Уроки клинка

      — Первым делом заскочим в администрацию, — бросил Люмьер, шагая широко и твёрдо. Он то и дело оборачивался, проверяя, не отстал ли я и не решил ли дезертировать в последний момент. — Это стандартная процедура: подпишешь бумаги, прослушаешь инструктаж по технике безопасности. Но уверяю, со мной ты в полной безопасности. Он чуть сбавил темп, позволяя мне поравняться с ним, и мы пошли плечом к плечу. Прошло всего несколько дней после той роковой встречи в моей комнате. Я до последнего надеялся, что Люмьер забудет о своей затее, но куда там… Он позвонил ни свет ни заря. На мои заспанные возмущения он лишь коротко рассмеялся, заметив, что это, конечно, не фехтование, где дуэли лучше проводить на рассвете, но в конном клубе предпочтительнее быть тогда, когда там меньше всего лишних глаз. Мы вошли в аккуратное здание. Стеклянная дверь мягко отсекла уличный шум, и мы оказались в светлом холле, пропитанном ароматами крепкого кофе и дорогой полироли. Повсюду — на полках и стенах — красовались кубки, наградные розетки и медали, поблескивающие в лучах утреннего солнца. За стойкой ресепшена сидел парень-полукровка. Увидев нас, он тут же выпрямился, а в его глазах промелькнуло узнавание — Люмьер явно был здесь частым гостем. После короткого обмена приветствиями мне протянули стандартный бланк — подтверждение того, что клуб не несет ответственности за возможные травмы. Я бросил быстрый взгляд на Люмьера. Тот ободряюще похлопал меня по плечу, и я, опершись о высокую стойку, поставил размашистую подпись. Администратор опустил взгляд на мои кроссовки и критически поджал губы. — У вас ведь найдутся челси на прокат? — спокойно спросил Люмьер, наблюдая за процессом со стороны. Полукровка кивнул и, уточнив мой размер, скрылся в подсобке. — А без них совсем никак? — с надеждой спросил я. — Никак, Готье. Будет лучше, если твоя нога не застрянет в стремени в самый неподходящий момент. Вскоре я уже переобувался в жесткие кожаные ботинки. Убедившись, что размер подошел, администратор удовлетворенно кивнул и вернулся к своим делам. Мы вышли на улицу и направились по узкой дорожке к длинному зданию с массивной темной крышей. Конюшня. — А где инструктор? — я нервно завертел головой. Пока Чарли вез меня сюда, я успел пролистать пару статей о клубе и представлял себе строгого профи в жокейке. — В нем нет нужды. Я договорился, что обучу тебя сам. К тому же наши скакуны уже заждались. Я обреченно вздохнул. При всем доверии к Люмьеру, присутствие официального лица внушало бы мне куда больше спокойствия. Внутри конюшни Люмьер неожиданно извлек откуда-то защитный шлем и решительно водрузил его мне на голову. Я только и успел, что удивленно моргнуть, пока он затягивал ремешок у меня под подбородком. Из денников высовывались любопытные морды: гнедые, серые, вороные. В нос ударил густой, обволакивающий запах сена и сухой травы — пыльный, сладковатый и по-своему уютный. Мы прошли через весь коридор и вышли на открытый плац, залитый светом. Там, на развязках, нас уже ждал красавец-конь: белоснежный, с изящными серыми пятнами на крупе. Величественный и грациозный, он уже был полностью поседлан и вычищен до блеска.За лошадьми тут явно хорошо ухаживали. — Орловский рысак, — с нескрываемой гордостью объявил Люмьер. —Гордая классика. Мы подошли ближе. — Киллиан, протяни руку к его морде. Дай ему почувствовать твой запах, установи контакт, — негромко, почти по-учительски произнес Люмьер. Я неуверенно шагнул вперед, раскрывая ладонь на уровне груди коня. Карат — так звали этого исполина — пару секунд изучал меня, а затем наклонил голову. Мои пальцы обдало жарким дыханием из мощных ноздрей. На мгновение мне показалось, что он вот-вот меня цапнет, но конь лишь мягко ткнулся носом в ладонь и фыркнул, разбрасывая брызги. — Контакт установлен, — довольно заключил Люмьер. Повинуясь внезапному порыву, я провел ладонью по его крепкой, гладкой шее. — Трудностей с ним не должно возникнуть,он один из самых спокойных лошадей в этом клубе, — Люмьер поманил меня пальцем, призывая подойти к левому боку лошади. — А теперь… самое интересное. Он зашел с другой стороны и придержал повод, чтобы Карат не дернулся. Я с опаской взошел на посадочный блок — три деревянные ступеньки, которые сейчас казались мне трамплином в бездну. Люмьер наблюдал за моими манипуляциями с легкой, едва заметной улыбкой. Я перекинул ногу через седло, стараясь следовать указаниям Люмьера: не вжиматься пятками в бока, чтобы не дать случайную команду «вперед». Оказавшись на спине Карата, я невольно поморщился, прикидывая, насколько больно будет лететь с такой высоты. Люмьер помог мне правильно вставить ноги в стремена и, окинув мою посадку придирчивым взглядом, удовлетворенно хмыкнул. Уолдин отстегнул развязки и уверенно взял Карата под уздцы. Короткая команда — и тяжелое животное послушно двинулось следом за ним. Мы пошли вдоль плаца, и я кожей чувствовал каждый удар копыт о подсохшую землю. С высоты седла мир выглядел иначе — почти птичий полет, от которого слегка кружилась голова. Я замер, стараясь не вертеть головой как болванчик, чтобы не спровоцировать Карата. Седло под моими бедрами казалось живым организмом: оно перекатывалось и дышало при каждом шаге, заставляя включаться те мышцы, о существовании которых я раньше и не подозревал. — Расслабь поясницу, Киллиан, — донесся снизу тихий смех. Люмьер шел рядом, наблюдая за моими мучениями боковым зрением. — Ты застыл как манекен. Карат решит, что везет мешок с картошкой. Мои ладони мгновенно вспотели, намертво вцепившись в повод, но я старался не тянуть его на себя, помня наставления. Мы сделали пару кругов, и страх постепенно начал сменяться странным азартом. Высота, ритмичное покачивание, терпкий запах кожи и конного пота — в этом было нечто первобытное. Но идиллия длилась недолго. — А теперь — сам. Мое сердце пропустило удар и, кажется, провалилось куда-то в район ботинок-челси. Я хотел вцепиться в руку Люмьера и умолять не отпускать повод, но гордость оказалась сильнее. Я не собирался выглядеть трусливым мальчишкой перед ним. Только не сегодня. — Левый повод — поворот налево, правый — направо. Шенкель — давление внутренней стороной ноги — это твой газ и тормоз. Давай, пробуй. Люмьер отступил на несколько шагов, выпуская нас в «свободное плавание». Я судорожно выдохнул, чувствуя себя так, словно стою на краю небоскреба без страховки. — Но! — неуверенно выдавил я. Карат даже ухом не повел. Я повторил настойчивее, и лишь на третий раз, после ощутимого толчка пятками, лошадь нехотя тронулась с места. Без подстраховки Люмьера под боком каждый шаг Карата казался мне началом землетрясения. Я собрал волю в кулак и осторожно потянул левый повод. Конь послушно заложил вираж. Солнце слепило, и Люмьер приставил ладонь к глазам козырьком, наблюдая за моим триумфом. Пение птиц и теплый ветер усыпили мою бдительность. Но стоило мне окончательно расслабиться, как Карат, видимо, решив, что кружить по плацу — занятие для слабаков, резко сменил траекторию. Он целеустремленно направился к выходу с огороженной территории. В ту же секунду мой мозг превратился в белый шум. Паника накрыла ледяной волной: я внезапно забыл, где право, а где лево. Руки начали жить собственной жизнью, хаотично дергая поводья в разные стороны, из-за чего Карат вскинул голову и начал нервно перебирать ногами. Мне казалось, что земля уходит из-под ног, а седло превращается в скользкий аттракцион, готовый выплюнуть меня под копыта. Перед глазами всё поплыло, а пальцы судорожно впились в повод так, будто от этого зависела моя жизнь. А сзади, не в силах сдержаться, вовсю хохотал Люмьер. — Киллиан, полегче! Не тяни так сильно, ты не рыбу из пруда выуживаешь! Мы провели на плацу еще около двадцати минут. Я двигался скорее по наитию, чем следуя четким инструкциям Люмьера, который теперь лишь молча наблюдал за моими успехами. К моему огромному облегчению и тайной гордости, я ни разу не приземлился пятой точкой на плоскость. Когда мышцы бедер окончательно забились, а тело начало ныть от непривычного напряжения, я взмолился о пощаде. Люмьер понимающе хмыкнул и, перехватив повод Карата, привязал его к коновязи. Помогая мне спуститься, он на секунду задержал руки на моей талии, проверяя, крепко ли я стою на ногах. Оказавшись на твердой земле, я готов был расцеловать каждый булыжник, но сдержался, лишь тяжело опустился на траву, жадно припав к бутылке воды, которую Люмьер предусмотрительно захватил с собой. — На сегодня с установлением контакта покончено, — констатировал он, протягивая мне горсть нарезанной моркови. — Прикорми его. Только держи ладонь идеально ровной, а большой палец прижми к остальным. Лошади не всегда отличают морковку от пальцев, а лишаться конечности в первый же день — плохая примета. После такого напутствия желание кормить Карата испарилось, но под выжидающим взглядом Люмьера я послушно вытянул руку. Уже через минуту конь довольно хрустел угощением, щедро орошая мою ладонь теплой слюной. — Видишь? Твой страх был пустым местом, — похвалил меня Люмьер, и в его голосе прозвучало нечто похожее на искреннее одобрение. — Раз дебют прошел так гладко, следующие занятия будут еще лучше. Пока я переводил дух, Люмьер на время исчез из виду. Он вернулся спустя 10 минут, ведя под уздцы вороного жеребца, чья иссиня-черная шерсть ослепительно отливала серебром на солнце. Конь был уже полностью заседлан, и Люмьер, ни капли не опасаясь мощного животного, небрежно похлопывал его по крутой шее. Было видно, что они — старые знакомые. — Раз уж мы здесь, — бросил Люмьер, будто обращаясь к самому себе, но достаточно громко, чтобы я услышал, — мне бы тоже не помешало размять кости. Он явно собирался покрасоваться, и, честно говоря, у него были для этого все основания. Люмьер даже не взглянул на посадочную подставку, которой пользовался я. Одним текучим, почти кошачьим движением он оказался рядом с жеребцом. Его левая рука уверенно вплелась в гриву, сжимая повод, а нога мгновенно нашла опору в стремени. В следующее мгновение он буквально взлетел вверх. Без лишних усилий, без суеты — просто мощный толчок, и вот он уже в седле, перекидывает правую ногу через круп коня с грацией заправского кавалериста.Мне подумалось что в пажеском корпусе,он явно обучался обращению с лошадьми. Оказавшись наверху, Люмьер мгновенно преобразился. Его спина выпрямилась, плечи развернулись, а взгляд стал пристальным и собранным. Я завороженно наблюдал за ним, не в силах пошевелиться. Было в этой сцене что-то первобытное и пугающе притягательное: то, как Люмьер сидел в седле, как его тело инстинктивно подстраивалось под каждое мимолетное движение лошади. Уверенность не просто исходила от него — она искрила, заполняя собой всё пространство плаца. Он не пускал коня в галоп, двигаясь размеренной, пружинистой рысью, но в каждом повороте его корпуса, в каждом уверенном движении рук читалась абсолютная власть над зверем. В какой-то момент я поймал себя на том, что забыл, как дышать. В груди стало тесно, а по телу разлилась странная, тягучая слабость, не имеющая ничего общего с усталостью в мышцах. Глядя на то,как опасно и красиво он возвышается надо мной, я почувствовал, как внутри всё плавится. Это было сродни наваждению. Весь мой скепсис, страх перед Гедеоном, неловкость — всё это рассыпалось в прах. Остался только этот образ: Люмьер, солнце, бьющее в спину, и бешеное сердцебиение, которое я больше не мог списать на испуг от тренировки. Горло пересохло, и я судорожно сглотнул, не в силах оторвать глаз от его профиля — резкого, волевого и невыносимо прекрасного в этом кайме утреннего света. В этот момент, если бы он приказал мне снова сесть в седло или прыгнуть в огонь, я бы, наверное, пошел за ним не раздумывая. Люмьер плавно остановил коня и, поймав мой остекленевший взгляд, приподнял бровь. В уголках его губ заиграла та самая торжествующая усмешка — он прекрасно видел, какой эффект произвел. Когда оплаченное время подошло к концу, из конюшни вышел инструктор. Он перебросился парой коротких, лаконичных фраз с Люмьером, после чего увел лошадей в прохладную глубину денников. Мы направились к административному зданию, чтобы вернуть арендованные челси и шлем. Мои ноги после непривычной нагрузки казались ватными и чужими, каждый шаг по гравию отдавался глухим эхом в коленях. Люмьер шел рядом — как всегда легкий, невозмутимый, будто и не он только что усмирял мощного жеребца. Он искоса взглянул на меня, и в его глазах заплясали искры любопытства. — Ну, каков вердикт? — спросил он, и в его голосе прозвучала едва уловимая бархатистая нотка. — Как тебе опыт? — Я ожидал худшего, — ответил я максимально уклончиво, стараясь смотреть куда угодно, только не на него. Голос прозвучал чуть более хрипло, чем мне хотелось бы. Я физически ощущал, как щеки до сих пор полыхают — и дело было вовсе не в весеннем солнце или физической нагрузке. Жар, поднявшийся во мне, когда я наблюдал за Люмьером в се дле, никак не желал отступать, превращая каждое его случайное касание плечом в маленькое испытание для моей выдержки.