Через годы, через расстоянья

      Он возвращается домой затемно.       В Академии задержался дольше обычного — сначала разбирал документы, которых накопилось за день не меньше десятка, потом просто сидел в кресле и смотрел в стену. Не думал. Не пытался анализировать. Просто смотрел.       Хайтам не привык к состояниям, которые нельзя разложить на составляющие. Эмоции он предпочитал оставлять Кавеху — тот справлялся с ними за двоих. Но сегодня все было против него, все мешало включить привычный механизм отстранения.       Он открывает дверь ключом. В прихожей горит свет — Кавех уже дома. Из гостиной доносится шум — кажется, очередная рабочая драма. Хайтам прикрывает глаза на секунду. Собирается. — Ты не представляешь, этот идиот сказал, что мои арки «слишком вычурные»! — голос Кавеха вылетает из гостиной раньше, чем Хайтам успевает снять обувь. — Это архитектура, а не сарай, там должна быть эстетика, там должен быть стиль, а он…       Хайтам заходит в комнату.       Кавех стоит посреди гостиной с графином воды в одной руке и стаканом в другой. Волосы растрепаны, на щеке — след от чернил, рубашка наполовину выбилась из брюк. Он замер на полуслове, увидев выражение лица Хайтама. — Что? — Кавех ставит графин на стол. Стакан следом. — Что случилось? Ты чего такой?       Хайтам молчит. Проходит в комнату, садится на диван. Берет книгу с журнального столика — ту самую, которую открывал утром. Открывает. Смотрит в страницу. Не читает.       Кавех смотрит на него. Ждет. — Хайтам.       Молчание. — Аль-Хайтам.       Еще молчание.       Кавех подходит ближе. Садится на корточки напротив, заглядывает в лицо. Хайтам чувствует его запах — краски, кофе, немного пота после долгого дня. — Ты меня пугаешь, — Кавех хмурится. — Говори.       Хайтам закрывает книгу. Кладет на стол. Смотрит на Кавеха. И думает: как сказать человеку, что его мертвый отец вдруг оказался живым? — Сегодня ко мне в кабинет пришел человек, — начинает Хайтам. Голос ровный, как всегда. — Мужчина. Около пятидесяти. Седые волосы, собраны в хвост. Алые глаза.       Кавех замирает. Зрачки расширяются. Он не дышит. — Он восстанавливал документы. Говорил, что провел двадцать лет в Храме Молчания. Что его спасли и удерживали там все это время, а как только Сетос стал главой — он получил свободу. — Нет, — шепчет Кавех. — Нет. — Он мотает головой. Встает, отворачивается. — Нет, Хайтам, не смей. Не смей так шутить. — Я не шучу.       Кавех оборачивается. В глазах — ярость. Защитная реакция, которую Хайтам видел сотни раз. Когда страшно — Кавех злится. — Это ложь! Это какой-то мошенник, он узнал про меня, узнал про то, что случилось, и решил… решил… — Он заполнял анкету, — перебивает Хайтам. — У него дрожали руки. Он прикусывал губу, когда думал над ответами. Крутил в пальцах карандаш. Точь-в-точь как ты.       Кавех застывает. — И когда я сказал ему, что ты жив, он спросил только одно: есть ли у тебя семья. Просто — есть ли у тебя кто-то.       Кавех сглатывает. Отворачивается к окну. За стеклом — ночной Сумеру, огни, тени.       Тишина. Длинная. Тяжелая. — Двадцать лет, — говорит Кавех, не оборачиваясь. Голос срывается. — Двадцать лет, Хайтам. Я похоронил его. Я оплакал его. Я… я перестал ждать. Я научился жить без него. — Я знаю. — И теперь он просто… пришел? Как ни в чем не бывало? — Кавех оборачивается. По щекам текут слезы. — Где он был? Где он был, когда мама не спала ночами? Где он был, когда я поступил в Академию? Когда я… когда я…       Он не договаривает. Сжимает кулаки. Дышит часто. — Он не мог вернуться, — говорит Хайтам. — А ты откуда знаешь? Ты ему поверил? Просто взял и поверил какому-то старику, который… — Да.       Кавех замирает. — Я поверил, — повторяет Хайтам. — Потому что он смотрел на бумаги так, как будто они — это все, что у него осталось. Потому что у него были твои глаза, твоя манера теребить вещи в руках и твои страхи.       Кавех молчит. — Он боится тебя, Кавех. Больше, чем боялся пустыни. Он сказал: «Если я узнаю, какой он теперь, а потом он не захочет меня видеть…» — Хайтам делает паузу. — Он не договоил, но я понял, что он хочет сказать. И ты понимаешь.       Кавех опирается о стену спиной и сползает на пол. Обхватывает колени руками. Сжимается в комок. — Я винил себя во всем каждый чертов день, — шепчет он. — Каждый день, Хайтам. Я думал: вдруг я мог что-то сделать? Вдруг, если бы я не предложил участвовать в той идиотской Битве, он бы не… — Не смей, — перебивает Хайтам жестко. Встает, подходит, садится рядом на пол. Не касается — просто рядом. — Ты был ребенком. Ты не виноват. — А он виноват?       Хайтам молчит. — Он виноват, что выжил? — продолжает Кавех. — Что его спасли? Что его держали взаперти двадцать лет? В чем его вина, Хайтам? — Ни в чем. — Тогда почему я так зол? — Кавех поднимает глаза. Алые, опухшие, совершенно беспомощные. — Почему я не хочу его видеть и хочу обнять одновременно? Почему…       Он не договаривает. Закрывает лицо руками. Плечи трясутся.       Хайтам сидит рядом. Смотрит перед собой.       Он не умеет утешать. Не знает нужных слов. В его голове — только логика, только факты, только анализ. Но Кавеху сейчас не нужны слова. Кавеху нужно, чтобы кто-то был рядом.       Хайтам осторожно кладет ладонь ему на затылок. Гладит. Кавех вздрагивает. Потом выдыхает — и медленно, как раненный зверь, прислоняется к плечу Хайтама. Не обнимает — просто прижимается.       Они сидят на полу гостинной. Хайтам — прямой, неподвижный, гладящий светлые волосы. Кавех — сжавшийся, мокрый от слез, уткнувшийся в чужое плечо.       За окном — ночь. — Как он выглядит? – тихо спрашивает Кавех спустя долгое молчание. — Усталым. — Это все? — Сломленным. Но живым. — У него были длинные волосы, — говорит Кавех. — Светлые. Он заплетал их в косу, когда работал за телескопом, чтобы не лезли в глаза. Я маленький любил дергать его за эту косу. Он делал вид, что злится, а сам смеялся. — Теперь седые. Собраны в хвост.       Кавех сглатывает. — Он в общежитии Академии, — продолжает Хайтам. — Комната 214. Я проводил.       Кавех замирает. — Ты его проводил? — Да. — Зачем?       Хайтам думает. Правда: «Потому что он твой отец. Потому что он не заслужил умирать в одиночестве. Потому что если бы ты знал, что я оставил его без помощи, ты бы никогда меня не простил».       Вслух: — Потому что он не ориентируется в городе. За двадцать лет все изменилось.       Кавех хмыкает. Похоже на смех. Почти. — Ты невозможен. — Я знаю.       Кавех поднимает голову. Смотрит на Хайтама. В глазах — слезы, усталость и тепло. — Спасибо, — говорит он.       Хайтам кивает коротко. — Что мне делать? — спрашивает Кавех. Голос тихий, потерянный. — Я не знаю, что делать, Хайтам. Я не готов… — Ты ничего не должен. Если ты захочешь его увидеть — он там. Не захочешь — он подождет. Он ждал двадцать лет, подождет еще. — А если я не выдержу? Если я увижу его и… — И что? — И сломаюсь.       Хайтам смотрит на него. Долго. Потом говорит: — Ты ломаешься каждый день, Кавех. По сто раз на дню. Из-за чашек, из-за чертежей, из-за того, что я как-то не так на тебя посмотрел. И каждый раз собираешь себя обратно. Потому что ты сильный. Гораздо сильнее, чем думаешь.       Кавех моргает. Слеза скатывается по щеке. — Ты правда так думаешь? — Я никогда не говорю того, чего не думаю.       Кавех выдыхает. Закрывает глаза. Прижимается к Хайтаму сильнее. — Посиди со мной, — шепчет он. — Просто посиди.       Хайтам не отвечает, но и не уходит.       За окном — ночной Сумеру. Где-то в общежитии, в комнате 214, сидит старик и смотрит на те же звезды, что светят в их гостиную.       Кавех не идет к нему сегодня. Может быть, не пойдет и завтра. Может быть, пройдет неделя, прежде чем он соберется с силами.       Но сейчас, прижавшись к самому надежному человеку в своей жизни, он впервые за долгие годы чувствует: все будет хорошо. Не сразу. Не легко. Но будет.       Хайтам смотрит в окно на другой стороне гостинной. Считает про себя звезды. Думает о том, что завтра придется разбирать документы, которые он сегодня не тронул. О том, что Кавеху нужно будет приготовить поесть – он опять забудет. О том, что близится конец недели, значит, скоро придется идти на рынок.       Обычные мысли. Привычные. Успокаивающие.       Кавех дышит ровнее. Засыпает.       Хайтам сидит неподвижно, чтобы не разбудить. Смотрит на звезды и думает: интересно, смотрит ли сейчас старик на них тоже? Вспоминает ли, как показывал маленькому Кавеху небо?       Наверное, смотрит. Наверное, вспоминает.       Наверное, только это его и держит.

***

      Утром Кавех проснется с головной болью и опухшими глазами. Будет долго сидеть на кухне, пить кофе и молчать. Напишет матери письмо. Передумает и выбросит в урну. Хайтам не станет ему мешать.       А потом, может быть через день, может быть, через три, Кавех во время вечернего отдыха встанет, наденет туфли и скажет: — Проводишь меня?       И Хайтам проведет.       Но это будет потом.       А пока — ночь. Тишина. Двое на полу гостиной. И звезды над Сумеру, которые видели всё и будут видеть еще долго после того, как их не станет.