Уроки клинка

Лежать в постели, укрывшись от бренности бытия, было по-своему сладостно. Но еще приятнее казалось то, что меня наконец оставили в покое. Совсем. Отец уехал по делам в другой город, а Габи больше не требовала моего внимания — кажется, она нашла себе новую жертву в лице куклы, подаренной Гедеоном. Сам же Гедеон после того инцидента в моей комнате на глаза не показывался. Впрочем, ничего нового: тотальное игнорирование моего существования было привычным фоном. С Люмьером мы тоже больше не виделись, лишь изредка перебрасываясь сухими строчками сообщений.Он писал что занят делами и ездил в Септентрион. Резкая вибрация у самого уха вырвала меня из оцепенения. Я потянулся к телефону, гадая, кто это: Оливер? Скэриэл? Но на экране высветилось имя Уолдина. Я открыл сообщение и быстро пробежал глазами по тексту: «Нам стоит повторить тренировку с лошадьми. Как смотришь на завтра?» Тяжело вздохнув, я прикрыл глаза. Пальцы привычно замерли над клавиатурой. «Нет», — набрал я и тут же удалил. «Я занят», — последовало следом, но и эта ложь была стерта. Глупо было врать человеку, когда Люмьер, который, я был уверен, знает абсолютно всё и всегда. В итоге я оставил лишь одно слово: «Хорошо». Следующий день выдался на редкость промозглым. Бледное весеннее солнце, вопреки ожиданиям, совершенно не грело, а легкую куртку прошивало ледяным ветром насквозь. Вчерашний прогноз погоды, обещавший безоблачное тепло, оказался беззастенчивой ложью. Еще утром, когда я спустился вниз в одной рубашке и наброшенном поверх джемпере, Сильвия преградила мне путь. Сокрушенно вздохнув, она заявила, что я непременно подхвачу простуду, а отцу подобное самоуправство явно не придется по вкусу. Под её строгим взглядом мне пришлось вернуться за курткой, но уже сейчас, стоя на ветру, я горько жалел, что не выбрал что-то потяжелее. Впрочем, эта «чудесная» погода ничуть не испортила настроения Люмьеру. Казалось, холод его только подзадоривал, и он сиял от радости нашей встречи так ярко, словно не замечал свинцового неба над головой. — Было бы лучше, если бы мы перенесли тренировку, — проговорил я вяло, кутаясь в воротник. Люмьер лишь неопределенно пожал плечами, не снимая с лица своей неизменной улыбки. — И снег, и ветер — не помеха, — почти пропел он. Кажется, это была строчка из какого-то старого Октавианского стихотворения или песни, но я так и не вспомнил, откуда именно. Когда я, наконец, облачился в костюм для верховой езды — экипировку, призванную обеспечить безопасность и хоть какой-то комфорт, — Люмьер, к моему великому удивлению, повел меня вовсе не к привычным загонам. Он намеренно выдерживал паузу, наслаждаясь моими немыми вопросами, и заговорил лишь тогда когда я стал оглядываться по сторонам. — Я подумал, что твой опыт станет куда богаче, если мы оставим плац и выберемся в открытое поле. Я невольно приоткрыл рот от изумления. Люмьер в ответ лишь тихо, по-доброму рассмеялся: — Карат и мой Хорват уже ждут нас там. Так что не беспокойся, назад пути нет. — Как мило, — буркнул я под нос. Страх снова свалиться из седла уже не был таким парализующим, как во время нашего первого визита в конный клуб, но теперь его место заняла новая тревога. Одно дело — нарезать круги по огороженному, предсказуемому плацу. Совсем другое — оказаться один на один с бескрайним, продуваемым полем, где между тобой и падением нет ничего, кроме своенравного животного. Мы двинулись в сторону дальних ворот, за которыми начиналась неосвоенная территория клуба. Идти в высокой обуви по раскисшей от весенней влаги тропе было неудобно, и я старался попадать след в след за Люмьером, который шагал даже не замечая неудобств. Вскоре впереди, у самой кромки поля, показались две темные фигуры. Кони были привязаны к невысокой деревянной коновязи, специально оборудованной здесь для тех, кто предпочитал прогулки на природе. Карат, завидев нас, нетерпеливо ударил копытом о землю, выбивая из промерзшей почвы глухой звук. Рядом с ним застыл Хорват — мощный, вороной, он казался частью этой суровой погоды. Инструкторов рядом не было. Видимо, Люмьер действительно договорился о чем-то исключительном, раз нам позволили забрать животных самостоятельно в такой глуши. — Помочь? — спросил Люмьер, подходя к своему жеребцу и ловко отвязывая повод. — Справлюсь, — бросил я, хотя сердце предательски екнуло. Я подошел к Карату. От него пахнуло теплом, кожей и овсом — этот запах на мгновение умиротворял, пока взгляд не падал на открытый горизонт. Я вставил ногу в стремя, ощущая, как куртка стесняет движения, и с трудом перебросил вторую ногу. Оказавшись в седле, я почувствовал, как ветер наверху стал еще злее,жаль что шлем не защищал от ветра. Люмьер уже сидел на Хорвате, выпрямив спину, и выглядел так, будто родился в этом седле. Он дождался, пока я более-менее обрету равновесие, и кивком указал на простирающееся впереди серое марево. Мы тронулись. Первые несколько минут прошли в напряженном молчании: я был слишком занят тем, чтобы не вылететь из седла при каждом шаге коня по неровной почве. Именно тогда, когда тишина стала почти осязаемой, Люмьер нарушил её своим вопросом — Знаешь, почему у полководцев были любимые кони? Голос Люмьера вяз в открытом пространстве, съедаемый ветром, но я расслышал каждое слово. Мы оставили территорию клуба позади. Впереди — только необъятное поле, чей рельеф сливался в однообразную рябь под низким небом. Земля здесь промерзла, стала костлявой; каждый шаг Хорвата отдавался в моем позвоночнике сухим, колючим стуком. — Не из-за скорости, — продолжил он, так и не дождавшись моего кивка. — Лошадь, которая не боится шума, крови и огня, ценнее любого клинка. Говорят, конь одного завоевателя не подпускал к себе никого, кроме хозяина. И когда тот пал — животное просто отказалось от еды. До самой смерти. Люмьер подался вперед, почти ласково коснувшись мощной шеи жеребца. Тот лишь едва повел ухом. Я смотрел на их слаженность и чувствовал укол чего-то похожего на зависть. — Верность у них проще, чем у людей, — Люмьер наконец посмотрел на меня,он говорил заговорчески. — Но в разы крепче. Карат подо мной сбился с шага. Ветер ударил в бок, принося запах горьковатой полыни, медовых полевых цветов,и свежескошенной травы. — Великий полководец... Ты про Александра Македонского и Буцефала? Люмьер едва заметно сощурился — не то от ветра, не то признавая мою правоту. Вместо ответа он чуть ослабил повод, позволяя Хорвату перейти в рысь. Мне пришлось тут же подстраиваться, ловить этот рваный, подбрасывающий ритм. Плечи мгновенно налились свинцом. Каждое движение стоило усилий.Я старался не засматриваются на спину Люмьера,боясь что он обернется и увидет мой пристальный взгляд,или ещё что хуже я оставлю бдительность что с лошадьми делать нельзя,более того в открытом поле. — Угадал, — бросил он через плечо. — Это была проверка? — мой голос прозвучал резковато. Наверное, из-за того, что я слишком сильно старался не выглядеть дилетантом. Люмьер не ответил сразу. Он смотрел на горизонт, где тучи закручивались в тяжелые свинцовые жгуты. Я ждал очередного ехидного замечания, привычного «интеллектуального фехтования», к которому он меня приучал. Но он обернулся и посмотрел на меня как-то иначе — тяжело,и задумчиво. — Я проверяю тебя постоянно. Хорват нервно вскинул голову, требуя воли, и Люмьер осадил его коротким, почти незаметным движением пальцев. Ювелирная работа. — Но не в том смысле, о котором ты сейчас подумал. Карат внезапно рванул вперед, подхватывая темп второй лошади. Седло подо мной качнулось, я охнул и мертвой хваткой вцепился в поводья. Паника — плохой советчик на лошади, но пальцы свело судорогой. — Не души его, — Люмьер наблюдал за моей возней сбросив темп. — Он всё чувствует. Считай, что твои страхи текут прямо к нему по ремням. Я заставил себя выдохнуть и разжать кулаки. Ладони горели, кожа на пальцах покраснела от трения. Карат тут же фыркнул, словно издеваясь, и пошел ровнее. Странное чувство:ехать сверху и потихоньку свыкаться с этим Кровь пульсировала в висках тяжелым, гулким ритмом, вторя ударам копыт о твердый грунт. Внутри всё горело: по венам словно пустили жидкое пламя, и этот жар концентрировался в ладонях, намертво сжимающих повод,нет,больше не тянул но хватка была стальной. Всё моё существо было сосредоточено на бешеной работе мышц Карата. Это было ни на что не похоже — пьянящее чувство невесомости, граничащее с падением. Ветер больше не просто обжигал лицо холодом, он с яростным свистом разрезал пространство, закладывая уши и выбивая слезы, которые тут же высыхали на скулах. Окружающий пейзаж превратился в смазанное полотно: сухие стебли высокой травы сливались в бесконечные рыжие полосы, а небосклон дрожал и качался при каждом моем взлете над седлом. Люмьер намеренно отстал, и его присутствие за спиной доставляло какой-то азарт первенства и первооткрывателя этих полей. В голове, затуманенной адреналиновым штормом, билась только одна шальная мысль: смотрит ли он? Любуется ли тем,как я вошёл во вкус скачки? Мне до боли в груди хотелось казаться безупречным. Стать частью этого бешеного ритма, чтобы он видел не неуклюжего подростка, а того, кто способен укротить стихию. «Запомни меня таким», — негласно требовал я, посылая коня вперед, в самую гущу свистящего ветра, и наслаждаясь тем, как страх окончательно капитулирует перед восторгом. Но азарт быстро выгорел, оставив после себя лишь иссушающую жажду — в горле словно разверзлась раскаленная пустыня, а во рту стало горько и вязко. Чтобы Люмьер не врезался в меня на полном ходу, я аккуратно увел Карата в сторону, забирая чуть правее. Жеребец, раззадоренный бешеной скачкой, не сразу подчинился команде. Чувствуя его упрямую инерцию, я, как и учил Люмьер, отклонил корпус назад, смещая центр тяжести, и плавно подал поводья на себя. Только тогда зверь неохотно сменил аллюр, переходя на шаг, а затем и вовсе замер. Я шумно выдохнул, судорожно втягивая ртом колючий воздух. Перед глазами еще плыли круги, когда Хорват вместе с наездником грациозно проскочил вперед и затормозил в нескольких метрах. Люмьер полуоборотом взглянул на меня, вскинув брови. В этом немом вопросе читалось легкое беспокойство. Я не нашел сил на ответ и лишь поднял вверх затекшую ладонь, молча прося о паузе. Онемевшие ноги, скованные напряжением в стременах, почти перестали подчиняться, превратившись в монолитную конструкцию,и только сейчас я это заметил. Пока мы летели по полям, и ритмичный стук копыт отсчитывал секунды, словно метроном, мир вокруг оставался лишь смазанным пятном. В ушах свистел ветер, а сердце работало на износ, забивая пульсом все остальные чувства. В этом бешеном галопе я так отчаянно сжимал бока Карата, боясь вылететь из седла, что совершенно пропустил момент, когда мышцы словно налились железом. Холодный, онемевший нос и саднившее горло вернули меня в реальность. Ощущение было такое, будто я на полном ходу рухнул с небес прямиком в приисподню,где я опять был не покорителем степей,а 17-ти летним мальчишкой . Пришло время спускаться. Я освободил правую ногу из стремени и, стараясь не задеть крупи коня, аккуратно перенес её назад. Опираясь на переднюю луку седла и на мгновение зависнув на руках, я соскользнул вниз. В тот момент, когда подошвы коснулись земли, колени предательски подогнулись — мышцы, привыкшие к напряженному захвату, отказывались держать вес. Карат громко фыркнул, обдав меня облаком пара, и повернул морду. В его большом темном глазу читалось ожидание: кажется, после такого драйва он рассчитывал как минимум на сочную морковь или хотя бы глоток воды. Люмьер спешился следом, сделав это с той небрежной легкостью, которая меня уже не удивляла,но задевала. Одним слитным движением, он перекинул ногу и спрыгнул, едва коснувшись земли носками сапог, будто гравитация на него не действовала. Заметив мой затуманенный взгляд и то, как я то и дело сглатываю сухую слюну, он сразу всё понял. Люмьер подошел к Хорвату, отстегнул от седла кожаную флягу и, отвинтив крышку, протянул её мне. — Ты молодец, — негромко произнес он. В его голосе, отчетливо слышалась непривычная, обволакивающая нежность. — Не у каждого новичка получается так резво лететь по равнинам на втором же занятии, — добавил он, не сводя с меня глаз. Я жадно глотал прохладную воду, чувствуя, как она оживляет пересохшее горло, но вовремя спохватился. Застыв с флягой в руках, я заглянул внутрь, гадая, много ли там осталось. Люмьер ведь тоже человек, он наверняка хотел пить не меньше моего, а мне совсем не хотелось выглядеть в его глазах эгоистичным подростком, думающим только о своем комфорте. Заметив мою нерешительность, Люмьер лишь снисходительно качнул головой, давая понять, что я могу не экономить, а сам принялся разминаться. Он двигался скорее по наитию чем осмысленно.Думая о чем-то своём. Сначала Люмьер широко расставил ноги и несколько раз глубоко наклонился, касаясь пальцами носков сапог, чтобы растянуть поясницу после долгой скачки. Затем он завел руки за спину, сцепляя пальцы в замок и расправляя плечи — я услышал, как отчетливо хрустнули его позвонки в этой оглушительной тишине поля. В завершение он плавно повращал головой, разминая шею, и на мгновение прикрыл глаза, подставляя лицо воздуху — Люмьер, ты тут часто бываешь? — спросил я, наконец отняв флягу от губ. Не зная, куда ее пристроить, я так и застыл, чувствуя себя до глупого неловко с этой вещью в руках. Люмьер прервал растяжку. Его взгляд на мгновение стал отсутствующим, скользнув куда-то за мое плечо, словно он высматривал там призраков прошлого среди бескрайних простор. — Не так часто, как может показаться, — он едва заметно улыбнулся уголками губ. — Вообще-то, именно Гедеон познакомил меня с этим местом. — Гедеон? Я опешил. Разум отказывался связывать образ брата с этим местом,где теперь занимался и я, хотя и помнил: до отъезда в Академию тот проводил в седле всё свободное время. Упоминание его имени из уст Люмьера выбило почву из-под ног. В голове промелькнула неуместная мысль: интересно, на ком тренировался он?Какую лошадь предпочитал сам? — Ага, — Люмьер коротко и удовлетворенно кивнул. — Когда я только прибыл в Ромус, он первым делом притащил меня в этот клуб. Заметив мою заминку, он молча протянул руку. Мозг, одурманенный усталостью и остатками адреналина, выдал самую нелепую реакцию из возможных: я уставился на его раскрытую ладонь и, ведомый странным порывом, вложил в нее свои пальцы. Словно дама, принимающая приглашение на вальс. Люмьер замер. Несколько секунд он в полнейшем оцепенении переводил взгляд с моего лица на наши сомкнутые руки. Тишину разорвал его смех — громкий, искренний, слишком резкий для этого безлюдного места. Мое лицо вспыхнуло. Только сейчас до меня дошло: он просто хотел забрать бутылку, которую я всё еще сжимал в другой руке. Стыд обжег щеки, я дернулся, мечтая провалиться сквозь землю, и попытался вырвать ладонь. Но стоило мне отшатнуться, как пальцы Люмьера стальным кольцом перехватили мою кисть. Он резко потянул меня на себя. Ватные, непослушные ноги предательски запнулись о кочку, равновесие было потеряно. Я не успел даже вскрикнуть, как всем телом влетел в его грудь. — О, Киллиан… — протянул он, все еще посмеиваясь и постепенно успокаиваясь после недавнего взрыва веселья. — Ты удивительный человек, знаешь? Он даже не шелохнулся, когда я врезался в него всем весом. Люмьер стоял непоколебимо, точно скала, лишь крепко придержав меня за плечо, чтобы я не завалился в сторону и не приземлился носом в жухлую траву. Я резко закинул голову, снизу вверх взирая на него. Для полноты драматизма нам обоим следовало бы рухнуть на землю, но этого не случилось — его устойчивость была просто раздражающей. Боковым зрением я уловил движение: Хорват и Карат, так и не дождавшись заслуженного лакомства, начали нетерпеливо вскидывать головы. Кони переступали с ноги на ногу, фыркая и позвякивая уздечками, словно напоминая двум застывшим людям, что в этом поле есть дела поважнее наших неловких объятий. Но Люмьер даже не повел бровью в сторону лошадей. Он продолжал пронзительно смотреть на меня сверху вниз, и хотя приличия требовали наконец разжать пальцы на моем плече, он не спешил этого делать. Напротив, он спросил совершенно буднично, будто наше положение было чем-то само собой разумеющимся: — Тебе удобно? — Вполне, — отозвался я, вкладывая в это слово столько сарказма, сколько смог из себя выжать. Конечно. Безумно комфортно. Я стоял, буквально впечатанный в него, чувствуя грудью каждое его размеренное дыхание. Мои пальцы, так и не выпустившие его ладонь после той нелепой ошибки, замерли в странном, полуслучайном замке. Я ощущал жесткую ткань его экипировки и исходившее от него тепло, которое в этот зябкий день казалось почти одурманивающим. Люмьер же, напротив, выглядел расслабленным: одна его рука железной хваткой фиксировала меня за плечо, не давая отстраниться, а сам он слегка склонился ко мне, сокращая и без того призрачную дистанцию так, что я чувствовал его дыхание на своем лице. Он что-то настойчиво высматривал во мне, изучая каждую черточку, а я замер, не в силах пошевелиться под этим тяжелым, гипнотическим взглядом. Я смотрел прямо в его серые,как и погода сегодня глаза, и видел в них… что-то странное. Тишина вокруг стала оглушительной. Секунды растянулись в века,я понимал что прошло не больше минуты такой позы,но по ощущениям это было как вечность.Чувствовал, как Люмьер медленно, почти неуловимо сокращает последние сантиметры между нами. Его дыхание коснулось моих губ, смешиваясь с моим собственным, прерывистым и рваным. Я ждал резкости,уверенности,озорства. Но Люмьер, казалось, сам впервые не решался сделать этот шаг. Его пальцы на моем плече дрогнули, а взгляд метнулся к моим губам и снова вернулся к глазам — в немом, отчаянном вопросе. И тогда это случилось. Это не было властным поцелуем, к которым я подспудно готовился. Рука что держала бутылку не выдержала и ослабленные пальцы выпустили её.Я не слышал ничего кроме биения сердца,поэтому и не услышал как она упала на землю и покатилась куда-то. Это было едва ощутимое, мимолетное касание. Словно легкий ожог или трепет крыльев ночной бабочки. Его губы, обветренные от ветра, лишь на мгновение задели мои, оставляя после себя вкус невысказанного признания,верности и преданности,а ещё горьковатый привкус табака