Через годы, через расстоянья

      Он стоит на границе, у внешних ворот Караван-Рибата. Позади — пустыня, которую он проклинал двадцать лет и которая стала ему почти родной. Впереди — город. Зеленый, шумный, живой.       Страх сковывает горло.       В пустыне он знал каждую тень, каждый шорох. Знал, как спрятаться, как выжить. В Сумеру — слишком много людей. Слишком громко. Птицы орут так, словно их режут. Дети бегают и визжат. Торговцы перекрикивают друг друга.       Абтин сжимает в кармане свой старый астролябий. Медный, потертый, подарок от жены: «Чтобы ты всегда смог найти дорогу». Единственное, что доказывает — он был человеком до всего этого.       Он делает шаг. Потом еще один.       Домой.

***

      Здание Академии огромное. Оно давит. Абтин помнит его другим — или это память исказилась за двадцать лет? Коридоры знакомые, люди в них — нет. Ни у кого нет Акаши, слышится смех и музыка. Он спрашивает у студентки с синей нашивкой на берете дорогу до секретариата — та радушно проводит его до кабинета и говорит, что секретарь не любит, когда его беспокоят — а потом, словно испугавшись, что сболтнула лишнего, ойкает, прикрывает рот и поспешно удаляется, словно секретарь мог услышать ее за тяжелой дубовой дверью.       Абтин стучится.       Его приглашают войти.       Молодой человек за столом поднимает голову.       Абтин прокашливается. Подходит ко столу. — Я... здравствуйте. Мне нужно восстановить документы. Личность. Я... — голос срывается. Он не говорил так много последние годы. В Храме говорили шепотом или молчали.       Молодой человек молчит. Смотрит. Изучает. — Ваше имя? — Абтин. Я был... я числюсь мертвым, наверное. Двадцать лет назад. Экспедиция в пустыню. Как видите — не умер… провел эти годы в Храме Молчания. Сетос позволил вернуться домой. Я был ученым Ртавахиста, участвовал в Битве Даршанов в тот год.       Зеленые глаза секретаря на миг расширяются. Совсем чуть-чуть. Контролируемая реакция. — Садитесь.

***

      Хайтам не верит в совпадения. Совпадения — это ленивый способ объяснить необъяснимое. Он верит в закономерности.       Поэтому, когда этот человек входит — изможденный, с седыми волосами, собранными в хвост, — Хайтам замечает все.       Он уже слышал это имя. Он уже видел эти глаза. Манеру смотреть в сторону, когда говорит о себе. Привычку теребить что-то в руках, когда охватывают нервы.       Но он предпочитает убедиться в догадке, прежде чем делать выводы.       Он отходит к картотекам. Документы двадцатилетней давности находились далеко — но он ищет сперва по имени, потом — по даршану.       «Абтин, Ртавахист, пропал без вести при исполнении, объявлен погибшим спустя пять лет. Жена — Фаранак, сын — … »       Сын — Кавех.       Хайтам правильно запомнил. Он берет документы, возвращается ко столу, садится. Молчит — обдумывая.       Столько лет он слышал о нем вскользь — через истерики и слезы, через фотографии и памятные вещи, через воспоминания — в основном только приятные. Отец для Кавеха был ближе, чем мать. Хайтам свыкся с реальностью, в которой он — болевая точка. И почти был уверен, что смог помочь Кавеху, чтобы упоминание об отце не провоцировало очередной кризис.       Ему было жаль. Жаль слезы Кавеха. Жаль за травму. Жаль за каждый срыв. В голове смешивались в кашу все события прошлого. Он думает – думает, что Кавеху эта новость не понравится. — У Вас есть сын. — Говорит он. Не вопрос — утверждение.       Абтин вздрагивает. Весь сжимается. — Да. Кавех. Он… Вы его знаете? Он здесь? Он… — голос срывается. — Он жив?.. Он… — Он жив, — Хайтам говорит ровно, но внутри что-то скребется. В последний раз видел Кавеха вчера — Кавех орал на него из-за немытой чашки, топал ногами, хлопнул дверью, а через час приполз обниматься и уткнулся носом в шею, бормоча: «Ты невыносим, я тебя ненавижу, не делай так больше, люблю тебя». Потом они опять поссорились — и разошлись спать по разным комнатам.       Хайтам смотрит на мужчину. Этот человек — причина всего. Причина той боли, которую Кавех носит в себе каждый день. Причина ночных кошмаров, от которых Кавех просыпается и вцепляется в Хайтама мертвой хваткой. Причина, по которой Кавех до сих пор не может смотреть на карты пустыни без того, чтобы у него начинали дрожать руки. — Он архитектор. — Пошел по пути матери, значит… — Абтин вздыхает, сжимает астролябий в кармане. Ну, а чего он еще ожидал? Кавех с детства тянулся к кубикам, а не к звездам. И Фаранак была рядом с ним — а отца не было. — Лучший. Живет… счастливо. Не одинок. Вы можете не беспокоиться за него.       Абтин сглатывает. — У него семья? Он женился? У него… — Он живет со мной. — Хайтам рассказывает всю правду сразу. Наблюдает за реакцией.       Абтин моргает. Переваривает. Решается посмотреть в глаза. — Вы… — Абтин смотрит на Хайтама, опускает взгляд ниже. На его руке — золотое кольцо. На его лице — спокойствие и невозмутимость. — Вы его… партнер? — Да.       Пауза. Длинная. Тяжелая.       Абтин вдруг улыбается. Криво, неуверенно, но улыбается. — Он всегда был таким… эмоциональным. Ему нужен был кто-то, кто будет заземлять его. Я боялся, что он найдет кого-то такого же… яркого. Но, видимо, боялся зря.       Хайтам молчит. Внутри — странное тепло. Он не ожидал, что этот человек, едва переживший двадцать лет заточения, первым делом подумает о том, хорошо ли его сыну с тем, кого он выбрал. Но Абтин пришел сюда не за разговором о сыне — а за документами. Хайтам кладет папку на стол. Берет новый чистый лист и несколько пустых анкет. — Вы пришли сюда восстановить документы. Для этого нужно заполнить форму, подтвердить личность. Пройти процедуру идентификации. — Хайтам кладет перед мужчиной листы.       Абтин кивает. — Процедура занимает от трех до семи рабочих дней, — говорит он. — Вам нужно будет где-то жить это время. Академия может предоставить комнату в общежитии.       Абтин думает: вероятно, в их семейном доме живут Кавех и его партнер. Вряд ли там найдется место для пропавшего на десятилетия старика.       Он смотрит на анкеты. Бумага белая, чистая, пахнет типографской краской. В Храме не было такой бумаги — только самодельная, только самописные тексты. — Спасибо, — говорит он тихо.       Он берет карандаш. Рука дрожит. Первое поле — «Имя». Он выводит буквы медленно, старательно, как когда-то учил маленького Кавеха писать свое имя.       «Ка-вех. Видишь, папа, у меня получается!»       Хайтам наблюдает.       Он наблюдает, как дрожат пальцы. Как мужчина прикусывает губу, сосредоточившись на буквах. Как его глаза бегают по строчкам, словно он боится ошибиться.       Кавех делает так же. Когда волнуется — всегда прикусывает губу. Когда сосредоточен — глаза бегают по бумаге, перепроверяя каждую строчку. — Вы не спросили, как он, — говорит Хайтам.       Абтин замирает. Карандаш останавливается. — Я… — Вы спросили, жив ли он. Спросили, есть ли у него семья. Но не спросили, какой он. Что любит. Чего боится. Вам не интересно?       Абтин смотрит в анкету. — Я не имею права спрашивать, — шепчет он. — Я пропустил двадцать лет. Я не знаю, что он любит сейчас. Не знаю, как у него дела. Не знаю, боится ли он все еще темноты или научился спать без света. Я не знаю ничего. И не имею права знать.       Он поднимает глаза. В них — боль такая старая и глубокая, что она уже просто есть — как песок в пустыне. — Если я узнаю, какой он теперь, а он потом не захочет меня видеть…       Это убьет меня, думает Абтин. Это убьет его, думает Хайтам.       Хайтам молчит.       Он не умеет жалеть. Не умеет сочувствовать, как умеют люди. Но сейчас, глядя на этого сломленного человека, который боится узнать собственного сына, потому что боится потерять его снова — сейчас Хайтам чувствует что-то, похожее на… уважение? Понимание?       Хайтам встает. Подходит к окну. За стеклом — Сумеру, шумный, живой, зеленый. Где-то там, на очередной стройке, сейчас работает Кавех. Возможно, спорит с заказчиком. Возможно, вносит правки в макеты. Возможно, просто пьет кофе. — У него скверный характер, — говорит Хайтам, не оборачиваясь. — Он вспыльчив, обидчив, может устроить скандал из-за ерунды. Он не умеет молчать, когда надо, и говорит слишком много, когда не надо. Держит тяжелые переживания в себе — но ноет из-за ерунды. Он тратит деньги на бесполезные красивые вещи и забывает купить хлеб. Он оставляет свои чертежи где попало, а потом полдня ищет их и обвиняет меня в том, что я их спрятал.       Абтин слушает. В каждом слове — его сын. Живой, настоящий. — Помимо этого, он просыпается в три часа ночи, потому что ему во сне пришла идея, и чертит до утра, забыв поесть. Он помнит дни рождения всех, кого знает, и дарит подарки, которые выбирает месяцами. Он — первый, кто протянет руку помощи, даже если сам нуждается в ней. Он очень чуткий, открытый и общительный — нет человека, кроме меня, который может сказать о нем что-то плохое. Когда ему страшно, он не плачет — он злится. А когда ему хорошо, он светится так, что в комнате становится теплее.       Хайтам замолкает.       Абтин сжимает карандаш. — Зачем Вы мне это говорите? — Чтобы Вы знали, — Хайтам поворачивается. — Если он захочет Вас видеть — а он захочет — Вы должны знать, кого увидите. Не мальчика, которого запомнили. Мужчину, который любит не так, как надо, а так, как умеет. Который до сих пор помнит о Вас.       Абтин молчит. По щеке стекает слеза — он не замечает. — А если не захочет? — шепчет он.       Хайтам смотрит на него. Долго. Потом говорит: — Тогда Вы хотя бы будете знать о том, какой он, прежде чем он исчезнет из Вашей жизни снова.       Абтин закрывает глаза. Кивает. Протягивает заполненную анкету, на которой расплывчатым мокрым пятном осталась слеза. Хайтам подходит, забирает бумагу, передает другую — бланк направления в общежитие. — Я провожу Вас, — говорит он. — Покажу, где столовая, где душевые. За Ваше отсутствие все изменилось. Завтра утром придете на идентификацию. Если будут вопросы — мой кабинет всегда открыт с десяти утра до пяти вечера.       Абтин смотрит на него. На этого странного, холодного человека, который только что рассказал ему о сыне больше, чем он заслуживал знать. — Вы правда любите его, — говорит он. Не вопрос — констатация факта. — Я не умею любить, — отвечает Хайтам. — Но я всегда рядом. И ему этого достаточно.       Абтин кивает. — Ему всегда нужен был кто-то, кто просто будет рядом, — говорит он. — Когда он был маленьким, я сидел с ним по ночам, когда ему снились кошмары. Просто сидел — и он засыпал. Спасибо, что были рядом, когда я не мог.       Хайтам отводит взгляд. — Идемте. Вечереет. Вам нужно поесть и отдохнуть.       Абтин встает. Ноги дрожат, но держат. Он берет бумаги, свои вещи, надежду и страх — и идет следом. — Вы не представились. — Аль-Хайтам. — Приятно познакомиться.