Жадность

У них не было времени на «потом». Оставалось только «сейчас», эта душная мартовская ночь и лунный свет, просачивающийся сквозь неплотно задернутые шторы — подглядывающий свидетель, которого никто не звал. Глаза Сатору закатывались от одного только предвкушения. Крепкие, чуть шершавые пальцы Сугуру медленно стягивали с него футболку, потом штаны, и с каждым сантиметром освобождающейся плоти его кожа горела. Ткань шуршала, падая на пол, где уже валялись кроссовки, носки, чья-то забытая куртка — привычный беспорядок их комнаты, который сегодня казался декорацией к чему-то неизбежному. Они спотыкались, цеплялись друг за друга, глотали воздух и губы с одинаковой жадностью. Сатору до сих пор не мог до конца поверить, что его язвительные подколы насчет «тайной гейской сущности Гето» привели именно к этому моменту, когда лучший друг смотрит на него взглядом, от которого мурашки бегут по всему позвоночнику, а внизу живота стягивается сладкой судорогой. Кровать жалобно скрипнула под тяжестью двух тел. Шелест смятой простыни, влажные звуки поцелуев, тяжелое прерывистое дыхание — все слилось в один жаркий шум. Сугуру старался быть осторожным: проводил ладонями по ребрам, ключицам, задерживался на сосках, пока Сатору не начинал тихо шипеть и выгибаться. И когда очередь дошла до боксеров — ткань издала протяжный треск и разошлась под пальцами — лунный свет безжалостно высветил все: бледную кожу, напряженные мышцы, плавный изгиб ягодиц, которые Гето столько раз мысленно проклинал и столько же раз хотел укусить. — Не торопись… — выдохнул Сатору, выгибаясь навстречу губам Сугуру. — Значит, я все-таки был прав? Ты все это время дрочил на мою задницу втихаря? Я же говорил — рано или поздно ты сломаешься. — Помолчи, — сказал Сугуру, большим пальцем оттягивая его губу, заставляя рот чуть шире приоткрыться, и наклонился ближе, почти касаясь его кожи своей. — Иначе я заткну тебя совсем по-другому. — И чем же? — невозмутимо отозвался Годжо, чувствуя, как внутри все сжимается от любопытства и жгучего желания увидеть Сугуру именно таким — ледяным снаружи и обжигающим внутри. — Пальцем? Трусами?.. Или все-таки членом? Самодовольство Сатору было Сугуру поперек горла. Он видел, как блондин нарочно провоцирует, как нарочито растягивает слова, как выгибает спину чуть сильнее, подставляя задницу под его ладонь, словно говоря: ну давай, докажи, что ты не трус. Сугуру приподнял бровь. Хочет палец? Член? Неважно. Он медленно провел подушечкой пальца по внутренней стороне нижней губы, собирая влагу, а затем без предупреждения засунул мокрый палец глубоко, почти до корня языка. Сатору подавился коротким стоном. Обвел языком палец, посасывая его медленно, с вызовом, глядя прямо в глаза Сугуру. В этом взгляде была та же безумная искра, что вспыхивала на совместных тренировках: ты не сможешь. Я сильнее. Глаза Сугуру потемнели почти до черноты. Сатору зажмурился; его щеки ввалились от напряжения, с которым он работал ртом. Слюна стекала по подбородку и капала на простыню. Он знал, что выглядит неприлично, знал, что именно этого и добивался Сугуру — и именно поэтому делал это еще яростнее, еще развратнее, еще громче постанывая вокруг его пальца. Сугуру смотрел на него сверху вниз, не отрываясь — запоминал каждый сантиметр этого зрелища и чувствовал, как контроль над собой ускользает сквозь пальцы. — Сначала будет немного больно, — произнес он низким, чуть вибрирующим голосом, неохотно вынимая палец из горячего рта Сатору. — Боишься? Между ними протянулась ниточка слюны и оборвалась. Сатору тяжело дышал, его губы блестели, глаза были полузакрыты. Это был уже не тот надменный Годжо Сатору, которого все знали, а просто обнаженный, разгоряченный, отчаянно нуждающийся в Сугуру человек. Он облизнул губы, собирая остатки слюны и его вкуса. — Немного, — признался Годжо, когда рука Сугуру скользнула вниз и обхватила его под колено. — Кстати… а почему мы решили, что я должен быть снизу? Сугуру замер, но не от вопроса, а от интонации: той самой, что появлялась у Годжо, когда он пытался вернуть контроль над ситуацией. Словно не лежал сейчас под ним, раскрасневшийся, с горящими глазами и раздвинутыми бёдрами, а просто болтал за чашкой утреннего кофе. Он медленно провёл ладонью по внутренней стороне бедра — вверх, до самого паха — но не касаясь того, что уже стояло, напряжённое и пульсирующее. Пальцы остановились у основания члена, слегка сжали, и Сатору коротко, рвано выдохнул. — Потому что ты сам этого хотел, — произнёс Сугуру тихо, наклоняясь так близко, что их носы почти касались. — Потому что ты мой, даже если ещё не понял этого. Потому что твои бёдра сами выгибаются мне навстречу, а глаза давно уже просят взять тебя наконец. Он медленно качнул бёдрами вперёд, прижимаясь пахом к Сатору — тот невольно дёрнулся, и бёдра сами подались вверх, ища чего-то большего. — А ещё, — продолжил Сугуру, — потому что я хочу видеть твоё лицо. Хочу видеть, как ты ломаешься. Как закатываются глаза и дрожат губы, которые пытаются сказать что-то ядовитое, но вместо этого ты только стонешь моё имя. Хочу, чтобы ты смотрел на меня снизу вверх и понимал: это я тебя имею, а не наоборот. Сатору сглотнул. В глазах смесь вызова и неизбежной капитуляции. — А если я захочу быть сверху? — прошептал он, пытаясь удержать мысль, но мучительно медленное трение мешало думать. — Если скажу, что хочу сесть на тебя и двигаться так, как мне нравится… или нагнуть тебя в общем зале после нудного собрания? Ты позволишь мне снять стресс? Сугуру улыбнулся и перехватил обе руки Сатору одной ладонью, завёл их над головой, прижал к подушке. Он знал: чего бы Годжо ни попросил — даже если прикажет встать на колени и вылизать с ног до головы — всё сделает. Потому что больше не может сопротивляться этому греховно-сладкому влечению. Как и сам Годжо не может устоять против своего же блядского любопытства. — Позволю, — хрипло выдыхает Сугуру, свободной рукой обхватывая член Сатору и неторопливо двигая вверх-вниз, не отрывая взгляда от ледяных глаз напротив. — Но позже. Когда охрипнешь от криков и не сможешь ходить прямо. Когда кончишь столько раз, что забудешь про свою надменность. Вот тогда — садись. Двигайся. Нагибай. Делай что хочешь. Но сейчас… Он отпустил его член, провёл влажными пальцами по входу — медленно, круговыми движениями, надавливая ровно настолько, чтобы Сатору снова всхлипнул. — Сейчас сверху — я. Сугуру наклонился и жадно его поцеловал, проглатывая хриплый стон, ворвавшийся прямо под язык. Зрачки Сатору были расширены; он был абсолютно беззащитен — и это лишь поднимало градус. Сугуру двигался неторопливо, внимательно следя за каждым вздохом, каждым сокращением мышц. Чувствовал, как Сатору то замирает, то начинает мелко дрожать; как постепенно расслабляется, принимая его пальцы глубже. Такая осторожность от человека, который обычно рвал проклятых голыми руками — было сродни любовью. Сатору выгнулся всем телом, пальцы вцепились в подушку. Даже в самых сладких фантазиях он не мог представить, что Сугуру когда-нибудь согласится на подобное, и что это будет ощущаться настолько правильным. Словно всё прошедшее: их суть, споры, разногласия, непрекращающееся притяжение — всё шло именно сюда. К моменту, где скоро не останется ни сомнений, ни боли — только чувства, чувства, чувства. — Хочу почувствовать тебя внутри, — надломленно выдыхает Годжо, отрывая губы от задыхающегося поцелуя. — Не дразни… — Ещё немного, — шепчет Гето, растягивая и надавливая на то самое место, чтобы услышать приглушённый стон в плечо. — Ты ведь не хочешь, чтобы я тебя травмировал, Сатору? Сатору только мотнул головой, и Гето готов был поспорить, что тот даже не понял, о чём шла речь. Он медленно вытащил пальцы, оставляя ощущение пустоты, от которого Сатору невольно всхлипнул и сжал бёдра вокруг его талии, словно пытаясь удержать. Мурашки пробежали по спине, стоило их взглядам столкнуться. Сугуру отпустил руки Сатору, оставив на бледной коже красные следы, и обхватил себя ладонью, раскатывая презерватив по всей длине. — Как всё продумано, — ухмыльнулся Годжо, подтягиваясь на локтях, чтобы лучше рассмотреть, как латекс плотно обтягивает член Сугуру. — На ком тренировался? — На одной из кукол Масамичи, — в шутку отозвался Гето, поднимая затуманенный взгляд на Годжо. — Но по сравнению с тобой — они просто кошмар. Одним уверенным движением он закинул ноги Годжо себе на плечи, словно делал это уже тысячу раз, хотя оба знали, что это первый. — Боюсь даже представить, — хрипло выдыхает Сатору, пальцами касаясь висков Сугуру. — Бедные куклы… жизнь их и впрямь поимела… Договорить он не успел: зашипел сквозь зубы, пальцы вцепились в подушку. Тело натянулось как струна, когда Сугуру направил головку туда, где уже всё было горячо, влажно и готово. Спина выгнулась ещё сильнее, бёдра приподнялись, открываясь полностью, без шанса отступить. Сатору терялся в новизне ощущений: это никак не могло сравниться с пальцами. Нечто большее, горячее, твёрже — аккуратно продвигалось туда, где тугой жар обволакивал Гето, подпитывая градус опьянения, медленно делая первые толчки. Зрачки Сугуру были огромными, почти чёрными — в них отражалось всё: голод, нежность, злость на самого себя за то, что так долго ждал. Он старался сохранить здравый рассудок, сделать всё максимально безболезненно. Но о какой адекватности может идти речь, когда до ушей доносится стон, а навстречу, почти робко, чувствуется движение Годжо к нему, ногами прижимая ближе. — Не бойся — не травмируешь, — шепчет Годжо прямо в его губы, словно сумел пробраться в голову и заглянуть в самый тёмный ящик, спрятанный на дне. — Ты же знаешь, я крепкий. Всё выдержу. Так что давай — без осторожности… В конце концов, я всё ещё хочу быть сверху, так что постарайся лишить меня сил, малыш. После этих слов мир исчезает. Ноги Годжо плотнее прижимаются к Гето, и на губах того расцветает поистине дьявольская усмешка — Сатору сам дал добро, и он готов его исполнить. — Хорошо, — шепчет Сугуру прямо в губы, почти касаясь их своими. — Тогда смотри на меня. И запоминай, как нужно трахать. Сугуру вошёл одним долгим, уверенным движением — до самого упора, пока бёдра не прижались плотно, кожа к коже. Сатору мгновенно напрягся, спина выгнулась дугой, пальцы вцепились в простыню — по телу пронеслись разряды тока, оседая кольцами внизу живота, растворяясь на кончиках пальцев ног. Зрачки расширились до предела. Дыхание к чёрту сбилось, превратившись в короткие резкие всхлипы, словно это был не сильнейший маг современности с нечеловеческой выносливостью, а обычный человек, впервые познающий близость. Он выгибается, откидывает голову назад, чтобы волосы не липли к коже, и бесстыдно стонет, когда его рука плотно обхватывает член, скользя по всей длине вверх-вниз, параллельно сходя с ума от сильных толчков внутри своего тела. А Гето позволяет. Позволяет себе насладиться этим зрелищем, как Сатору хорошо. Он нашёл тот самый угол, от которого Сатору дрожал всем телом. Мышцы живота сокращались, член в его руке сочился от возбуждения, оставляя блестящие влажные капли на собственной коже. Сугуру схватил его за бёдра и, не выходя, перевернул на живот, вдалбливаясь так, что голова Годжо упёрлась в спинку кровати. — Не смей так быстро кончать, — командует Сугуру, насаживая до конца и чувствуя, как под ним дрожит Годжо, и сам же стонет от накатанного удовольствия, зажмуривая глаза, — мать твою… Каждый последующий толчок сопровождался влажным всхлипом и тяжёлым шлепок двух разгорячённых тел. Сугуру словно зачарованный смотрит, как его член ритмично погружается в тугой жар Годжо, идеально заполняя, надавливая на самую сладкую точку. Луна холодным серебристым светом падала на бледную спину Сатору — на проступающие позвонки, на мелкие капли пота, стекавшие по коже словно жидкое стекло. У Сугуру пересохло в горле. Непреодолимо хотелось провести языком по этим мокрым дорожкам, и утолить этот эгоистичный, собственнический порыв. Горячие губы прижались к основанию шеи, потом чуть ниже, оставляя влажный след вдоль позвонков. Дыхание обжигало кожу. В голове звенел хаос, а нервные окончания окончательно сошли с ума. Сатору разрывало от сенсорной перегрузки — укусы вдоль всей спины, крепкие пальцы на бёдрах, горячий рот, слизывающий пот с каждого участка кожи, до которого Сугуру мог дотянуться. Напряжение в мышцах нарастало — и наконец переросло в фейерверк. Волна ярких красок вспыхнула в глазах Сатору. Горячая ладонь Сугуру обхватила его член, и вместе с выверенными толчками, позволявшими чувствовать каждый сантиметр плоти внутри, начал выбивать из него хриплые стоны сорвавшимся голосом. Сугуру наклонился, прижался грудью к спине Сатору, чувствуя кожей бешеный стук его сердца, и вцепился зубами в шею, оставляя яркий краснеющий след с примесью вишневого засоса и томного тепла, от которого ещё не скоро можно избавиться, и который будет напоминать о том, каким бывает Гето жадным. — Давай… сильнее… — вырвалось у Годжо с хрипом. — Я всё ещё могу… говорить… Он повернулся, и на скулах его был виден румянец, а красивые, алые, зацелованные губы растянуты в наглой улыбке. Гето зарычал и врывается в губы Сатору жадным поцелуем, а тот усмехается и отвечает так, что Сугуру кажется, что сойти с ума за один вечер дважды невозможно. Но — всё бывает в первый раз. Сугуру двигается с голодным рвением, вбиваясь в горячее нутро Сатору, пальцами путаясь в белых как снег волосах, заставляя прогнуться сильнее, чтоб войти резко до основания, до звона в ушах. Сатору стонал ему прямо в губы, ослеплённый рвущимся кайфом: крепко обхватил руку Сугуру на своём члене и принялся в двойном упоении доводить себя до той самой точки, с которой даже бесконечность не могла сравниться. Они потеряли счёт времени. Сатору даже не представлял, какую власть имеет над Сугуру в этот момент. Да что там — в жизни. Прикажи ему сейчас уничтожить мир — сделает, не спросив зачем. Пожелай голову Тэнген — принесёт на блюде с кровавым ободком. Захочет править людьми — покроет землю самыми страшными проклятьями, чтобы ничтожества знали, кому молиться. И это не просто слова. Не мысль, вывернутая из ниоткуда. Нет. Это дар. Подношение себя к ногам Сатору. К его мечтам. К стремлениям. К цели. Он отдаст себя полностью — безвозмездно — лишь бы только рядом. Это была его жадность. Чистая. Грязная. Многогранная. Минуты перетекали в часы. Кровать стонала, угрожая развалиться. Пот стекал по вискам, по спине, капал на простыню. Сугуру брал его жёстко — но каждый раз, когда Сатору начинал дрожать слишком заметно — замедлялся, целовал шею, шептал что-то бессвязное и нежное, пока они снова не захлёбывались, отдавая бразды первобытным эмоциям, лившимся через край. А потом Сугуру резко вышел. — Повернись. Хочу видеть твоё лицо, когда закончим. Сатору тяжело дыша перевернулся сам, и тут же толкнул Сугуру на спину. Сел сверху, обхватил их оба члена одной рукой, а второй упёрся в грудь Гето. Глаза в глаза. Ухмылка против оскала. Кто сломается первым? Сугуру выгнулся под ним, мышцы живота напряглись до рельефа, бёдра толкнулись навстречу руке. Пот стекал по груди, собирался в ложбинке между ключиц, капал на смятую простыню. Сатору наклонился — их лица оказались в считанных сантиметрах. Горячее рваное дыхание смешивалось со стонами, оседая безумным голодом. Руки Сугуру легли на бёдра Сатору, пальцы впивались в кожу, оставляя красные отпечатки. В какой-то момент их языки, словно две ядовитые змеи, начали обвиваться друг вокруг друга, и член Сугуру запульсировал первым в кулаке. Сатору почувствовал это, сжал сильнее, провёл большим пальцем по уздечке, размазывая влагу. Сугуру дёрнулся всем телом, запрокинул голову — горло вытянулось в длинной напряжённой линии — и глухо застонал. — Сатору… Он кончил резко. Горячие белые капли упали на руку Годжо, грудь, живот, смешиваясь с потом, а тот широко улыбается, доводя себя до экстаза сквозь стиснутые зубы, кончая следом, запоминая образ потерянного Сугуру с красными щеками и глазами, полными необузданной любви. Сатору падает ему на грудь, теряясь в пространстве и времени — и Гето совсем не против, крепко обхватывая его в ответ. Он слышит сбившееся дыхание у своего уха, стук загнанного сердца, и понимает: ему это нравится, и он готов пойти на всё, чтобы забрать его себе. Полностью. Навсегда. Безвозвратно.