Золотая Клетка.

Она приняла решение за две недели до того, как уйти. Я узнала об этом потом, случайно. Через полгода, когда пересеклись общие знакомые и передали мне её слова: «Я всё решила ещё тогда, в то утро, когда она спала, а я смотрела на неё и считала, сколько она съест за завтраком». Но в тот момент я ничего не знала. Для меня те две недели были самыми счастливыми в жизни. День четырнадцатый. За две недели до ухода. Этери сидит на кухне, пьёт кофе и смотрит, как я ем. Я чувствую её взгляд, но стараюсь не обращать внимания. Мы работаем над этим. Она учится смотреть по-другому, а я учусь не вздрагивать. — Вкусно? — спрашивает она. — Очень. — Я откусываю ещё кусок круассана. Шоколад пачкает пальцы, и я облизываю их по-детски. Этери улыбается. — У тебя шоколад на щеке. — Где? — Вот тут. — Она тянется через стол, вытирает мою щёку большим пальцем. На секунду её палец задерживается на коже. Я ловлю его губами, целуя кончик пальца. — Женя, — она смущается. Этери Тутберидзе смущается, как школьница. — Что? — Мы не одни. — Она кивает на окно. Там, за стеклом, Москва, миллионы глаз. — Мне плевать. Я встаю, обхожу стол, сажусь к ней на колени. Она смеётся, но не прогоняет. — Ты с ума сошла. — Давно, ты сама виновата. Я целую её. Прямо на кухне, при свете утреннего солнца, с запахом кофе и шоколада. Она отвечает, сначала неуверенно, потом жадно, прижимая меня к себе так, будто я могу исчезнуть. Если бы я знала. Если бы я только знала. День седьмой. За неделю до ухода. Мы едем за город. Этери говорит, что хочет показать мне одно место. За рулём она молчит, только изредка кладёт руку мне на колено, греет через джинсы. — Что за место? — спрашиваю я. — Увидишь. Через час мы приезжаем. Старая церковь на берегу реки.  — Откуда ты знаешь про это? — удивляюсь я. — Была здесь однажды, очень давно. Ещё до того как повстречала тебя. — Она смотрит на купола, щурится от солнца. — Думала тогда: если у меня когда-нибудь будет кто-то по-настоящему близкий, я привезу его сюда. Я молчу и в груди разливается тепло. Мы заходим внутрь. Там пахнет ладаном и старостью, горят тонкие свечи, бабушка в платке протирает иконы. Этери покупает две свечи, одну даёт мне. — За что поставим? — спрашивает она. — За нас. Она кивает. Мы ставим свечи рядом. Я смотрю, как они горят, и думаю: мы будем вечно. Мы не можем иначе. Этери стоит рядом, и я не вижу её лица. Но чувствую, что что-то не так. Что-то тяжёлое висит в воздухе. — Ты чего? — спрашиваю я тихо. — Ничего. — Она берёт меня за руку. — Прости меня. — За что? — Просто так, за всё. Я не понимаю, но и не спрашиваю. Мы выходим из церкви, садимся на траву у реки. Этери достаёт из сумки бутерброды, сама собирала утром, пока я спала. Мы едим, глядя на воду. — Женя, — говорит она вдруг. — М? — Ты счастлива? Я поворачиваюсь к ней. Смотрю в её глаза, темные, усталые, но любимые до дрожи. — Да, — говорю я. — Очень. Она улыбается. Так грустно, что у меня сжимается сердце. — Хорошо. — Она гладит меня по щеке. — Запомни этот день. Хорошо? Запомни навсегда. — Запомню. Я думаю, это просто сентиментальность. Просто возраст, просто любовь, просто желание остановить мгновение. Я не знаю, что она прощается. День третий. За три дня до ухода. Ночью я просыпаюсь оттого, что её нет рядом. Встаю, иду на кухню. Этери сидит в темноте, смотрит в окно. На столе лежит лист бумаги, ручка. Исписанные листы лежат рядом, видно, переписывала несколько раз. — Что это? — спрашиваю я сонно. — Так, мысли. — Она быстро собирает листы, убирает в ящик стола. — Не обращай внимания, иди спать. — А ты? — Скоро приду. Я смотрю на неё. В темноте её лицо кажется чужим. — Этери, что происходит? — Ничего. — Она встаёт, подходит ко мне. Берёт за руку, ведёт обратно в спальню. — Всё хорошо, Женька. Просто бессонница. В постели она обнимает меня со спины, прижимается всем телом. — Я люблю тебя, — шепчет она мне в затылок. — Я знаю. — Нет. Ты не знаешь. Ты даже представить не можешь, как сильно. Я поворачиваюсь к ней. Целую в темноте, на ощупь. — Расскажи. — Не могу. — Её голос срывается. — Словами не получается. — Тогда покажи. Она показывает. Всю ночь. День первый. Сегодня. Я просыпаюсь от солнца. Луч бьёт прямо в лицо, и я жмурюсь, тянусь к Этери, но рядом пусто. Ладонь натыкается на холодную простыню. Я открываю глаза. В комнате никого. — Этери? — зову я спросонья. Тишина. Я встаю, накидываю халат, иду на кухню. Пусто. В гостиную, там тоже пусто. Ванная открыта, зубная щётка на месте, полотенце висит. Может, ушла на пробежку? Она иногда бегает по утрам. Я возвращаюсь в спальню, чтобы взять телефон. И замираю. На тумбочке, с моей стороны, лежит конверт. Женечка былл выведено её аккуратным почерком. Рядом ключи от квартиры. Мои ключи. Я думала, что потеряла их месяц назад. Я смотрю на конверт и не могу к нему прикоснуться. Не надо открывать. Если не открыть, то ничего не случится. Если не читать,  она не ушла. Она просто вышла за хлебом. Сейчас вернётся. Я стою пять минут. Десять. Потом сажусь на кровать и беру конверт. Руки дрожат так, что я едва могу его открыть. «Женечка, моя девочка. Если ты читаешь это, то значит, я ушла. Не ищи меня. Пожалуйста. Я прошу тебя,  не ищи. Ты спросишь: почему? Я отвечу. Потому что я люблю тебя. Потому что по-настоящему, в первый раз в жизни, по-человечески люблю. И поэтому я должна уйти. Я смотрела на тебя сегодня утром. Ты спала, разметав волосы по подушке, во сне улыбалась чему-то. И я поймала себя на мысли: а сколько она весит сейчас? Я смотрела на твои ключицы, на твои руки, на то, как лежит одеяло на твоём теле и считала. Я считала килограммы, Женя. Я оценивала твоё тело, которое люблю больше жизни. Я искала признаки того, что ты поправилась, что расслабилась, что теряешь форму. Я искала их и не нашла. Ты прекрасна. Ты здорова. Ты наконец-то ешь, смеёшься, живёшь. И всё, что я чувствовала в этот момент это разочарование. Я разочаровалась, что ты не похудела. Когда я это поняла, то мне захотелось умереть. Я тренер, Женя. Я двадцать пять лет делаю из людей чемпионов. Я знаю, как заставить тело работать, как выжать из него всё до последней капли. Я знаю, когда сказать «ешь» и когда сказать «не ешь». Я делала это с тобой годами и ты чуть не умерла. А теперь я пытаюсь быть другой. Я хочу быть другой. Каждое утро я просыпаюсь и говорю себе: сегодня ты будешь просто любить. И каждый вечер я засыпаю с мыслью: а сколько калорий она съела за ужином? Я не могу это остановить. Я перепробовала всё. Психологи, медитации, разговоры с тобой. Это не лечится. Это во мне на уровне костного мозга, на уровне инстинктов. Это моя суть, моя природа, моё проклятие. Я — тот самый голос в твоей голове. Тот, который шепчет тебе по ночам: «Ты толстая, ты ленивая, кому ты нужна такая». Я думала, что если буду рядом и буду молчать, он замолчит. Но нет. Он просто стал тише. Для тебя. Но для себя я слышу его каждую секунду. Я не могу быть рядом с тобой и не оценивать тебя. Я не могу смотреть, как ты ешь, и не считать. Я не могу любить тебя и не разрушать. Поэтому я ухожу. Это не героизм. Это не жертва. Это просто единственный способ не убить тебя окончательно. Если я останусь, через год, через два, через пять — я сорвусь. Я скажу тебе что-то, от чего ты снова перестанешь есть. Я посмотрю не так, и ты снова увидишь в зеркале урода. Я — твоя болезнь, Женя. Я — её лицо, её голос, её воплощение. И я выбираю уйти, чтобы ты жила. Ты сильная. Ты справишься. Ты уже справляешься без меня. Я видела это каждое утро, когда ты ела завтрак и не вздрагивала под моим взглядом. Ты выздоравливаешь. Не дай мне это испортить. Прости меня за всё. За те годы, что я мучила тебя. За каждый недоданный ужин. За каждый взгляд на весы. За каждое «с такими щеками ты не будешь первой». Я была чудовищем. Я любящим чудовищем, которое искренне считало, что так правильно. Теперь я знаю: это не было правильно. Ничего не было правильно. Кроме одного. Кроме моей любви к тебе. Она была настоящей. Она есть настоящая. Она будет настоящей всегда. Где бы я ни была, что бы со мной ни случилось часть меня всегда будет с тобой. Всегда будет любить тебя. Но я ухожу. Не ищи меня. Пожалуйста. Просто живи. Ешь. Смейся. Будь счастлива. Стань тем человеком, которым ты могла бы стать, если бы я не сломала тебя в двенадцать лет. Я люблю тебя. Прощай. Твоя Этери.» Я дочитала до конца. Положила письмо на колени. Посмотрела на ключи. И закричала. Так, как не кричала никогда в жизни. Я кричала в пустую квартиру, в пустую спальню, в пустоту, которую она оставила после себя. Я кричала, пока не сел голос. Я кричала, пока не начало тошнить. Я упала на пол и билась головой о паркет, что было тупо, методично, пытаясь заглушить боль снаружи болью изнутри. Потом я лежала на полу и смотрела в потолок. Час. Два. Три. Я не знаю, сколько. Телефон зазвонил, но я не ответила. Потом ещё раз, сбросила. Потом сообщение. Потом ещё. Я смотрела в потолок. В какой-то момент я встала. Подошла к шкафу и открыла дверцу. Там висели её вещи. Чёрные водолазки, строгие пиджаки, те джинсы, в которых она была в тот день у церкви. Я зарылась лицом в них. Вдохнула запах. Её запах. Духи, кофе, кожа, дом. Я простояла так, наверное, час. Потом закрыла шкаф. Пошла на кухню. Открыла холодильник. Там была еда, та, которую мы купили вместе вчера. Йогурты, фрукты, овощи, сыр. Я смотрела на неё и не чувствовала ничего. Ни голода. Ни тошноты. Ничего. Я закрыла холодильник. Села за стол. Включила телефон. Сообщения от друзей: «Ты как?», «Где ты?», «Ответь». Сообщение от неё: короткое, последнее. «Не ищи меня. Я люблю тебя. Прости». Я удалила его. Потом удалила весь чат. Потом выключила телефон. И осталась одна. С её голосом в голове. Навсегда. Два года спустя. Женя Я просыпаюсь от звука будильника. Семь утра. Пора вставать. Квартира у меня новая. Моя. Я купила её полгода назад, когда поняла, что в той, старой, задыхаюсь. Слишком много воспоминаний. Слишком много её. Здесь всё моё. Мебель, которую выбирала я. Цвет стен, который люблю я. Весы в ванной: я их оставила, но не смотрю. Уже год не смотрю. Я встаю, иду в душ. Я люблю горячий душ. Она когда-то говорила, что он расслабляет мышцы и это плохо. Теперь мне плевать. Я моюсь горячей водой и кайфую. Завтрак. Яичница, тосты, авокадо, кофе с молоком. Я ем и листаю ленту. Новости, смешные картинки, фото знакомых. Ничего про фигурное катание. Я перестала читать про фигурное катание. Работа. Я комментирую, но редко. Больше пишу статьи, колонки, иногда книги. Про спорт, про жизнь, про то, как выживать. Мне пишут девочки. Те, у кого тоже есть тренер с голосом. Те, кто тоже считает килограммы. Я отвечаю. Я пытаюсь помочь. Я сама хожу к психологу. Раз в неделю, стабильно, уже полтора года. — Как вы сегодня? — спрашивает она. — Нормально. — Ели? — Да. — Считали? — Нет. Она улыбается и Я улыбаюсь в ответ. Мы работаем. Медленно, тяжело, но работаем. Я не знаю, где Этери. Я не искала. Честно. В первый месяц хотелось до ломоты в зубах, до дрожи в руках. Я набирала её номер сотни раз и не нажимала «позвонить». Я писала сообщения и стирала их. Я гуглила её имя и закрывала браузер. Потом стало легче. Потом я перестала набирать номер. Потом я перестала гуглить. Иногда она снится. По-разному. То стоит у бортика и смотрит. То сидит на кухне и смеётся. То уходит и я не могу добежать, не могу догнать, просыпаюсь в холодном поту. Я просыпаюсь и смотрю в потолок. Дышу. Считаю до десяти. Встаю. Живу. Два года спустя. Этери. Она живёт в небольшом городе за тысячу километров от Москвы. Никто не знает. Никому не сказала. Просто собрала вещи, села в поезд и уехала. Деньги есть; накоплено за годы работы хватит хоть до конца жизни. Квартира маленькая, однокомнатная. Минимум мебели. Минимум вещей. Минимум всего. Работы нет. Она не тренирует. Сказала себе: никогда больше. Хватит. По утрам она пьёт кофе. Чёрный, без сахара. Смотрит в окно. Тихая жизнь тихого человека. Иногда она смотрит фигурное катание по телевизору. Не специально просто включает, когда нечего смотреть. Узнаёт лица. Новые девочки, новые чемпионки. Иногда там мелькает Женя в репортажах, в интервью. Когда это случается, Этери замирает. Смотрит. Потом выключает телевизор и долго сидит в тишине. Она постарела. Сильнее, чем за эти два года. Она больше не красит волосы. Спина, которая всегда была прямой, теперь чуть сгорблена. Она не болеет. Просто... устала. Ночью ей не спится. Она сидит на кухне, смотрит в окно и думает. Всегда об одном. — Как она там? — спрашивает она пустоту. — Ест ли? Счастлива ли? Вспоминает ли? Иногда она берёт телефон. Тот самый номер, Женин, сохранён, но не под именем. Просто цифры. Она смотрит на них, водит пальцем по экрану. Не нажимает. Не имеет права. Однажды, два года назад, она написала. Короткое сообщение, когда увидела Женин эфир. Просто хотела, чтобы та знала: я здесь, я смотрю, я горжусь. Ответа не было, но Она и не ждала. Телефон убирает в ящик стола. Достаёт письмо то самое, черновик, который не отправила. Перечитывает в сотый раз. «Женечка, моя девочка...» Дальше не может, ком в горле мешает. Убирает письмо обратно. Ложится спать. Засыпает под утро, обняв подушку. Однажды. Я сижу в кафе с подругой. Пьём кофе, болтаем о ерунде. За соседним столиком девушка листает журнал. — О, смотри, — говорит она своей спутнице. — Тутберидзе. Помнишь, была такая тренерша? — А что с ней? — спрашивает вторая. — Да никто не знает. Пропала куда-то года два назад. Говорят, уехала, бросила всё. Странная история. Я замираю. — Жень, ты чего? — подруга трогает меня за руку. — Ничего. — Я отворачиваюсь. — Вода в глаз попала. Я допиваю кофе и прощаюсь. Выхожу на улицу. Стою, смотрю на небо. Где-то там, в этом мире, есть она. Живая. Дышит. Думает обо мне, я знаю. Чувствую. Я могу её найти. Могу сесть в поезд, приехать, постучать в дверь. Сказать: «Я здесь. Я простила. Я всё ещё люблю». Но я не иду. Потому что если я приду, то всё начнётся сначала. Её голос в моей голове снова станет громче. Я снова начну считать. Я снова перестану есть. Она права. Так правильно. Я одна. Она одна. Мы любим друг друга и не вместе. И это единственный способ не убить друг друга окончательно. Я стою на улице, смотрю в небо, и по щекам текут слёзы. — Прости, — шепчу я в пустоту. — Прости, что не могу. Прости, что не ищу. Прости, что люблю. Где-то далеко, в маленьком городе, женщина в чёрной водолазке смотрит в то же небо.