня. Он свернул на каменистую тропинку, ведущую вверх к парковке, и начал подниматься, тяжело дыша. Минхёк легко догнал его, шагая рядом с той же спокойной, уверенной ухмылкой. — Как ты вообще здесь оказался?! — крикнул Тэхён, не оборачиваясь. Голос сорвался на высокой ноте, в нём смешались ярость и паника. Минхёк пожал плечами, продолжая идти рядом. — Приехал с женой на отпуск, — ответил он буднично, почти весело.  Не удивительно. Убуд, туристический пляж. Сезон. Чужаков много. Тэхён резко развернулся на узкой тропинке. Лицо было бледным, глаза горели. — С женой? — переспросил он, голос дрогнул. Минхёк остановился в паре шагов от него. Улыбка стала шире. — Да, с женой. Уже год как. Но, знаешь, у нас с ней тяжёлые отношения. Она очень ревнивая, вспыльчивая. Не понимает меня так, как понимал ты. Тэхён смотрел на него с отвращением и болью одновременно. — Мне плевать, — выдохнул он сквозь зубы. — Уходи. Просто уйди нахрен от меня. Минхёк сделал шаг ближе. Его голос снова стал мягким и нежным — тем самым тоном, от которого у Тэхёна когда-то спирало дыхание. — Ну что ты сразу такой злой? Я же не сделал тебе ничего плохого. Просто увидел тебя здесь… одного, красивого, мокрого после воды и не смог пройти мимо. Ты же знаешь, как я всегда к тебе тянулся. Никто не может заменить мне тебя, малыш. Тэхён отступил на шаг назад, спина упёрлась в каменистый склон тропинки. — Я сказал уходи, — голос дрожал, но он старался держать его твёрдо. — Я не хочу тебя видеть. Никогда. Минхёк не остановился. Он подошёл ещё ближе, почти прижимая Тэхёна к склону. Поднял руку и провёл пальцами по мокрой пряди светлых волос Тэхёна, убирая её с лица. — Ты всегда так говоришь, — прошептал он ласково. — Но ты же знаешь, что никто не будет любить тебя так, как я.  Тэхён резко сбросил его руку и толкнул Минхёка в грудь. — Убирайся! — почти крикнул он. Голос сорвался. — Я не твой. Я никогда не был твоим. Уходи к своей жене и оставь меня в покое! Минхёк отступил на полшага, но улыбка не исчезла. Он смотрел на Тэхёна с тем самым собственническим блеском в глазах, который когда-то сводил его с ума. — Я остановился вон в том синем резорте на первой линии. Номер 312. Приходи. Тэхён не ответил. Он просто развернулся и быстро пошёл вверх по тропинке, почти бегом. Ноги скользили на камнях, дыхание сбивалось. За спиной раздался тихий, довольный смех Минхёка: — Беги, беги, крошка. Я всё равно тебя дождусь. Тэхён шёл всё быстрее, пока тропинка не вывела его на парковку. Он сел на байк, завёл мотор и резко газанул, не оглядываясь. Ветер бил в лицо, но даже он не мог заглушить тот противный, липкий голос в голове. — Иди ты... — прошептал он, но голос сорвался. Байк вылетел на дорогу. Здесь, вдали от пляжа, можно было наконец выдохнуть. Тэхён сбросил скорость. Немного. Но не остановился. Потому что если остановиться — то, что клокотало в горле, вырвется наружу, а он не хотел, чтобы это случилось здесь. Не хотел, чтобы какой-нибудь случайный свидетель, местный фермер или турист на таком же скутере, увидел, как сдают его нервы. Чонгук. Зачем он вообще вспомнил о Чонгуке? Или нет — не вспомнил. Просто Минхёк был живым доказательством того, что Тэхён умеет выбирать неправильных людей. Что он магнитом тянется к тем, кто потом оставляет шрамы. Вся боль смешалась в один спутанный клубок. Байк замедлился до сорока километров в час. Тэхён свернул на узкую просёлочную дорогу, которая вела туда, где обычно не бывает людей в обед. Остановился под разлапистым баньяном. Глушитель щёлкнул, и наступила тишина. Такая плотная, что стало слышно, как шумят цикады. И как предательски дрожит его собственное дыхание. Тэхён снял шлем, повесил на руль. Провёл ладонью по лицу — мокро. Не от пота. Слёзы уже текли, просто он не замечал этого за ветром. — Чёрт, — выдохнул он, и голос хрустнул, как сухая ветка. — Чёрт, чёрт, чёрт... Он уронил голову на руки, сжатые на руле. Плечи затряслись. Сначала беззвучно, потом с тихим, сдавленным всхлипом, который он пытался проглотить, но не смог. *** Тэхён заглушил мотор у калитки. Он снял шлем, повесил на руль. Провёл ладонью по лицу, но это было бесполезно: глаза опухли, нос заложен, щёки горели от соли. Он выглядел так, будто его выбросило на берег после кораблекрушения. Калитка скрипнула. Тэхён поднялся на крыльцо, толкнул дверь. Сонхи стояла у лестницы на второй этаж с полотенцем в руках. Увидела его и замерла. Одна секунда. Вторая. Её лицо из спокойного стало встревоженным, потом испуганным. Она бросила полотенце на перила и пошла к нему быстрым шагом. — Тэхён-а, — тихо сказала она, но в этом голосе уже была паника. Он не ответил. Стоял в дверях, мокрый от пота и слёз, и смотрел в пол. Губы дрожали. Он пытался собраться, выдавить из себя что-то вроде «всё нормально», но внутри снова поднималась волна — та самая, которую он сдерживал всю дорогу. — Что случилось? — Сонхи подошла вплотную, взяла его за подбородок, заставила поднять лицо. Посмотрела в глаза. И всё поняла. — Ах, сынок, — выдохнула она. Тэхён всхлипнул. Один раз, коротко, будто подавился. А потом его прорвало. Звук, который вырвался из груди, был глухим и низким — не просто плач, а что-то взрослое, долго копившееся. Он закрыл лицо ладонями и затрясся всем телом. Слёзы снова потекли сквозь пальцы, горячие и быстрые. Сонхи не стала спрашивать. Она обхватила его за плечи, притянула к себе — он ведь был выше неё на голову, а сейчас ссутулился, и она легко удержала его. Одной рукой гладила по спине, другой по затылку, как в детстве. — Т-ш-ш, — шептала она. — Я здесь. Я здесь. Тэхён рыдал, уткнувшись ей в плечо. Он пытался что-то сказать — она чувствовала, как дрожат его губы, как он открывает рот и снова закрывает, но слова не складывались. Только бессвязные звуки, которые ничего не значили. Он плакал долго. Может, пять минут. Может, двадцать.  Сонхи не отпускала его. Только когда плечи перестали трястись так сильно, она мягко отстранилась, вытерла его лицо воротником своего халата. Тэхён позволил это. Он стоял и смотрел на неё покрасневшими, опухшими глазами, как маленький. — Пойдём, — сказала Сонхи и взяла его за руку. Она подвела его к столу, усадила. Тэхён сел, не сопротивляясь. В голове было пусто и шумно одновременно — как будто внутри работал большой вентилятор, разгоняющий туман. Сонхи уже хлопотала у плиты. Поставила чайник, достала из холодильника тарелки. Тэхён слышал знакомые звуки: звон посуды, шипение масла на сковороде, её тихое дыхание. Она не задавала вопросов. Не говорила «не плачь» или «всё наладится». Она просто делала то, что умела лучше всего, — готовила. Через несколько минут перед ним оказалась тарелка с рисом, лапшой и овощами. Сонхи села напротив, сложила руки на столе. — Ешь, — сказала она. Тэхён посмотрел на еду. Есть не хотелось совсем — горло сжималось при каждой попытке глотнуть. Но он взял ложку. Поднёс ко рту. Прожевал. Это было как выполнять инструкцию: делай то, что говорят, потому что сам ты сейчас не управляешь телом. — Минхёк, — вдруг выдавил он. Голос сел, хрипел. — Я его сегодня… на пляже. Сонхи не дрогнула. Только брови сошлись к переносице — быстрая тень тревоги, сразу ушедшая. — Он что-то тебе сделал? Тэхён помотал головой. Ложка звякнула о край тарелки. — Сказал, что я не изменился. Что я всё такой же… — голос снова перебился, и Тэхён замолчал, потому что следующее слово застряло в горле. Сонхи протянула руку через стол и накрыла его ладонь. Её пальцы были тёплыми, сухими, с натруженными подушечками. — Ты не обязан рассказывать, — тихо сказала она. — Но если хочешь, то я послушаю. Тэхён уставился в тарелку. Рис расплывался перед глазами — снова слёзы, опять. Он ненавидел себя за это. За то, что не может взять себя в руки, за то, что приехал к матери и вместо твёрдого «я в порядке» развалился на части. — Мам, — прошептал он, и это слово вышло таким маленьким, таким детским, что Сонхи сжала его руку сильнее. — Я здесь, — повторила она. — Ты дома. Никто тебя не тронет. Тэхён вытер глаза тыльной стороной ладони, шмыгнул носом и снова взял ложку. Ел медленно, через силу, иногда останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Сонхи не торопила. Она сидела напротив и смотрела, как он ест, и в её взгляде было столько тихой, тяжёлой любви, что это почти давило. Когда тарелка опустела наполовину, Тэхён отодвинул её. — Я не хочу больше. — Хорошо, — кивнула Сонхи. Она убрала посуду, вернулась с влажным полотенцем и протянула ему. — Вытри лицо. Тэхён послушно провёл полотенцем по щекам, по глазам. Прохладная ткань немного успокоила жжение. Сонхи села рядом. Обняла его, прижалась щекой к его плечу. Он опустил голову ей на макушку, и так они сидели в тишине. За окном стрекотали насекомые. Где-то лаяла собака. На кухне тикали часы. — Можно я сегодня не буду говорить? — Можно, — сказала мама. — Завтра поговорим. Или послезавтра. Или никогда, если захочешь. Она встала, взяла его за руку и повела к лестнице на второй этаж. Тэхён поднимался медленно, ступенька за ступенькой. В конце коридора — его комната.  — Ложись, — велела Сонхи. Он лёг поверх одеяла, не раздеваясь. Сонхи накрыла его другим, лёгким, хлопковым. Поправила подушку. Постояла секунду, глядя на его осунувшееся лицо. — Отдыхай, Тэхён-а, — сказала она. Она уже повернулась к двери, когда он прошептал: — Мам… я скучал по дому. Сонхи остановилась. Не обернулась. Но он услышал, как она тихонько выдохнула — что-то вроде вздоха или сдерживаемого всхлипа. — Я всегда здесь, — сказала она. — Всегда. Дверь закрылась. Тэхён остался один в темноте своей комнаты. Глаза щипало, но слёз больше не было. Он смотрел в потолок, слушал, как внизу мама гремит посудой — моет тарелки, убирает кухню. Обычные звуки. Домашние. От них стало легче дышать. *** Тэхён ворочался с боку на бок, сбил простыню, подоткнул её обратно. Окно было открыто, и в комнату тянуло влажным теплом. В час ночи он сел на кровати, включил настольную лампу. Свет выхватил из темноты знакомые очертания: письменный стол с царапинами, старый плакат с сёрф-доской на стене с фотографиями, стопку книг на подоконнике. Тэхён встал и начал бродить по комнате. Сначала он просто перебирал вещи на столе. Старые зарядки, несколько флешек, засохшая ручка, камень в форме сердца, который он нашёл на пляже в двенадцать лет. Потом открыл шкаф. Там висели вещи, которые он не брал с собой в Куту: школьная форма, слишком узкая теперь в плечах, несколько рубашек, кофта с капюшоном, выцветшая на солнце.  Он закрыл шкаф и сел на корточки перед столом. Выдвинул ящик. Внутри — старые тетради, какие-то чеки, два сломанных наушника, фотография класса, где он стоял во втором ряду, улыбаясь в камеру. Тэхён долго смотрел на своё тринадцатилетнее лицо. Совсем другой человек. Он уже хотел закрыть ящик, когда взгляд упал на пространство под кроватью. Там, в темноте, угадывалась картонная коробка. Обычная, обувная, с потёртыми углами. Тэхён замер. Он вдруг вспомнил, что там.  В восемнадцать лет он сам сложил все свои дневники — с тринадцати до восемнадцати — в эту коробку, заклеил скотчем и засунул под кровать. «Когда-нибудь перечитаю», — подумал он тогда. И не перечитал. Потому что жизнь понеслась вперёд, а дневники остались здесь, собирать пыль. Тэхён сидел на полу и смотрел на коробку. Сердце билось чаще, чем нужно. Он не хотел её открывать. Очень не хотел. Но рука уже потянулась, поддела край, вытащила коробку на свет. На крышке были наклейки — динозавры, волны, смайлики. Детские. Тэхён провёл пальцем по скотчу. Он высох и отходил легко, почти сам. Он открыл коробку. Сверху лежали старые учебники, тетради, какие-то распечатки. Тэхён убрал их, не глядя. Под ними — дневники. Три штуки. Один в синей обложке с потёртым корешком. Второй — в чёрной, с рисунком волны на первой странице. Третий — самый старый, в зелёной клетчатой обложке, которую он сам обклеил скотчем, чтобы не разваливалась. Тэхён взял зелёный. Первый. Пальцы дрожали. Он открыл первую страницу. Почерк был детским, угловатым, с неровным наклоном. Синяя паста выцвела до сероватого оттенка. В правом верхнем углу — наклейка с черепашкой. Тэхён усмехнулся краешком губ и сразу перестал, потому что читать было страшно. «Двадцатое декабря! Меня зовут Ким Тэхён. Я живу на Бали с мамой. У нас маленький дом, и я люблю спать на втором этаже, потому что оттуда слышно, как начинается дождь. Сегодня я первый раз встал на профессиональную доску. Настоящую, не ту, которую мне вырезал из старой фанеры дядя Кетут из соседнего дома. И не те дешевые, на которые меня ставили, когда мы прогуливались с мамой. Я мою полы в серф школе на пляже уже три месяца, а ещё разношу туристам коктейли и воду. Они часто дают чаевые, если я улыбаюсь. Я улыбаюсь. Мама говорит, что у меня красивая улыбка, и если её правильно использовать, можно купить всё что угодно. Но я использую её, чтобы купить время на воде. Учитель, его зовут Команг, однажды сказал мне: «Приходи завтра в шесть утра, до первых туристов. И не опаздывай». Я пришёл в пять тридцать. Команг показал мне, как лежать на доске, как грести, как вставать. Хотя до этого я пробовал сёрфинг, но не так ответственно. Я упал четырнадцать раз. Разбил губу. Наглотался солёной воды так, что потом тошнило. Но на пятнадцатый раз я встал и проехал целых три секунды. Команг засмеялся и сказал: «У тебя глаза как у моего младшего брата, когда тот впервые поймал волну. Такие же голодные». Я не знаю, что значит голодные глаза. Но я знаю, что теперь каждое утро, пока туристы спят, я буду учиться.» Тэхён перечитал этот абзац три раза. Тринадцать лет. Он уже тогда был готов падать. И вставал. И снова падал. Команг даже не всегда брал с него деньги. Лишь просил помогать. Зуб за зуб. Он перевернул страницу. Следующая запись была отрывистой, с рисунками на полях — волны, рыбы, солнце. «Двадцать восьмое декабря. Мы с Анисой нашли на пляже большую медузу. Она была мёртвая. Подруга сказала: надо её похоронить. Я сказал: зачем? Она ответила: всё живое заслуживает хорошего конца. Мы вырыли ямку в мокром песке, прямо у линии прибоя. Положили медузу туда. Присыпали. Я нашёл палку и написал на песке: «Здесь спит Сирена». Аниса спросила, почему Сирена. Я не знал. Просто имя. Потом пришла волна и смыла надпись. Аниса расстроилась, а я нет. Потому что океан всё равно заберёт всё. И медузу тоже. Она из океана вышла, в океан и вернётся.  Команг говорит, что я слишком много думаю для тринадцати лет. А мама говорит, что я слишком много молчу. Но я не молчу. Я просто не всегда знаю, как сказать то, что внутри. Сегодня я поймал свою первую маленькую волну. Не три секунды, а почти минуту. Я кричал. Команг с берега махал руками. Потом я вышел на берег, и он обнял меня, мокрого и солёного, и сказал: «Теперь ты крутой сёрфер, Тэхён.». Когда у меня будут деньги, я куплю доску. Самую лучшую. И назову её в честь медузы.» Тэхён улыбнулся. И ведь действительно купил доску. И ведь действительно назвал её так, как хотел. Он перевернул ещё несколько страниц. Читал про школьные ссоры, про учительницу, которая ругала его за то, что он засыпал на уроках после утренних тренировок. Про Анису, которая позже переехала в Джакарту и почти перестала писать. Про вечера, когда он возвращался домой, падал на кровать и не чувствовал ног от усталости. И про океан. Всегда про океан. «Когда мне исполнилось четырнадцать, Команг сказал, что я готов попробовать серф-спот на юге. Там волны выше, чем я когда-либо видел. Я испугался. Я не хотел признаваться, но испугался. Команг заметил. Он сказал: «Страх это не враг. Враг это когда ты боишься страха. Волна тебя не убьёт. А вот твоя голова, которая будет кричать «не надо», может». Я поехал. Упал много раз. Один раз так сильно, что думал, лёгкие лопнут. Отбил себе колени и рёбра. Но потом я поймал волну. Настоящую! Она несла меня, и мир исчез. Не было школы, не было усталости, не было мыслей о том, почему некоторые люди уходят, а некоторые остаются. Была только вода и я. Когда я вышел на берег, у меня дрожали колени. Команг протянул мне манго и сказал: «Теперь ты понимаешь, почему мы этим занимаемся». Я понял. Серфинг это когда ты смотришь в лицо тому, что тебя пугает, и говоришь: я всё равно попробую. Даже если упаду. Даже если разобью губу. Даже если никто не будет смотреть.» Тэхён закрыл дневник. Положил его на колени и долго сидел неподвижно, глядя в стену. Он посмотрел на телефон. Чонгук не писал. Потом убрал дневник обратно в коробку. Потом лёг, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Он не знал, когда обратно поедет в Куту. Не знал, сможет ли сказать Чонгуку то, что нужно. Но он знал одно: тот мальчик, который мыл полы за право падать в океане, всё ещё был внутри. И его нельзя давать в обиду. *** Тэхён проснулся от того, что дождь бил в окно с такой силой, будто пытался выбить стекло. Всю ночь ему снились кошмары. Он просыпался несколько раз, снова засыпал, и сны возвращались. Под утро он провалился в тяжёлую беспамятную дремоту, из которой выбрался с трудом. Голова гудела. Тело было ватным. За окном стояла серая, плотная пелена февраля — сезон дождей на Бали, и сегодня небо не обещало просвета. А потом он услышал шум снизу. Не обычное мамино копошение — звон посуды, шипение масла, её тихое пение. Сегодня было иначе. Голоса. Два. Один — мамин, спокойный и тёплый. Второй — мужской, низкий, неразборчивый, но от него по спине пробежали мурашки. Он замер на кровати, прислушиваясь. Дождь заглушал, но не до конца. Мама что-то рассказывала, смеялась. А мужской голос отвечал коротко, вежливо, но слов было не разобрать. Говорили на корейском. Тэхён встал. Ноги не слушались, но он заставил их двигаться. Натянул шорты, накинул футболку. В коридоре пахло едой — жареным рисом, банановыми оладьями, джаму. Домашний запах, который всегда успокаивал. Сейчас он не помогал. Он вышел из комнаты. Лестница вела вниз на открытую кухню, откуда доносились голоса.  Тэхён сделал шаг. Ступенька скрипнула. — Тэхён-а? — крикнула мама снизу. — Доброе утро, сынок! Заходи, у нас гости! Она сказала это так легко, будто ничего не случилось. Будто он не приехал вчера с красными глазами и дрожащими губами. Будто гости по утрам — это обычное дело. Тэхён спускался медленно, держась за перила. Каждая ступенька давалась с трудом. Сердце колотилось где-то в горле. Он не знал, кого увидит. Соседа. Друга мамы. Кого угодно. Пять ступенек. Четыре. Три. Снизу снова донёсся мужской голос — и на этот раз Тэхён разобрал слова. — Спасибо, что впустили, миссис Сонхи. Я понимаю, что это неожиданно. Чонгук. Он схватился за перила так сильно, что костяшки побелели. В горле пересохло. Две ступеньки. Одна. Он завернул за угол и увидел кухню. Мама стояла у плиты, вся в хлопотах, с половником в руке, и улыбалась. А за столом, на том самом месте, где вчера вечером Тэхён не мог проглотить ни куска, сидел Чонгук. В руках у него была кружка с чаем. Волосы влажные — он попал под дождь, пока добирался. Футболка простая, тёмная, джинсы. Он выглядел уставшим. Под глазами залегли тени, будто он тоже не спал всю ночь. Они встретились взглядами. — Тэхён, — тихо сказал Чонгук. И Тэхёна прорвало. — Что ты здесь делаешь? — Голос сорвался на хрип, почти на крик. — Как ты... Зачем ты приехал? Чонгук открыл рот, но не успел ничего сказать. — Нет, — Тэхён сделал шаг вперёд, и руки его затряслись. — Как ты нашёл дом? Зачем?  Слова вылетали быстрее, чем он успевал их обдумывать. Они были грубыми, рваными, полными паники. Тэхён чувствовал, как краснеет лицо, как глаза начинают щипать, но остановиться не мог. Чонгук поставил кружку и медленно поднялся. — Тэхён, пожалуйста... — Не надо! — Тэхён отступил на шаг, врезался спиной в дверной косяк. — Не надо меня успокаивать. Ты не имеешь права просто появляться здесь. Я уехал. Я уехал, потому что... Он не договорил. Дыхание перехватило. Он стоял, трясясь всем телом, и смотрел на Чонгука так, будто видел призрака. Мама молчала. Она сняла сковороду с огня и просто стояла в стороне, глядя на сына с тихой болью, но не вмешивалась. Чонгук поднял руки — не для защиты, а чтобы показать: я не угрожаю.  — Я приехал, потому что ты исчез, — сказал он тихо. — Ты уехал, не сказав ни слова. Твоя мама дала мне адрес. Я попросил. Номер взял у Сары. Тэхён перевёл взгляд на маму. Та не отвела глаз. — Ты пустила его? — спросил он, и в голосе его было не злость, а горькая обида. — Мам, зачем? — Потому что ты убегаешь, Тэхён, — спокойно ответила она. — Всю жизнь убегаешь. От всего, что может причинить боль. И я устала смотреть, как ты бежишь. Иногда нужно, чтобы кто-то тебя догнал. Тэхён посмотрел на Чонгука. Тот стоял неподвижно, не приближаясь, и ждал.  — Ты не понимаешь, — прошептал Тэхён. Голос его сел, крик ушёл, осталась только горечь. — Ты не понимаешь, почему я уехал. — Тогда объясни, — сказал Чонгук.  Тэхён закрыл лицо руками. Чонгук не двигался, а мама тихонько вышла из кухни, оставив их вдвоём. Тэхён первым не выдержал тишины. — Зачем ты приехал? — повторил он, но теперь голос звучал не так громко. В нём была усталость. И злость.  — Я уже сказал, — ответил Чонгук. — Ты исчез. — И что? Я имею право исчезнуть. — Имеешь, — кивнул Чонгук. — Но я имею право узнать почему. Тэхён усмехнулся. — Ничего ты не имеешь. Мы не муж и жена. Мы даже не... — он запнулся, подбирая слово, и не нашёл. — Не важно. — Не важно? — Чонгук сделал полшага вперёд, и Тэхён вжался в косяк сильнее. — Ты спал в моей постели. Ты целовал меня. Ты гладил меня по голове, думая, что я сплю, в тот день когда ты напился. А потом ты собираешься и уезжаешь, как воришка. И ты говоришь, что это не важно? — Я не воришка, — прошептал Тэхён. — А кто? — голос Чонгука дрогнул.  Тэхён закрыл глаза. Внутри всё кипело — он не мог понять, что именно его злит. Присутствие Чонгука? Его слова? Или то, что он был прав? — Ты не понимаешь, — снова сказал Тэхён, потому что это было единственное, что он умел говорить. — Тогда помоги мне понять. — Я испугался, — сказал он тихо. — Чего? — Тебя. Чонгук моргнул. Не понял. — Меня? — Того, что ты для меня значишь, — Тэхён говорил медленно, выдёргивая слова из себя, как занозы. — Ты хороший. Слишком хороший. И я знаю, что это кончится плохо. — Почему это должно кончиться плохо? — Потому что всё всегда кончается плохо, — Тэхён усмехнулся. — Люди уходят. Или я ухожу. Так работает. Чонгук молчал несколько секунд. Потом сказал: — Это не причина. — Это вся моя жизнь, — Тэхён почувствовал, как к горлу подступает ком. — Я не знаю, как по-другому. Я никогда не знал. — Тэхён, я не требую от тебя ничего. Я не прошу обещаний, не прошу клясться. Я здесь, потому что сам выбрал. Тэхён не поднял головы. — Ты не обязан ничего мне объяснять прямо сейчас, — продолжал Чонгук. — Но не говори, что вся твоя жизнь — это только боль. Я видел, как ты улыбаешься на рассвете, когда думаешь, что никто не смотрит. Я видел, как ты разговариваешь с океаном.  — Ты меня не знаешь, — глухо сказал Тэхён. — Знаю, — тихо ответил Чонгук. — Не всего. Но достаточно, чтобы хотеть узнать остальное. Тэхён поднял голову. В его глазах блестели слёзы, но лицо было напряжённым. — Ты говоришь красиво, но слова ничего не значат, когда ты уедешь обратно в Сеул. — Я не уеду, — начал Чонгук. — Не обещай, — перебил Тэхён.  — Просто не обещай. Я не выношу, когда люди обещают то, что не могут сдержать. — Хорошо. Я не буду обещать. Я просто скажу, что сейчас я буду рядом. — Чего ты добиваешься? Чтобы я разрыдался у тебя на плече? Чтобы я сказал «прости, я был дураком, давай вернёмся»? — Я ничего от тебя не добиваюсь. — Тогда зачем ты приехал? — почти выкрикнул Тэхён. Чонгук не ответил. Тэхён не выдержал. Он развернулся, прошёл к двери, ведущей на крыльцо, и толкнул её так сильно, что она ударилась о стену. Дождь сразу хлынул внутрь, забрызгал порог, но Тэхёну было всё равно. Он вышел под козырёк, встал лицом к серому небу и глубоко вдохнул влажный воздух. Дверь за ним хлопнула. Секунда. Другая. Он слышал, как внутри дома что-то скрипнуло — шаги по половицам. Чонгук вышел следом. Он не подошёл близко. Просто сел на верхнюю ступеньку крыльца, прямо под дождь, потому что козырёк был узким и не укрывал полностью. Капли падали на его плечи, на голову, но он не обращал на них внимания. Положил руки на колени и посмотрел на Тэхёна снизу вверх. Тэхён стоял, скрестив руки на груди, и дрожал.  — Зачем ты вышел? — спросил он. — Потому что ты вышел, — ответил Чонгук. — Я хочу побыть один. — Ты можешь побыть один. Я не мешаю. — Ты сидишь на моём крыльце. — Крыльцо общее, — Чонгук улыбнулся, но улыбка вышла грустной. Тэхён фыркнул, отвернулся. Дождь шумел, заливая двор, превращая землю в жидкую грязь. Пальмы раскачивались под ветром. В такой день даже собаки не выходят на улицу. А они стояли на крыльце и не могли сказать друг другу главного. — Тэхён, — позвал Чонгук. — Что? — Я не буду тебя трогать. Я не буду уговаривать. Я просто посижу здесь. Если захочешь сказать что-то, то скажешь. Если нет, тогда я уеду вечером. — Вот видишь, — Тэхён резко обернулся. — «Уеду». Ты даже сам не замечаешь, как говоришь это слово. Для тебя уехать — это просто. А для меня... для меня каждый, кто уезжает, забирает часть меня с собой. — Я не забираю, — тихо сказал Чонгук. — Ты уже забрал, — голос Тэхёна сорвался. Он провёл ладонью по мокрому лицу, сгоняя воду и слёзы вместе. — Ты забрал, когда улыбнулся мне в первый раз. Когда сказал, что хочешь остаться. Когда смотрел на меня так, будто я... будто я имею значение. А теперь ты сидишь здесь, в доме где я вырос, и говоришь, что ничего плохого не хочешь. Но ты уже сделал. Ты уже здесь. Ты уже внутри меня, и я не знаю, как тебя оттуда вытащить. Чонгук молчал. Вода стекала по его лицу, по шее, за ворот футболки. — А я и не хочу, чтобы ты меня вытаскивал, — наконец сказал он. Тэхён замер. — Я хочу быть там, — Чонгук говорил тихо, почти шёпотом, но дождь не заглушал его слова. — Я хочу быть внутри. Я хочу, чтобы это было взаимно. Но если ты будешь пихать меня и выгонять, я не уйду. Уеду, да, но не от тебя. — Это глупо, — выдохнул Тэхён. — Возможно. — Ты промокнешь. Иди в дом. — Уже. — Ты простудишься. — Переживу. Тэхён посмотрел на него. На мокрые волосы, прилипшие ко лбу. На футболку, ставшую тёмной от воды. На спокойное лицо, которое не выражало ничего, кроме упрямого терпения. — Ты идиот, — сказал Тэхён. — Знаю, — кивнул Чонгук. — Настоящий идиот. — Ты уже говорил. Тэхён шагнул к нему. Один шаг. Потом второй. И сел рядом на мокрые ступеньки, плечом к плечу.  Дождь поливал их обоих. Холодные капли падали на голову, на спину, на босые ноги. Тэхён смотрел прямо перед собой, на размытый дождём двор и молчал. — Я не умею верить людям, — сказал он после долгой паузы. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Я не умею оставаться. — Я знаю. — И я боюсь. — Я тоже, — Чонгук повернул голову, посмотрел на его профиль. — Но я всё равно здесь. Дождь и не думал прекращаться.  — Сколько ты ехал? — спросил Тэхён, глядя в серое небо. — Два часа, — ответил Чонгук. — Дороги размыло, пришлось объезжать. — И ты не развернулся? — Нет. — Почему? Чонгук помолчал. Провёл рукой по мокрым волосам, откидывая их со лба. — Потому что если бы я развернулся, то всю жизнь бы думал, что было бы, если бы доехал. Тэхён усмехнулся — невесело, больше для себя. — Ты всегда такой упрямый? — Только когда есть из-за чего, — сказал Чонгук. Тэхён опустил голову, уставился на свои босые ступни. Лужа под ногами росла, и холод подбирался к пальцам. — Знаешь, что самое странное? — спросил он. — Что? — Когда я уезжал из Куты, я думал, что станет легче. Что я сяду на байк, ветер высушит голову, и всё пройдёт. Как будто можно от ветра вылечиться. — Не вылечился? — Хуже стало, — Тэхён провёл ладонью по лицу.  Чонгук не сказал ничего. Просто ждал. — Ты спрашивал, почему я уехал, — продолжал Тэхён. Голос его стал тише, почти неслышным за шумом дождя. — Я боялся, что однажды ты проснёшься и поймёшь, что я не тот, кто тебе нужен и что я слишком сложный. Что проще найти кого-то проще. И я решил уйти первым, чтобы не смотреть, как уходишь ты. Чонгук повернулся к нему.  — Ты не дал мне выбора, — сказал он. — Ты решил за меня. Решил, что я уйду. Решил, что я не справлюсь. Решил, что ты слишком тяжёлый. А я, может быть, хочу этого. — Зачем? — Тэхён посмотрел на него, и в глазах блестело — дождь или слёзы, уже не различить. — Потому что ты мне нравишься, — просто сказал Чонгук. Тэхён замер. Эти слова, сказанные так прямо, без прикрас, ударили сильнее, чем любая ссора. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Чонгук смотрел на него спокойно, терпеливо, не требуя ответа. — Я не знаю, что с этим делать, — наконец выдохнул Тэхён. — Ничего не делай, — ответил Чонгук. — Но не отталкивай меня. Тэхён опустил голову. Плечи его дрогнули. Сначала Чонгук не понял — может, от холода. Но потом услышал: тихий, сдавленный звук, который Тэхён пытался спрятать. — Тэхён, — позвал он мягко. Тэхён не ответил. Он сидел, сгорбившись, закрыв лицо ладонями, и плечи его тряслись всё сильнее. Слёзы текли сквозь пальцы, смешиваясь с дождевой водой. Он плакал молча, всё тело его дрожало от напряжения. Чонгук подвинулся ближе, на самую малость, и подставил плечо. Тэхён почувствовал это. Сначала он не двинулся. Слишком привык справляться один. Слишком долго учился не просить помощи. Но слёзы не прекращались, и сил держаться больше не было. Он медленно, неуверенно, наклонился и уткнулся лицом в плечо Чонгука. Сначала просто коснулся, будто пробуя. Потом прижался сильнее, вцепился пальцами в рукав его мокрой футболки и разрыдался в голос. Всхлипы вырывались из груди с болью, с хрипом, с чем-то давно запертым, что наконец нашло выход. Тэхён плакал так, как не плакал много лет. Слёзы текли по щекам, падали на плечо Чонгука, смешивались с дождём, и уже нельзя было понять, где вода, а где боль. Чонгук не двигался. Он только чуть повернул голову, коснулся щекой мокрых волос Тэхёна и замер. Руки его остались на коленях — он не обнимал, не прижимал к себе. Просто был. Твёрдый, тёплый, живой. Плечо, в которое можно плакать.  Холодные капли били по спине, но Тэхён не чувствовал холода. Он чувствовал только, как плечо Чонгука медленно намокает от его слёз, и как чужие пальцы неслышно сжимаются в кулак сдерживая желание обнять. — Я здесь, — тихо сказал Чонгук. — Я не уйду. Тэхён плакал, вцепившись в него мёртвой хваткой, и впервые в жизни не стыдился своих слёз. Не прятал их. Не вытирал. Просто плакал, пока внутри не стало пусто и тихо, как после долгой бури. А дождь всё шёл. И мир вокруг стал мягче, словно сама природа плакала вместе с ним. Он от себя бежал. А от себя не убежишь. Через полчаса они вернулись в дом. Дверь скрипнула, впуская их обратно в тепло, и Тэхён сразу почувствовал, как запах еды обволакивает его, тёплый и уютный, совсем не похожий на холодную сырость крыльца. Он остановился в прихожей, не зная, куда себя деть. Сонхи взглянула на него, на мокрую одежду, на опухшее лицо.  — Иди приведи себя в порядок, — велела она спокойно. — Завтрак на столе. Тэхён послушался. В ванной он долго смотрел на себя в зеркало. Осунувшееся лицо, припухшие веки, нос, который покраснел и распух от слёз. Он умылся холодной водой, потом горячей, потом снова холодной. Вытерся чистым полотенцем, нашёл расчёску и кое-как пригладил влажные волосы. Выглядело всё равно плохо, но лучше, чем раньше. Когда он вернулся на кухню, мама уже разложила еду по тарелкам. Чонгук сидел на том же месте, в его сухой футболке и шортах — старых, домашних, которые Сонхи каким-то чудом отыскала в кладовой. Он выглядел почти как свой. Почти как дома.  — Садись, — сказала Сонхи, указывая Тэхёну на его место. Тэхён сел. Ему было не по себе. Сонхи ела медленно, но говорила много. Она словно решила заполнить тишину своими рассказами, и Тэхён был ей за это благодарен. И конечно же она скучала по общению с корейцами. Она спрашивала Чонгука о Корее — о погоде, о городе, о том, как там сейчас живут люди. Говорила, что сама не была в Корее много лет, уже и не тянет, но иногда хочется снега. Просто чтобы увидеть, вспомнить какой он на ощупь, потому что на Бали снега не бывает. Чонгук отвечал вежливо, подробно. Рассказывал про Сеул, про то, как город меняется, про новые районы, которых раньше не было. Про еду, которую Сонхи, наверное, помнит, но уже не пробовала годами. Он говорил легко и Тэхён слышал, как мама смеётся над его шутками. Тэхён же молчал. Он ковырял рис вилкой, подносил ко рту, жевал, но вкуса не чувствовал. Внутри всё сжалось в комок. Ему было некомфортно. Страшно. Он смотрел, как Чонгук общается с его мамой, как она улыбается ему, как кивает его словам, — и в груди росло тяжёлое, липкое чувство. Этот человек создаёт доверие. Сидит за их столом, пьёт из их кружек, смеётся с его мамой. А когда-то он сядет в самолёт и улетит в Сеул. Забудет. Найдёт кого-то проще. И мама будет спрашивать: «А где тот милый парень, который приезжал к нам?» А Тэхён будет делать вид, что ему всё равно. Так было всегда. Сначала люди входили в его жизнь, потом уходили. И каждый раз мама оставалась с ним, но каждый раз ему приходилось объяснять, почему очередной человек исчез. Он боялся, что Чонгук станет очередным. Ещё одна мысль крутилась в голове, не давая покоя. Минхёк. Вчерашняя встреча. Нужно ли рассказать Чонгуку? Но если рассказать сейчас — Чонгук расстроится. Или разозлится. Или, что хуже, начнёт жалеть. Тэхён ненавидел, когда его жалели. Он так и не решил. Отложил мысль, засунул её глубоко. После завтрака дождь не прекратился. Серое небо давило, и делать на улице было нечего. Сонхи предложила посмотреть телевизор. Тэхён хотел отказаться, уйти в свою комнату, спрятаться, но мама взяла его за руку и усадила на диван рядом с собой. — Посиди с нами, — сказала она тихо. — Не надо прятаться. Тэхён остался. Они смотрели балийские сериалы. Старые, с простыми сюжетами, где добро всегда побеждало зло, а любовь оказывалась сильнее любых преград. Сонхи обожала их. Она комментировала каждую сцену, объясняла Чонгуку, кто кому кем приходится, почему героиня плачет и что на самом деле имел в виду герой, когда сказал ту самую фразу. — Это у нас так принято, — говорила она. — Если мужчина приносит женщине цветы в дождливый сезон, значит, он серьёзен. Потому что цветы в дождь найти трудно. Чонгук слушал внимательно, кивал, задавал вопросы. Ему было искренне интересно. Тэхён видел это по его глазам — не вежливый интерес туриста, который просто коротает время, а настоящее любопытство. Чонгук спрашивал про подношения духам, про церемонии, про то, почему на Бали так много храмов и почему каждый день что-то празднуют. Сонхи рассказывала с удовольствием. Она говорила о мелочах, о том, как правильно складывать пальмовые листья для подношений, почему нельзя указывать пальцем на храм, какой смысл в цветах, которые местные кладут на маленькие лодочки и пускают по реке. Она говорила на корейском, иногда забывая, переходя на индонезийский, после чего Тэхёну приходилось объяснять, что она имела ввиду. Тэхён сидел молча, поджав под себя ноги, и смотрел то в телевизор, то на Чонгука, то на маму. Он чувствовал себя скомканным. Как лист бумаги, который сжали в кулаке, а потом попытались расправить, но линии сгиба остались навсегда. Ему было не по себе от того, как естественно Чонгук вписывался в их дом. Как легко мама с ним говорила. Как будто он всегда здесь был. И когда Чонгук случайно встречался с ним взглядом, Тэхён отводил глаза. Потому что боялся. Боялся увидеть в этих глазах что-то, что заставит его поверить. А верить было страшнее всего на свете. Сериал шёл своим чередом. Героиня наконец призналась в любви, герой обнял её под дождём — таким же, как за окном. Сонхи одобрительно хмыкнула и сказала: — Правильно делает. Чего тянуть. Чонгук улыбнулся и бросил быстрый взгляд на Тэхёна. Тэхён сделал вид, что не заметил. Но заметил. Дождь так и не кончился к вечеру. Чонгук сам заговорил о том, что ему пора. Ведь он уже успел снять дешевые апартаменты недалеко отсюда.  — Никуда ты не поедешь, — сказала Сонхи. — Дороги размыло, темно, ливень. Оставайся. Чонгук начал возражать — вежливо, мягко, но настойчиво. Он не хотел быть обузой. Не хотел, чтобы из-за него кто-то чувствовал себя неловко. Но Сонхи была непреклонна. — Ты приехал к моему сыну. Ты гость в моём доме. Гостей под дождь не выгоняют, — отрезала она, и в голосе её прозвучало что-то такое, после чего спорить стало невозможно. Тэхён стоял у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и слушал этот разговор краем уха. Ему хотелось сказать: «Пусть едет», — но язык не поворачивался. Не потому, что он хотел, чтобы Чонгук остался. (На самом деле хотел.) А потому, что мама была права. Дождь действительно лил как из ведра, и дороги в Убуде в такой вечер становились опасными даже для тех, кто вырос на этих улицах. Чонгук сдался. Решили так: он остаётся. Но спать будет не в гостевой комнате, которую Сонхи предусмотрительно держала чистой для таких случаев, а в гостиной, на раскладном диване. Чонгук сам предложил этот вариант, когда Сонхи повела его показывать комнату на первом этаже. Он заглянул внутрь, увидел аккуратно застеленную кровать и почувствовал, что это слишком. Слишком похоже на то, чего он не заслужил. — Можно я лучше на диване? — спросил он, и в голосе его прозвучало что-то детское. Сонхи посмотрела на него долгим взглядом, хотела возразить, но увидела в его глазах смущение и решила не настаивать. — Как хочешь, — сказала она. — Но диван я постелю сама. Она принесла чистейшее бельё — белое, пахнущее сушёным жасмином, который она всегда клала в шкаф между простынями. Расправила простыню, заправила углы, взбила подушку.  Чонгук стоял рядом и смотрел, как она хлопочет. Ему было неловко. Не потому, что Сонхи делала что-то не так, а потому, что он не привык, чтобы о нём заботились чужие матери. О нём то и его мать не особо беспокоилась. — Спасибо, миссис Сонхи, — тихо сказал он. — Зови меня просто Сонхи, — ответила она, не оборачиваясь. — Или мама. Как тебе удобнее. Чонгук не нашёлся с ответом. — Если будет холодно, — сказала она, — в шкафу есть плед. Если будет душно, открой окно, но москитную сетку не снимай. Вода в кувшине на столе, если захочешь пить ночью. Туалет в конце коридора, свет включается справа. Чонгук слушал и кивал, чувствуя, как горло сжимается от какой-то странной, давно забытой нежности. Тэхён всё это время стоял в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку, и смотрел. Он видел, как мама стелет постель для человека, которого он сам привёз в этот дом своим побегом. Видел, как Чонгук смущается, как не знает, куда девать руки.  И ему стало одновременно тепло и тошно. Тепло, потому что мама приняла Чонгука. Не задавая лишних вопросов, не требуя объяснений. Просто взяла и приняла, как умела только она. Тошно, потому что Чонгук вписывался в этот дом слишком легко. А чем естественнее человек входил в его жизнь, тем больнее было от мысли, что он может уйти. Когда Сонхи ушла на кухню доваривать вечерний чай, Тэхён и Чонгук остались вдвоём в гостиной. Диван стоял разложенный, белый и пушистый, как облако. Чонгук провёл рукой по простыне — ткань была прохладной и гладкой. — Твоя мама... — начал он и не закончил. — Знаю, — сказал Тэхён. Они помолчали. — Ты не против, что я остаюсь? — спросил Чонгук. Тэхён пожал плечами. Он хотел сказать что-то колкое, вроде «меня не спрашивали», но не смог. Потому что это было неправдой. Его спрашивали. Мама спросила шёпотом, когда Чонгук вышел на крыльцо покурить: «Ты хочешь, чтобы он остался?» И Тэхён тогда не ответил. Но и не сказал нет. — Ложись спать, — сказал Тэхён вместо ответа. Встал и ушел прочь. Чонгук кивнул. Он сел на край дивана, стянул шорты, которые одолжила Сонхи, и остался в футболке и нижнем белье. Забрался под одеяло и уткнулся носом в подушку. — Спокойной ночи, Тэхён, — сказал он в темноту. Тэхён постоял ещё секунду, глядя на его силуэт, выхваченный тусклым светом из кухни. Хотел сказать что-то важное. Не нашёл слов. — Спокойной ночи, — ответил он и пошёл наверх. На лестнице он остановился. Прислушался. Внизу было тихо — только дождь за окном и редкое поскрипывание дивана, когда Чонгук устраивался поудобнее. Тэхён поднялся к себе, лёг на кровать и долго смотрел в потолок. Он закрыл глаза и провалился в сон под равномерный шум воды за окном. *** Утром Сонхи ушла на работу. Чонгук проснулся оттого, что дождь наконец прекратился. Небо за окном было серым, но уже не таким тяжёлым. Он полежал несколько минут, глядя в потолок гостиной, потом встал, сложил диван, убрал одеяло и простыню в шкаф. Дом был пустым и тихим. Только часы на кухне тикали да где-то за стеной пел петух — чужой, соседский. Чонгук умылся, нашёл в холодильнике рис и овощи, разогрел себе завтрак. Сонхи оставила его. Ел стоя, глядя в окно, и думал о том, что делать дальше. Тэхён спал наверху. Чонгук не хотел его будить. Не хотел давить своим присутствием. Но сидеть сложа руки тоже не мог. Он надел шорты, взял ключи от байка, который арендовал в Куте и тихо выскользнул из дома. Дороги были мокрыми после вчерашнего ливня, но дождь не шёл, и Чонгук поехал искать цветы. Не в лавки — он хотел собрать их сам. Срезать. Найти те, которые растут просто так, вдоль дорог, на обочинах, в чужих садах. Он ехал медленно, останавливаясь у каждого яркого пятна. Первыми он заметил кусты с крупными жёлтыми цветами, похожими на маленькие солнышки. Они росли прямо у дороги, никем не охраняемые, мокрые. Чонгук остановился, достал из рюкзака маленький нож, который ненадолго украл с кухни Сонхи.  Дальше были поля. За рисовыми террасами, на обочине грунтовой дороги, он нашёл кусты с нежными розоватыми соцветиями, которые пахли мёдом. Они росли в тени большого дерева, и Чонгуку пришлось нагнуться, чтобы добраться до самых красивых. Ветки были гибкими, лепестки мягкими на ощупь. Он заехал на окраину, где за низким каменным забором увидел куст с длинными зелёными ветками и мелкими белыми бутонами. Из-за калитки вышла пожилая женщина, посмотрела на него, на цветы, улыбнулась беззубым ртом и махнула рукой — бери, мол, не жалко.  Чонгук поклонился, поблагодарил на индонезийском, выучил за это время ведь пару слов, и срезал несколько веток. Самые красивые цветы он нашёл у заброшенного храма. Алые, почти огненные, с бархатистыми лепестками, они росли на высоких стеблях среди камней.  Он объездил, наверное, пол Убуда. Останавливался у каждого куста, у каждого дерева, которое казалось красивым. Собирал то, что привлекало взгляд: синие цветы, похожие на колокольчики, белые, с длинными стебельками, лиловые гроздья, которые свешивались с веток как серёжки. Его рюкзак постепенно наполнялся, ветки путались, лепестки мялись, но Чонгук не обращал на это внимания. Важно было другое: он сам нашёл их. Сам срезал.  Каждый цветок в этом букете был выбран не на прилавке, а в поле, в лесу, у дороги. Когда он вернулся в дом, солнце уже поднялось выше, хотя небо всё ещё оставалось серым. Чонгук высыпал цветы на стол, разложил их по сортам. Попытался собрать букет. Он нашёл в шкафу большую керамическую вазу. Не красиво у чужих людей копаться, но выбора нет. Чонгук вымыл вазу, налил воды и принялся составлять букет. Он не умел этого делать. Ветки торчали в разные стороны, цветы клонились, листья норовили упасть. Он перекладывал их снова и снова, пока результат не перестал его смущать. Получилось пышно, немного дико, по-деревенски, но искренне.  Он включил телевизор — маленький, подвешенный на стене около стола. Пошёл прямой эфир, местный новостной канал.  Чонгук не понимал ни слова. Индонезийский был для него чужим, быстрым, полным гортанных звуков и мягких окончаний, которые он никак не мог уловить. Но ему нравилось просто слушать. Он сидел за столом, подперев щеку рукой, и смотрел на экран. Мелькали кадры: дороги, размытые дождём, люди в ярких саронгах, храмы, украшенные цветами. Он не понимал сюжета, но картинка была красивой. И букет рядом с ним — тоже. Где-то наверху послышался звук. Чонгук выпрямился на стуле. Сердце забилось быстрее — он не понимал, почему. Он уже видел Тэхёна вчера. Видел его заплаканным, злым, растерянным. Но сегодня было новое утро. И неизвестно, с каким настроением Тэхён спустится вниз. Шаги достигли лестницы. Первая ступенька скрипнула под тяжестью тела. Вторая. Третья. Чонгук сделал звук телевизора почти беззвучным, чтобы не отвлекать. На экране всё так же мелькали кадры, но теперь без голосов. Тэхён спустился медленно. Он замер в дверях кухни, протирая глаза. Сначала его взгляд упал на Чонгука. Тот сидел за столом, в футболке и штанах, с влажными после утренней поездки волосами. Потом — на телевизор, где мелькали новости. И только потом — на стол. На середине стола, в большой керамической вазе, стоял букет. Тэхён замер. Глаза его расширились. — Это... — сказал он, глядя на цветы. Голос был хриплым после сна, неуверенным. Чонгук посмотрел на букет, потом на Тэхёна. — Помнишь, — тихо сказал он, — твоя мама говорила вчера. Про цветы в дождливый сезон. Что их дарят только люди с серьёзными намерениями. Тэхён перевёл взгляд с букета на Чонгука. Рот его приоткрылся, но он не нашёл слов. — Это тебе, — продолжил Чонгук.  Тэхён молчал. Он смотрел на букет, на эти странные, дикие, несовершенные цветы, которые Чонгук где-то нашёл, где-то срезал, где-то, может быть, попросил разрешения сорвать у незнакомых людей. В горле снова запершило, но на этот раз не от боли. Он шагнул к столу. Протянул руку и осторожно коснулся лепестка алого цветка.  — Зачем? — спросил он шёпотом. Чонгук пожал плечами. — Чтобы ты знал, — ответил он просто. — Пока ты спал, я думал о тебе. Тэхён убрал руку от цветка и посмотрел на Чонгука долгим взглядом. В его глазах всё ещё была неуверенность, всё ещё жил страх. Но сквозь них пробивалось что-то другое, похожее на росток после дождя. — Ты серьёзно? — спросил он. — Серьёзнее не бывает, — ответил Чонгук. Тэхён сделал резкий шаг вперёд. Чонгук подскочил. Ноги сами оттолкнули стул назад — тот едва не опрокинулся, но Чонгук не заметил.  — Чонгук... — выдохнул Тэхён. Голос его был тихим. В этом одном слове, коротком и сдавленном, было всё: и разрешение, и мольба, и страх, и что-то такое, от чего у Чонгука перехватило дыхание. Он не помнил, как двинулся. Один шаг и всё. Он не умел быть нежным, когда внутри всё горело. Ладони легли на щёки Тэхёна — горячие, чуть шершавые, пальцы запутались в волосах у висков.  Поцелуй вышел неаккуратным. Они столкнулись губами, сбивчиво, слишком резко. Чонгук не рассчитал силы или не хотел рассчитывать. Тэхён издал приглушённый звук, то ли удивление, то ли всхлип, и его руки, повисшие было вдоль тела, вдруг вцепились в футболку Чонгука, сжали ткань у плеч. Чонгук чувствовал, как дрожат губы Тэхёна под его губами. Как пальцы сжимают его футболку всё сильнее. Он погладил большими пальцами скулы — влажные, потому что слёзы снова подступили к глазам Тэхёна и поцеловал мягче. Тэхён выдохнул ему в губы — тёплый, прерывистый выдох, и Чонгук почувствовал, как напряжение в теле Тэхёна начинает отпускать. Сначала плечи, потом шея, потом руки, которые больше не вцепились мёртвой хваткой, а просто лежали на его плечах. Они отстранились на миллиметр. Чонгук не убрал ладони с его лица. Смотрел в глаза — красноватые, влажные, но в них больше не было того отчаяния, что вчера. — Я никуда не уйду, — прошептал Чонгук. Тэхён моргнул. Одна слеза скатилась по щеке и упала на палец Чонгука. Тот не отстранился. Его ладони всё ещё лежали на щеках Тэхёна, пальцы скользнули в волосы, зарылись в них. Тэхён тихо всхлипнул, сдавленно, и этот звук разбил что-то внутри Чонгука. Он потянул его за волосы, заставляя запрокинуть голову, и снова поцеловал. На этот раз иначе. Глубже. Тэхён застонал, но не от боли, от того, что внутри вдруг стало тесно. Он вцепился в футболку Чонгука сильнее, сжал ткань в кулаках, притягивая его к себе, хотя ближе уже было некуда. Их тела столкнулись — грудь к груди, бёдра к бёдрам, и Чонгук почувствовал, как Тэхён дрожит. Мелко, часто, будто у него озноб. — Иди ко мне, — прошептал Чонгук в губы. Тэхён не ответил словами. Он просто прижался ещё. Руки обвили шею, пальцы запутались в коротких волосах на затылке. Он прижимался так, будто хотел спрятаться внутри Чонгука, стать частью его, исчезнуть в нём. Поцелуй стал жёстче. Чонгук кусал его нижнюю губу, тянул, гладил языком, не давая отдышаться. Тэхён отвечал отчаянно. Из его глаз снова текло, солёные капли попадали на губы, смешивались с их поцелуем, и Чонгук целовал эти слёзы, собирал их, стирал. — Тш-ш-ш, — шептал он между поцелуями. — Я здесь, Тэхён. Здесь. Всё хорошо. Тэхён разрыдался в голос — прямо в его губы, не в силах больше сдерживаться. Чонгук не пытался его успокоить. Он просто держал. Крепко, надёжно, так, чтобы Тэхён чувствовал, что его не отпустят. Чонгук гладил его по голове, по мокрым волосам, по шее, по лопаткам. Круговыми движениями, медленно, без остановки. Целовал в макушку, в висок, в уголок глаза, где задерживались слёзы.  — Прости, — прошептал Тэхён в его шею. Голос был сорванным и хриплым. — Прости, что уехал. Прости, что кричал. Прости... — Тише, — мягко сказал Чонгук. — Не надо просить прощения. Ты ничего плохого не сделал. — Я испугался. — Знаю. Чонгук отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Взял его за подбородок, поднял голову.  — Никогда больше так не делай, — сказал Чонгук. Тэхён кивнул. — Не делай, — повторил Чонгук и снова поцеловал его. Он целовал так, будто хотел выдуть из Тэхёна весь страх, все старые раны, всё, что заставляло его бежать. Он вплетал в этот поцелуй обещания, которые нельзя произнести словами.  *** Остаток дня они провели дома. Дождь то начинался снова, то затихал, и небо за окном менялось от свинцового до бледно-серого, но так и не просветлело. На улицу выходить не хотелось, да и незачем было.  Чонгук включил телевизор, нашёл какой-то канал с фильмами, где шли старые балийские мелодрамы с корейскими субтитрами. Сонхи вчера показывала, как переключать. Тэхён сидел на диване, поджав под себя ноги, и смотрел на экран почти не моргая. Чонгук устроился на другом конце. Иногда их взгляды встречались, и оба быстро отводили глаза. Они боялись переходить черту. Хотя давно уже перешли её. Между ними не осталось ничего, что можно было бы назвать дружбой или простой симпатией. Но сидеть в обнимку? Это было для парочек. А они не парочка. Тэхён не знал, как теперь называть то, что их связывало, и это незнание заставляло его держать дистанцию. К шести часам хлопнула входная дверь. — Я дома! — крикнула Сонхи с порога, и дом сразу наполнился звуками: шуршание пакетов, стук снятых сандалей, её тихое бормотание о том, что на рынке сегодня свежий тофу и какой же тяжёлый этот дождь. Тэхён и Чонгук одновременно встали — будто их застали за чем-то неприличным, хотя они просто сидели. Сонхи вошла на кухню, увидела их, увидела букет на столе — и остановилась. На секунду. Потом улыбнулась, ничего не сказав, и принялась разбирать сумки. — Ты сегодня рано, — заметил Тэхён, подходя к столу. — Вас же надо кормить. Двое мужчин в доме — это не шутка. — Мам, мы сами могли... — Ты сам мог, когда жил со мной, — перебила она, но без злости, скорее с теплом. — А сейчас ты мой гость. Вы оба мои гости. И будете есть то, что я приготовлю. Чонгук стоял в стороне, не зная, чем помочь. Сонхи махнула ему на стулья: — Садитесь оба. Не мешайтесь под ногами. Они сели за стол — Тэхён на своё обычное место, Чонгук напротив. Сонхи хлопотала у плиты, и запах жареного лука и чеснока наполнил кухню. — А где твой... — начал Тэхён и запнулся, не зная, как правильно назвать. — Где мой друг? — закончила за него Сонхи. — Уехал. У него родственники в Джакарте, он решил навестить их. Вернётся через неделю. — А, — только и сказал Тэхён. Ужин прошёл в тишине, но не той напряжённой, как вчера, а скорее усталой, домашней. Сонхи рассказывала о работе, о туристах, которые приходили сегодня, о том, как одна женщина потеряла браслет в их центре и закатила скандал. Тэхён кивал, иногда вставлял короткие фразы. Чонгук улыбался её историям, хотя не всё понимал. Поев и помыв посуду, Сонхи ушла в свою комнату смотреть сериал, оставив их вдвоём в гостиной. Тэхён сидел на диване, Чонгук в кресле. — Чонгук, — сказал Тэхён. — М? — Останься сегодня. Не уезжай. Чонгук посмотрел на него. В полумраке гостиной лицо Тэхёна казалось серьёзным и немного испуганным — будто он сам не верил, что сказал это. — Ты уверен? — спросил Чонгук. — Да, — Тэхён кивнул. — Мама будет рада. — А ты? Тэхён помолчал. — Я тоже, — сказал он тихо.  Чонгук кивнул. Он понял. — Спокойной ночи, — сказал Чонгук. — Спокойной ночи, — ответил Тэхён. Он поднялся на второй этаж, лёг в свою постель и долго смотрел в потолок.  Сон не пришёл. Поэтому Тэхён снова взялся за свой старый личный дневник, спрятанный под кроватью. Он перелистнул несколько страниц, остановившись на рандомном месте. «Третье марта! Сегодня на физре играли в волейбол. Меня поставили в одну команду с парнем из параллельного класса. Его зовут Сатра. Он высокий, выше меня на полголовы, и когда он смеётся, у него на щеках появляются ямочки. Я не знаю, почему я это заметил. В конце игры мы ударили ладонямим, поздоровались, потому что выиграли, и его рука была горячей и чуть шершавой. А потом я весь урок не мог смотреть на доску. Думал о том, как пахнет его гель для душа. Кокосом. Было приятно. Наверное, это нормально? Замечать, как пахнут другие парни. Наверное, все так делают. Но никому не скажу. Даже Анисе.» Тэхён поморщился, читая. Он помнил Сатру. Помнил эти ямочки на щеках и запах кокоса. И помнил, как потом месяц избегал его в коридорах, потому что не понимал, что происходит у него в голове. «Тридцатое марта! Сатра сегодня подошёл ко мне сам. Спросил, почему я перестал с ним разговаривать. Я сказал, что не переставал. Он посмотрел на меня странно и сказал: "Ты покраснел". Я сказал, что жарко. Он засмеялся и ушёл. Я смотрел ему вслед и чувствовал, как у меня кружится голова. Это похоже на то, когда долго сидишь на солнце, а потом резко встаёшь. Только солнца не было. Был Сатра. Вечером я лежал и думал. Может быть, я заболел? Может быть, это просто гормоны? Мама говорила, что в моём возрасте всё странно. Но я не знаю, странно ли это, смотреть на парня и не мочь дышать. Я попробовал представить, что так же смотрю на девочку, но ничего не почувствовал. Безусловно есть Аниса! И ещё много красивых девочек в нашей школе. Они мне нравятся. Я с ними отлично лажу. Но... Я напуган.»  Тэхён перевернул страницу. Следующая запись была через неделю, на его день рождения. Пятого апреля. «Я погуглил. В серф школе есть старый компьютер с интернетом, я зашёл после занятий. Гуглил всякие слова. Нашёл, что это называется "гей". Ещё есть "бисексуал". Я не знаю, кто я. Я просто знаю, что мне нравятся мальчики. Или один мальчик. Сатра. Я прочитал, что в Индонезии это… нельзя. Что люди скрывают это. Что их могут наказать. Что церковь говорит, что это грех. Я закрыл вкладку и долго сидел в туалете, пока никто не видел. Мне страшно. Не потому что я думаю, что это грех, а потому что я не хочу быть кем-то, кого надо прятать. Я и так всю жизнь прячусь, я ведь "весёлый Тэхён, который всем улыбается". А теперь надо прятать ещё и это....» Тэхён провёл ладонью по лицу. Он помнил тот день. Следующая запись через три дня. «Сегодня я сказал Комангу. Не про то, что мне нравятся мальчики. Про другое. Спросил: "Команг, а если ты любишь кого-то, кого любить нельзя?" Он посмотрел на меня долго. Потом сказал: "Но ведь мы верим, что любовь приходит от богов. Боги не ошибаются. Ошибаются люди, которые говорят, что любить нельзя". Я не знаю, правда ли он понял, о чём я. Но он не спросил, кто это. Не сказал, что это плохо. Просто положил руку мне на плечо и сказал: "Катайся на волнах. Вода не спрашивает, кого ты любишь". Может быть, он прав. Может быть, я слишком много думаю. Может быть, когда-нибудь это перестанет быть секретом. А пока я просто буду серфить. И никому не расскажу. Кроме дневника.» Тэхён закрыл дневник. Посидел, глядя на зелёную обложку. Потом открыл снова, на последней записи за этот год. «Сатра уехал. Его семья переехала на Сулавеси. Я узнал об этом через неделю после того, как он уехал. Никто мне не сказал. Мы даже не попрощались! Я сидел на пляже и смотрел на океан. Думал: может быть, это к лучшему?  Но почему тогда так больно? Почему я хочу плакать, хотя мы даже не были друзьями? Просто парень из параллельного класса... Команг заметил, что я грустный. Сказал: "Волна уходит, но всегда приходит новая". Я сказал, что это не про волны. Он сказал: "Это всегда про волны, Тэхён. Всё в этой жизни — про волны". Может быть, он прав. Может быть, Сатра был просто волной, которая пришла, научила меня чему-то и ушла. А я остался на берегу. Один, как и всегда.» Тэхён закрыл дневник и положил его на тумбочку.  «Всё в этой жизни — про волны», — вспомнил он слова Команга. Может быть, Чонгук был новой волной. Только Тэхён больше не хотел оставаться на берегу.