Золотая Клетка.

Я просыпаюсь от звука собственного желудка. Тишина московской квартиры давит на уши, но я слышу только это — тоскливое урчание внутри пустого тела. Соседи снизу уже встали, где-то за стеной работает телевизор, но для меня существуют только весы в углу комнаты. Я не хочу на них смотреть. Я смотрю каждое утро. Четыре года. Пять. Шесть лет подряд. С того самого дня, когда Этери впервые взяла меня за подбородок, повернула к свету и сказала тем своим низким, пробирающим до костей голосом: «С такими щеками ты никогда не будешь первой». Я тогда заплакала. Мне было двенадцать. Сейчас мне девятнадцать, я чемпионка мира, у меня золото и серебро Олимпиады, моё лицо на обложках, моё имя в учебниках, но я всё ещё просыпаюсь и иду на весы, потому что если я не сделаю этого сама — Этери сделает это при мне. А это страшнее. Я встаю. Пол встречает босые ноги холодом — отопление в доме Этери всегда экономное. Своей квартиры у меня нет. Зачем? Ведь есть комната в доме тренера. «Тебе же нужен контроль режима, Женечка. Ты же девочка умная, понимаешь, что вне моего поля зрения ты расклеишься. Я же знаю тебя лучше, чем ты сама». Я знаю, что это манипуляция. Я знаю, что это неправильно. Я иду на весы. Сорок семь килограммов. Плюс двести граммов со вчера. Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Потом начинает колотиться где-то в горле, мешая дышать. Я смотрю на своё отражение в зеркале ванной — острые ключицы, прозрачная кожа, глаза, которые стали слишком большими для осунувшегося лица. «Ты толстая», — шепчет внутренний голос голосом Этери. «Ты ленивая корова, если позволяешь себе такое». «Кому ты нужна такая?» Я отворачиваюсь от зеркала и иду в душ. Вода обжигает ледяная — Этери считает, что горячая расслабляет мышцы. Я уже не помню, какой на вкус горячий душ. Не помню, какой на вкус свобода. Я спускаюсь на кухню ровно в семь. Этери уже там. Она сидит за столом с чашкой чёрного кофе без сахара, строгая, идеальная, собранная. Чёрная водолазка, идеальный макияж, ни одной лишней эмоции на лице. Мне сорок семь килограммов кажутся катастрофой. Этери сорок семь лет кажутся оружием массового поражения. — Доброе утро, — я сажусь напротив. Этери поднимает глаза. Смотрит. Медленно, цепко, с головы до ног. Я замираю под этим взглядом, как кролик перед удавом. Я ненавижу эти секунды. Я живу ради этих секунд. — Выспалась? — Да. — Есть хочешь? Я хочу. Я умираю от голода. Мне снится еда по ночам, я глотаю слюну, глядя на рекламу бургеров в телефоне, я готова убить за кусок хлеба. — Нет, — говорю я. Этери улыбается одними уголками губ. — Умница. Это «умница» стоит всех пропущенных завтраков. Это «умница» греет лучше любого одеяла. Я готова не есть вечность, только бы Этери смотрела на меня вот так — с гордостью, с одобрением, с той особенной теплотой, которая появляется в её глазах только для меня. Только для меня. Никто из девочек в группе не видит Этери такой. Для них она просто тренер — жёсткая, требовательная, иногда жестокая. Для меня она — всё. — Сегодня контрольные прокаты, — Этери отпивает кофе. — Ты готова? — Да. — Женя. Одно слово. Одно только имя, произнесённое этим тоном, и я чувствую, как подкашиваются колени. — Я... я постараюсь. — Не надо стараться. Надо сделать. Ты понимаешь разницу? Я киваю. Этери смотрит на меня ещё несколько секунд, потом встаёт, подходит, поправляет воротник моего халата — я даже не заметила, что он съехал. Пальцы Этери касаются шеи. Совсем чуть-чуть. На одну секунду. У меня перехватывает дыхание. — Иди одевайся. Через полчаса выезжаем. Этери уходит, а я ещё долго сижу за столом, прижимая ладонь к тому месту, где только что были её пальцы. Каток встречает привычным холодом и запахом хлорки. Я переобуваюсь на скамейке, краем глаза наблюдая, как Этери разговаривает с хореографом. Та же чёрная водолазка, те же идеальные брови, тот же властный разворот плеч. Она всегда так стоит — словно весь мир принадлежит ей. В каком-то смысле так и есть. Мир фигурного катания лежит у её ног. И я тоже. — Медведева! — голос Этери разрезает воздух. — Хватит сидеть. На лёд. Я встаю, делаю шаг, потом второй. Лёд встречает привычно, скользит под ногами. Я делаю круг, другой, разминаюсь, чувствуя, как тело постепенно просыпается, как мышцы наливаются силой, несмотря на пустой желудок. Этери стоит у бортика. Она всегда стоит у бортика. Я катаюсь для неё. Не для судей, не для зрителей, не для себя. Только для этой женщины в чёрном, которая смотрит на меня немигающим взглядом. Если Этери чуть заметно кивает — я лечу. Если хмурится — земля уходит из-под ног. Контрольные прокаты начинаются через час. Я должна показать всё, на что способна. Я должна доказать, что я всё ещё лучшая. Что я достойна стоять рядом с ней. — Женя, подойди. Я подъезжаю к бортику. Этери наклоняется ко мне, и я чувствую запах её духов — тяжёлый, тёплый, сводящий с ума. — Смотри на меня. Только на меня. Никого вокруг не существует. Только ты и я. Ты катаешься для меня. Всегда для меня. Ты поняла? — Да. — Повтори. — Я катаюсь для тебя. Всегда только для тебя. — Умница. Она отстраняется, и я физически чувствую этот момент как потерю. Мне хочется схватить её за руку, удержать, попросить не уходить. Но я просто стою у бортика и смотрю, как она идёт к судейскому столику. Прокаты проходят хорошо. Очень хорошо. Я чисто делаю всё: тройной аксель, каскад, все вращения. Я выкладываюсь так, что после программы не могу дышать. Лёгкие горят, ноги дрожат, но внутри — эйфория. Я видела, как Этери кивнула в конце. Я видела этот короткий, почти незаметный кивок. Этого достаточно. Этого более чем достаточно. После прокатов мы едем домой. В машине тихо, играет какая-то спокойная музыка. Этери ведёт, глядя на дорогу, а я сижу на пассажирском сиденье и украдкой рассматриваю её профиль. Она красивая. Очень красивая. Не той красотой, которая бросается в глаза, а той, которая затягивает. Острые скулы, чёткая линия челюсти, тонкие губы, которые так редко улыбаются. Я помню каждую её улыбку. Я храню их в памяти, как сокровища. — На что смотришь? — спрашивает она, не поворачивая головы. — Ни на что. — Врёшь. Молчание. — Ты сегодня хорошо поработала, — говорит Этери. — Я довольна. Моё сердце подпрыгивает. «Я довольна». Четыре слова, которые стоят всей моей жизни. — Спасибо. — За что? — За то, что ты есть. Этери поворачивает голову и смотрит на меня. Долго. Очень долго. Потом переводит взгляд обратно на дорогу. — Глупая девочка. Я улыбаюсь. Это звучит почти ласково. Вечером мы сидим в гостиной. Телевизор работает фоном, но никто его не смотрит. Я забилась в угол дивана, поджав ноги. Этери в кресле напротив, с бокалом вина. Я знаю, что это единственный алкоголь, который она позволяет себе — один бокал сухого красного по вечерам, чтобы расслабиться. — Иди сюда, — говорит Этери. Я послушно перебираюсь с дивана, сажусь на пол у её ног. Это наш привычный ритуал. Этери запускает пальцы в мои волосы, распуская тугой пучок, и начинает медленно расчёсывать пряди. Я закрываю глаза. — Ты сегодня была хороша, — тихо говорит Этери. — Очень хороша. Я молчу. Боюсь спугнуть этот момент. — Но ты опять мало ела. — Я... — Я вижу, Женя. Ты думаешь, я не замечаю? Ты думаешь, я не знаю, сколько ты весишь? Я знаю всё. И я знаю, что ты почти не спишь. — Я сплю, — шепчу я. — Не ври мне. Её пальцы сжимаются в моих волосах чуть сильнее. Не больно, но ощутимо. Предупреждающе. — Ты моя ответственность, — продолжает Этери. — Ты моё сердце. Если с тобой что-то случится, я себе не прощу. Поэтому ты должна слушаться. Ты должна делать то, что я говорю. Ты должна есть, когда я прошу, и не есть, когда я говорю «не надо». Ты понимаешь? — Да. — Ты не просто фигуристка, Женя. Ты моё продолжение. Моя лучшая часть. Моя душа, которую я вытащила наружу и поставила на лёд. Ты не имеешь права быть слабой. Я поднимаю голову и смотрю на Этери снизу вверх. В полумраке гостиной она кажется ещё более недосягаемой, ещё более прекрасной. — Я люблю тебя, — шепчу я. Слова срываются раньше, чем я успеваю их остановить. Они висят в воздухе между нами, тяжёлые, неловкие, невозможные. Этери молчит очень долго. Потом медленно улыбается. — Знаю, — говорит она. — Глупая девочка. Ты даже не понимаешь, что говоришь. — Понимаю. — Нет. Ты думаешь, что любишь. Ты путаешь любовь с благодарностью, с зависимостью, с тем, что я — единственный взрослый в твоей жизни, который не предал. Но это не любовь, Женя. Это привязанность. — А ты? — я сама не верю в свою смелость. — Ты что чувствуешь? Этери наклоняется ко мне. Берёт моё лицо в ладони. Большие пальцы гладят скулы, обводят контур губ. Я перестаю дышать. — Я чувствую, что создала нечто совершенное, — её голос низкий, вибрирующий. — И я никогда, слышишь, никогда никому не позволю это совершенство испортить. Даже тебе самой. Она целует меня в лоб. Простое, почти материнское прикосновение губ. Мне хочется кричать. Она появляется в ноябре. Новая фигуристка. Маленькая, тоненькая, с огромными глазами и косичками. Ей одиннадцать, и она прыгает четверной так легко, словно это не элемент высшей сложности, а обычная разминка. Я вижу, как Этери смотрит на неё. Точно так же, как когда-то смотрела на меня. С тем же холодным интересом, с той же жадной оценкой: «А что можно из этого слепить?» Моё сердце сжимается в тугой комок. — Хорошая девочка, — говорит Этери за ужином. — Талантливая. Дисциплинированная. Не то что некоторые. Я молчу, ковыряя вилкой лист салата. Я знаю, что это провокация. Этери проверяет меня на прочность. Этери хочет видеть мою реакцию. Но я не доставлю ей этого удовольствия. — Завтра я буду заниматься с ней индивидуально, — продолжает Этери. — Тебя к этому времени уже Даниил Маркович возьмёт. Тебе тоже полезно с другим тренером поработать. — Зачем? — мой голос срывается. — Что — зачем? — Зачем ты отдаёшь меня Даниилу Марковичу? Я всегда с тобой занималась. Этери откладывает вилку. Смотрит внимательно, испытывающе. — Ты ревнуешь? — Нет. — Женя. — Да! — вырывается у меня. — Да, ревную! Ты сама сказала, что я — твоё сердце, твоя душа. А теперь смотришь на эту девчонку так, будто я уже отработанный материал! Тишина. Звенящая, страшная тишина. Этери встаёт. Подходит ко мне. Наклоняется, опираясь руками на стол по обе стороны от моей тарелки. — Ты. Моя. Девочка, — чеканит она каждое слово. — Ты — лучшее, что я создала. Но лучшее — не значит единственное. Я тренер, Женя. Моя работа — искать алмазы и превращать их в бриллианты. Ты уже бриллиант. Ты сияешь. А она — просто камень. Но если я перестану работать с камнями, у меня не будет новых бриллиантов. Ты понимаешь это? Я понимаю. Это не делает менее больно. — Я не хочу, чтобы ты смотрела на других, — шепчу я. — Я хочу быть единственной. — Глупая, — её голос теплеет. — Ты единственная. Для меня. Но ты должна понять: то, что между нами — это одно. А работа — это другое. Ты умеешь разделять? — Нет. — Научишься. Этери выпрямляется. Уходит к себе в комнату. Оставляет меня одну за столом, с остывшим салатом и разбитым сердцем. Ноябрь тянется бесконечно. Я тренируюсь как заведённая. Я выкладываюсь на сто пятьдесят процентов, я прыгаю через боль, я почти не сплю и почти не ем. Я хочу доказать. Доказать, что я лучше. Что никто не сравнится со мной. Что я достойна быть единственной. Этери хвалит меня. Этери замечает мои старания. Но по вечерам она уходит заниматься с той девочкой, и я сижу одна в пустой квартире, смотрю в стену и считаю минуты до её возвращения. Я никогда не думала, что ревность может быть физической. Оказывается, может. Я чувствую её как боль в груди, как спазм в горле, как дрожь в руках. Я ненавижу эту маленькую фигуристку. Я хочу провалиться сквозь землю от стыда за эту ненависть. Однажды вечером я не выдерживаю. Я иду в комнату Этери. Стучу. Вхожу без ответа. Она сидит за столом, просматривая какие-то записи. Поднимает на меня глаза. — Что? — Поговори со мной. — Я занята. — Ты всегда занята. Тобой. С ней. Этери откладывает ручку. Снимает очки. Смотрит на меня устало. — Чего ты хочешь, Женя? — Я хочу, чтобы ты меня заметила. — Я тебя замечаю каждый день. Я вижу тебя на тренировках. Я вижу тебя за ужином. Я вижу тебя во сне, если уж на то пошло. Последняя фраза повисает в воздухе. — Что? — переспрашиваю я. — Ничего. Иди спать. — Ты видишь меня во сне? — Женя. — Что тебе снится? Этери встаёт. Подходит ко мне. Мы стоим друг напротив друга, и я чувствую напряжение между нами — физическое, почти осязаемое. — Мне снится, что я теряю тебя, — тихо говорит она. — Что ты уходишь. Что ты падаешь. Что ты разбиваешься. Я просыпаюсь в холодном поту и иду проверять, дышишь ли ты. — Я дышу. — Я знаю. — Я никуда не уйду. — Я знаю. Мы молчим. Стоим в полуметре друг от друга, и этот полуметр кажется пропастью. — Этери... — Не надо. — Что не надо? — Не надо называть меня так, когда смотришь на меня такими глазами. — Какими? — Голодными. Она разворачивается и уходит к столу. Садится спиной ко мне. Берёт ручку. — Иди спать, Женя. Завтра тяжёлая тренировка. Я стою ещё минуту. Потом выхожу. В эту ночь я не сплю совсем. Декабрь приносит холод и предолимпийскую лихорадку. Все вокруг сходят с ума. Пресса, болельщики, другие фигуристки. Только Этери остаётся спокойной. Этери всегда спокойна. Этери — скала. Мы готовимся к чемпионату России. Это последний отбор перед Олимпиадой. Если я провалюсь — всё кончено. — Не провалишься, — говорит Этери, когда я делюсь с ней своими страхами. — Я не позволю. — А если... — Никаких если. Ты лучшая. Ты сделаешь всё чисто. Ты выиграешь. И поедешь на Олимпиаду. И там тоже выиграешь. Потому что ты моя. — Потому что я твоя, — эхом повторяю я. — Именно. Она смотрит на меня, и в её взгляде — твёрдость, уверенность, и что-то ещё. Что-то, что я боюсь назвать. — Этери? — М? — Можно я задам один вопрос? — Задавай. — Если бы я не была твоей ученицей... если бы мы встретились по-другому... ты бы посмотрела на меня? Пауза. Длинная, бесконечная пауза. — Ты задаёшь опасные вопросы, Женя. — Я знаю. — Ты хочешь услышать опасные ответы? — Я хочу услышать правду. Этери молчит. Потом медленно кивает. — Да. Я бы посмотрела. У меня останавливается сердце. — Ты бы посмотрела? — Да. А теперь хватит. Иди работать. Я иду. Но внутри у меня всё поёт. Чемпионат России. Я выхожу на лёд под оглушительный рев трибун. Я слышу своё имя, слышу аплодисменты, но всё это где-то далеко. Ближе всего — фигура в чёрном у бортика. Этери смотрит на меня. Этери ждёт. Я занимаю стартовую позицию. Музыка начинается. Я делаю первые движения и чувствую: сегодня мой день. Сегодня я лечу. Тройной аксель — чисто. Каскад — идеально. Вращение — безупречно. Я заканчиваю программу под овации. Смотрю на Этери. Она кивает. Чуть заметно, одними глазами. Этого достаточно. Я занимаю первое место. Я еду на Олимпиаду. В раздевалке Этери подходит ко мне. Обнимает. Крепко, по-настоящему. Я чувствую её тело через тонкую ткань олимпийки, и мне кажется, что я сейчас умру от счастья. — Ты молодец, — шепчет она мне в ухо. — Моя девочка. — Твоя, — шепчу я в ответ. Олимпиада. Корея. Ледовый дворец. Миллионы глаз. Короткая программа — я вторая. Проигрываю подруге по группе, той самой, которую Этери когда-то привела. Той самой, с косичками. Теперь она уже выросла, прыгает четверные и дышит мне в спину. После короткой Этери заходит в номер. Я сижу на кровати, смотрю в стену. Не плачу. Слёз уже нет. — Подними голову. Я поднимаю. — Ты проиграла битву, но не войну. Произвольная всё решит. Ты поняла? — Да. — Ты сильнее. Ты лучше. Ты сделаешь это. — А если нет? — Если нет, я всё равно буду рядом. Но ты сделаешь. Она садится рядом. Берёт мою руку. — Я верю в тебя. Ты веришь? Я смотрю в её глаза. Там нет жалости. Там нет мягкости. Там сталь и вера. И я тону в этом взгляде, как всегда. — Я верю. — Умница. Произвольная программа. Я выхожу на лёд и понимаю: что-то не так. Ноги ватные. Руки дрожат. Голова кружится. Я мало ела последнюю неделю. Очень мало. Этери сказала, что перед стартами надо быть легче, чтобы прыжки получались чище. Я слушалась. Я всегда слушалась. Тройной аксель. Я иду в прыжок, отталкиваюсь, кручусь — и мир вдруг теряет краски. В глазах темнеет. Я не вижу лёд. Я не вижу ничего. Падение — глухое, страшное. Боль взрывается в ноге, в голове, во всём теле. Тишина. Потом крик. Чей-то далёкий, приглушённый. Я пытаюсь встать и не могу. Я смотрю на свою ногу и не понимаю, почему она так странно вывернута. Почему лёд вокруг красный. Почему так больно дышать. — Не двигайся! Этери. Этери рядом. Этери стоит на коленях на льду, в своей идеальной чёрной водолазке, и держит меня за руку. — Скорая уже едет. Ты слышишь меня? Скорая едет. Всё будет хорошо. — Больно, — шепчу я. — Очень больно. — Я знаю. Я здесь. Я никуда не уйду. Впервые в жизни я вижу в глазах Этери страх. Настоящий, неприкрытый, животный страх. Я держусь за это знание, как за соломинку, пока сознание медленно уплывает в темноту. Больница пахнет лекарствами и отчаянием. Я прихожу в себя в палате. Нога загипсована, поднята выше уровня тела. В вене капельница. Во рту вата. Я поворачиваю голову. Этери сидит на стуле в углу. Не в чёрной водолазке, а в больничных бахилах поверх туфель, с растрёпанными волосами, без макияжа. Я никогда не видела её такой. Этери всегда идеальна. Этери всегда собрана. Этери никогда не позволяет себе быть уставшей. Сейчас она выглядит так, будто не спала несколько суток. — Очнулась, — её голос хриплый, чужой. — Что... что случилось? — Ты упала. Перелом лодыжки со смещением. Сильное истощение. Обезвоживание. И сотрясение. Ты три дня была без сознания. Три дня. — А Олимпиада? Этери усмехается. Горько, страшно. — Ты спрашиваешь про Олимпиаду? Ты лежишь с переломанной ногой, чуть не умерла на льду у меня на глазах, и спрашиваешь про Олимпиаду? — Я хотела выиграть. Для тебя. — Замолчи. Этери встаёт. Подходит к кровати. Смотрит сверху вниз, и в её глазах я вижу что-то новое. Что-то, чего никогда не было раньше. — Ты думаешь, мне нужна была эта Олимпиада? Думаешь, мне нужны твои медали ценой твоей жизни? — Ты всегда говорила... — Я говорила много глупостей, — перебивает Этери. — Я говорила то, во что сама верила. Что победа — это всё. Что результат важнее. Что мы должны быть лучшими любой ценой. Но когда ты упала... когда я увидела кровь... Её голос срывается. Этери Тутберидзе плачет. Я смотрю на это и не верю своим глазам. Эта женщина не плачет никогда. Эта женщина — кремень. Эта женщина — мой бог, мой тюремщик, моё всё. — Я думала, ты умрёшь, — шепчет Этери. — Я стояла на этом чёртовом льду и думала только об одном: только не она. Только не моя девочка. Заберите всё — медали, титулы, рекорды. Только оставьте мне её. — Этери... — Молчи. Дай мне сказать. Она садится на край кровати. Берёт мою руку в свои. Её пальцы холодные, дрожат. — Я столько лет внушала тебе, что ты должна быть лучшей, что ты не имеешь права на слабость, что ты принадлежишь мне и только мне. Я заперла тебя в клетку из правил, запретов, требований. Я кормила тебя с рук, как птичку, решая, когда тебе есть, а когда голодать. Я контролировала каждый твой шаг, каждый вздох, каждую мысль. Я говорила себе, что это любовь. Что я так тебя люблю — требовательно, жёстко, по-своему. Она замолкает. Смотрит на наши сплетённые пальцы. — А когда ты упала, я поняла: это была не любовь. Это было безумие. Я убивала тебя годами, и только сегодня это заметила. Я молчу. По моим щекам текут слёзы. — Прости меня, — её голос еле слышен. — Прости меня, девочка моя. Я не умею любить иначе. Я не умею быть мягкой. Я не умею отпускать. Но я попробую научиться. Если ты позволишь. Если ты захочешь остаться. — Я всегда хочу остаться, — шепчу я. — Только с тобой. Всегда только с тобой. Этери наклоняется и целует меня. Не в лоб. Не по-матерински. В губы. Мягко, осторожно, будто я могу разбиться. Её губы пахнут кофе и больничным кошмаром. Я отвечаю — неумело, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй все те годы, что я сходила по ней с ума. Когда мы отрываемся друг от друга, она смотрит на меня долгим взглядом. — Я не обещаю, что у меня получится, — говорит она. — Я старая, жёсткая, сломанная внутри. Я буду срываться. Я буду пытаться запереть тебя обратно. Я буду делать больно, даже не замечая этого. — Я знаю. — И ты всё равно хочешь остаться? — Я всегда хотела остаться. Я хотела быть с тобой любой. Только с тобой. Этери улыбается. Настоящей улыбкой — той, которую я видела, может быть, раз в жизни. — Глупая девочка, — шепчет она. — Твоя глупая девочка. Она кивает. — Да. Моя.