Рейтвинский мясник

             Ещё не успев толком осознать, что происходит, Мацуки понял: сегодня будет больно. Он приоткрыл глаза. За окном даже не начинало светать. Часы показывали пять утра. Воскресенье. Единственный день, когда можно было бы поспать подольше, если бы не... — Подъём! Голос Цая прозвучал как оглушительный выстрел в мёртвой тишине помещения. Похоже, даже птицы ещё не проснулись. А вот ему, видимо, придётся. Мацуки зажмурился и попытался натянуть одеяло на голову. Бесполезно. Через секунду оно мощным рывком слетело на пол, и перед ним оказался Цай — уже одетый, с рюкзаком за спиной и с обычным выражением лица: смесь раздражения и презрения. — Я сказал: подъём. Тренировка через десять минут. — Воскресенье, — жалобно простонал Мацуки, свешиваясь с кровати в попытке нашарить упавшее одеяло. — У нас выходной... — У тебя нет выходных, — жёстко отрезал Цай. — Начиная с сегодняшнего дня. Он даже не повысил голос. Его слова и так били больно — и в самую точку. — Ты видел свои результаты на прошлой неделе? Отжимания — последний. Бег — последний. Подтягивания — вообще ноль. На данный момент наша пара находится на самом днище по всем показателям. Мацуки сел на кровати, потирая глаза. В груди неприятно защемило, хотя он уже давно привык к этому тону. К тому, что Цай смотрит на него, как на обузу, как на досадную помеху, которую ему подсунуло руководство академии, внедрившее дурацкий принцип: ставить слабых курсантов в паре с сильными, чтобы они тянулись за лидерами. Цай наверняка был бы первым, если бы к его ногам не привязали тяжёлый жернов, постоянно тянувший его ко дну. Понятно, почему он злится. — И мне было бы плевать на твои результаты, если бы они не суммировались с моими, превращая их в ничто, — закончил Цай с раздражением. — Но из-за тебя мы стабильно последние во всех рейтингах, и меня это уже достало! — Я стараюсь, — тихо произнёс Мацуки, зачем-то поднимая глаза на разгневанное лицо собеседника. — Мало стараться. Надо делать. Цай уже отвернулся, чтобы не видеть этих небесно-голубых глаз, от которых у него внутри всё переворачивалось. — Одевайся. Жду на улице. Дверь хлопнула. Мацуки посидел ещё секунд десять, глядя в пустоту. Потом вздохнул и начал собираться. "Он прав, — думал он, натягивая футболку и тренировочные штаны. — Я слабый. Я тяну его вниз. Он ненавидит меня за это. И правильно делает". Он не заметил, как на глаза навернулись слёзы. Быстро смахнув их, Мацуки надел кроссовки, бросил в рюкзак куртку-ветровку и бутылку воды и вышел.

***

      Академия располагалась в пригороде. С вершины холма открывался вид на раскинувшиеся в долине жилые кварталы Фубуки-сань. Город ещё спал, погружённый в туманное безмолвие, лишь местами рассеиваемое жёлтым светом фонарей. Они бежали по тропе, петляющей между стволами деревьев, и мир вокруг только-только начинал просыпаться. Стояла ранняя весна. Воздух был прохладный и влажный, с тем особенным запахом прелой листвы и набухающих почек, который бывает только в эту пору. Под ногами хлюпала ещё не просохшая после ночного дождя почва. Над землёй тонкими языками стелился утренний туман — лёгкий, призрачный, он клубился между деревьями и таял на глазах под первыми лучами солнца. Деревья стояли голые. Но приглядевшись, можно было заметить на ветках набухшие почки — зелёные, живые, вот-вот готовые лопнуть и выпустить первые листья. Где-то вдали щебетала птица, ей откликалась другая. Пахло весной — сыростью, надеждой и чем-то неуловимо сладким. Цай бежал впереди, даже не запыхавшись. Дышал ровно, глубоко. Сзади слышалось частое, сбивчивое дыхание Мацуки. И Цай сам не понимал, отчего у него так щемит в груди этим утром. Неужели от того, что они здесь вдвоём — в этом ещё сонном, но уже пробуждающемся мире? "Не думай об этом, — мысленно приказал он себе. — Не смей". — Быстрее! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Тащишься, как черепаха! — Я... не могу... — выдохнул Мацуки. Лёгкие горели огнём, ноги постепенно наливались свинцом. — Не можешь? — Цай даже не сбавил темп. — Тогда отчисляйся и вали домой на лавочке сидеть! Мацуки промолчал. Не потому что нечего было сказать — просто на ответ у него уже не хватало дыхания. Он бежал и думал: "Почему он так со мной? Я же правда стараюсь. А ночами сижу над учебниками, учу тактику... Он просто меня ненавидит. Имеет право". Цай тем временем прокручивал в голове собственные мысли: "Какого чёрта я с ним так? Да, он хлюпик. Но он старается. Я же вижу. Но если я начну потакать его слабостям, он может подумать что-то не то. Пусть лучше считает, что бесит меня. Так безопаснее". Он прибавил темп. Мацуки споткнулся о корень, чуть не упал, но удержался, взмахнув руками и испуганно вскрикнув. — Терпи, — бросил Цай через плечо. — Слабаков никто не любит. Мацуки сжал зубы и побежал дальше.

***

      Они поднялись уже довольно высоко, когда тропа вывела их к скалам. Это место Мацуки любил больше всего в округе. Причудливое нагромождение камней, созданное природой за миллионы лет — ветер, вода и время выточили из скал причудливые формы: одни напоминали зверей, другие — безмолвных стражей, охраняющих долину. На некоторых камнях виднелись древние петроглифы — оставленные кем-то сотни, а может, и тысячи лет назад рисунки: люди, животные, солнце. Мацуки знал здесь каждый камень. Или думал, что знал. Поэтому когда он остановился перевести дух и поднял глаза на скалу справа, то замер. — Смотри... — удивленно выдохнул он. Цай обернулся. На каменной стене, метрах в двадцати от тропы, виднелись какие-то символы. Он бы не обратил внимания — мало ли что туристы оставляют. Но эти символы... они светились. Тусклым золотисто-пурпурным светом, хотя солнце ещё не добралось до этого места. — Что это? — нахмурился Цай. — Не знаю... — Мацуки, забыв об усталости, шагнул к скале. — Похоже на письмена... Руны? Но я их раньше здесь не видел. И краска слишком яркая, она словно... — Граффити, — оборвал Цай. — Не останавливайся. Нам ещё пять километров бежать. Мацуки не слушал. Он сошёл с тропы и направился к скале, не в силах оторвать взгляд от светящихся символов. Что-то в них было... неправильное. Древнее. Зовущее. — Стой! — рявкнул Цай, но в голосе появились тревожные нотки. Мацуки подошёл почти вплотную. Символы были не нарисованы и не вырезаны — они казались выжженными в камне, и внутри причудливых линий пульсировал свет. — Это не граффити, — заключил он. — Настоящие руны. Я таких никогда не видел. Надо сфотографировать. Он полез в карман за телефоном. — Отойди, — Цай подошёл и схватил его за руку, пытаясь оттащить. — Сто пудов, они радиоактивные. Светятся подозрительно. — Только одну фотку! — взмолился Мацуки. — И сразу дальше побежим. Обещаю! — Знаешь что... Цай не договорил. Руны вспыхнули. Ослепительный белый свет залил всё вокруг. Там, где только что был камень, образовалась воронка, засасывающая пространство. Ветер взвыл, как в аэродинамической трубе, рвал одежду, трепал волосы, забивал глаза песком. — Ца-а-ай! — закричал Мацуки. — Блять! — Цай машинально рванул его к себе, повалил на землю, накрыл своим телом. — Держись! За что-нибудь держись! Но держаться было не за что. Через мгновение их обоих закрутило и затянуло в портал. Ветер завыл с удвоенной силой, превратившись в ураган, разбивающий объятия. — Не отпускай руку! — орал Цай сквозь гул. — Слышишь?! Но поток был слишком сильным. Очередной вихрь ударил с такой мощью, что пальцы Мацуки выскользнули из ладони Цая. — Ца-а-ай! — донеслось уже откуда-то издалека. — Ма-а-а-ац! Последнее, что видел Мацуки перед тем, как потерять сознание — рука Цая, тянущаяся к нему сквозь белый свет, и его лицо, искажённое ужасом и яростью. Последнее, что видел Цай — Мацуки, летящего в серую бездну, и расширенные от страха зрачки, две угольно-черные точки на фоне бледного лица. А потом наступила тьма.

***

      Портал захлопнулся. Утренний туман медленно таял над опустевшей тропой. Птицы снова запели, будто ничего не случилось. Солнце поднималось выше, золотя верхушки голых деревьев с набухшими почками. На скале больше не было рун. Только гладкий камень, хранящий молчание. И одинокий кроссовок — белый с голубыми вставками, — валяющийся у его подножия.