Через годы, через расстоянья

      Комната 214 находится в конце длинного коридора.       Кавех стоит перед дверью уже пять минут. Или полчаса. Или целую вечность — он потерял счет времени где-то между вторым этажом и этой дверью с облупившейся краской.       Рука занесена. Костяшки почти касаются дерева.       Он не может постучать.       Сзади, в конце коридора, стоит Хайтам. Не подходит, не торопит, не говорит ни слова. Просто стоит, прислонившись плечом к стене, и смотрит в окно. Дает пространство. Дает право уйти.       Кавех считает про себя.       Раз. Два. Три.       На тридцатом ударе сердца он все-таки стучит.       Тишина. Потом шаги. Медленные, шаркающие. Совсем не такие, как в его детстве — тогда отец ходил быстро, легко, почти бесшумно. Подкрадывался сзади, когда Кавех рисовал, и говорил: «А что это у нас тут?» — и Кавех визжал от радости и кидался ему на шею.       Дверь открывается.       На него смотрит старик.       Седая голова, собранная в хвост. Морщины. Сгорбленные плечи. Красные глаза — выцветшие, уставшие, с такой глубокой болью на дне, что Кавеху хочется закрыть лицо руками.       На поясе у старика висит астролябий. — Кавех, — говорит старик.       Голос тот же. Чуть хриплый, чуть низкий. Голос, который пел ему колыбельные. Голос, который говорил: «Смотри, сынок, это созвездие Райской птицы. Ты родился под ним».       Кавех открывает рот. Закрывает. Сглатывает. — Здравствуй, папа.       Слова выходят хриплыми, чужими. Он не узнает свой голос.       Абтин смотрит на него. Долго. Жадно. Так, будто пытается запомнить каждую черточку, каждую морщинку, каждый волосок. — Ты... — голос Абтина срывается. Он прокашливается, начинает снова: — Ты так вырос.       Кавех усмехается. Нервно, коротко. — Двадцать лет прошло. — Двадцать лет, — эхом повторяет Абтин. — Я знаю.       Пауза. Длинная. Неловкая. Они стоят на пороге, как чужие люди, которые не знают, о чем говорить. — Зайдешь? — спрашивает Абтин.       Кавех кивает. Заходит.       Комната маленькая, тесная. Койка, тумбочка, стол, стул. На столе — стопка бумаг, какие-то анкеты, огрызок карандаша. На подоконнике — самодельные карты звездного неба, нарисованные от руки. Много. Десятки.       Кавех смотрит на них. — Ты рисовал звезды, — говорит он. — По памяти, — Абтин кивает. Закрывает дверь. Остается стоять у входа, будто не решается подойти ближе. — Храм нельзя было покидать без сопровождения. Меня ловили на попытках сбежать — поэтому со временем перестали выпускать вовсе. Оставалось рисовать то, что помнил.       Кавех подходит к окну. Берет в руки один из листов. Созвездие Райской птицы. Неровные линии, дрожащая рука, но каждая точка на месте. — Ты меня учил его находить, — тихо говорит он. — Я путал звезды все время, а ты терпеливо объяснял снова и снова. — Ты был маленький, — Абтин улыбается. Криво, неуверенно. — Ты больше любил рисовать, чем смотреть в небо.       Кавех зажмуривается. В груди что-то сжимается, ноет, тянет.       Тишина.       Кавех открывает глаза. Смотрит на отца. — Ты думал о нас с мамой? — вопрос, возможно, глупый, но Кавеху важный. — Каждый день, — тихо говорит Абтин. — Каждую ночь. Где вы? Что с вами? Живы ли вы? — Мы живы, — Кавех сжимает лист с созвездием. Бумага мнется. — Мама нашла себе новую любовь через несколько лет. Уехала в Фонтейн, у нее есть дочь — тоже художница, очень умная девочка. Я остался один примерно с четырнадцати.       Абтин смотрит на него неверящим взглядом. — Она… как она могла тебя оставить? — Я напоминал ей о тебе. Она не могла меня видеть, не могла здесь находиться. Мне приходилось ухаживать за ней — заставлять есть, заставлять спать, заставлять просыпаться, работать, жить. И так каждый день, пока она не уехала. Я ее не виню. Я тоже долго не мог смотреться в зеркало.       Абтин молчит. По щеке течет слеза. Он не вытирает. Кавех смотрит на слезу на щеке отца — и не может пошевелиться. Внутри — пустота и боль пополам, перемешанные так давно, что уже не разобрать, где чье. — Ты не виноват, — говорит Абтин. Голос хриплый, сломанный. — Ты не должен был… это я должен был заботиться о вас. Я. — Ты был в пустыне, — Кавех пожимает плечами. Движение выходит дерганым, неестественным. — Это не твоя вина. — Я выбрал пойти в ту экспедицию. — Ты выбирал спасти людей. — Я выбрал оставить сына.       Тишина. Злая, колючая, неправильная.       Кавех сжимает лист с созвездием сильнее. Бумага жалобно хрустит. — Ты думаешь, я не хотел, чтобы ты остался? — голос срывается. — Ты думаешь, я не мечтал, чтобы ты просто… просто был? Чтобы ты пришел на мой выпускной? Чтобы ты увидел мои первые чертежи? Чтобы ты… был на моей свадьбе.       Он замолкает. Отворачивается к окну. За стеклом — серое утро, Сумеру просыпается, где-то кричат птицы, пахнет дождем.       Сзади — шаги. Медленные, шаркающие. Абтин подходит ближе. Останавливается в шаге. Не решается коснуться. — Я придумал себе тысячу историй о том, как ты живешь, — говорит он. — Что ты стал архитектором, как мама. Что у тебя большой дом и много заказов. Что ты счастлив. — Я не был счастлив. Слова падают в тишину, как камни в воду. — Я был зол, — говорит Кавех, не оборачиваясь. — Я был зол на тебя. На маму. На себя. На весь мир. Я орал на заказчиков, ссорился с преподавателями, чуть не вылетел из Академии. Я тратил деньги на ерунду, потому что внутри была дыра размером с Гюрабад, и я пытался ее заткнуть чем угодно, — Кавех выдыхает. — Мы с Хайтамом были друзьями, были напарниками, но потом тяжело поссорились — и я опять подумал, что остался один. Старался уйти в работу, но из-за моей невнимательности проект всей моей жизни был разрушен, и мне пришлось строить его заново — на свои деньги, потому что так было нужно. И я остался в долгах. Все еще в долгах. Я начал пить, я хотел умереть — и я жив только благодаря Хайтаму.       Абтин молчит. Только дышит — часто, поверхностно. — Он невыносимый. Холодный, отстраненный, неэмоциональный. Но он всегда рядом. Он не пытался меня спасти, не делал все за меня, просто… — Он любит тебя, — тихо говорит Абтин. — Он говорит, что не умеет любить. — Он любит, — повторяет Абтин. — Я видел это, когда он говорил о тебе. Когда он провожал меня сюда.       Кавех закрывает глаза. — Я не знаю, что делать, — шепчет он. — У нас только все начало налаживаться… я хочу тебя обнять. И хочу убежать. Я хочу, чтобы ты был в моей жизни, но и хочу, чтобы этих двадцати лет не было. — Я знаю, — говорит Абтин. — Я тоже.       Тишина. Длинная. Тяжелая. Вязкая.       А потом Кавех чувствует прикосновение. Осторожное, невесомое. Сухая, морщинистая ладонь ложится ему на плечо. — Можно? — шепотом спрашивает Абтин.       Кавех не отвечает. Просто разворачивается — и утыкается лицом в отцовское плечо.       Абтин обнимает его. Сначала неуверенно, будто боится сломать. Потом крепче. Потом — изо всех сил, как двадцать лет назад, когда Кавех был маленьким и падал, разбивая коленки.       Кавех не плачет. Он вообще не уверен, что у него остались слезы. Он просто стоит, прижавшись к отцу, и чувствует, как тот пахнет. По-другому. Старостью, пустыней, каким-то чужим мылом. Но сквозь это — то самое. Родное. То, что он помнил все эти годы. — Прости меня, — шепчет Абтин куда-то в макушку. — Прости, прости, прости… — Замолчи, — хрипло говорит Кавех. — Ты не виноват. И я не виноват. И никто не виноват. Нам больно — но это нормально. Мы ведь живые люди. Жизнь — череда страданий и облегчений.       Абтин вздрагивает. Смеется — сквозь слезы, сквозь спазм в горле. — Ты так похож на меня, — говорит он. — Когда я был молодым, я тоже говорил глупости и называл это философией. — Это не глупости. — Знаю, — Абтин гладит его по спине. Ладонь шершавая, теплая. — Знаю, сынок.       Они стоят так долго. Минуту. Пять. Десять.       Где-то в коридоре ждет Хайтам. Не заходит, не мешает. Просто ждет.       Наконец Кавех отстраняется. Смотрит на отца. Вблизи тот кажется еще более изможденным — темные круги под глазами, глубокие морщины, седина. — Ты голоден? — спрашивает Кавех.       Абтин моргает. Не ожидал. — Что? — Голоден? — повторяет Кавех. — Мы с Хайтамом живем рядом. Он неплохо готовит. У нас есть пустая комната. И… — он сглатывает. — И я не хочу, чтобы ты сидел здесь один.       Абтин смотрит на него. В глазах — надежда, смешанная со страхом. — Ты уверен? — Нет, — честно отвечает Кавех. — Но если я буду ждать, пока стану уверен, ты состаришься еще на двадцать лет.       Абтин усмехается. Кавех протягивает руку. Ту самую, которой еще недавно не мог постучать. — Пойдем, пап.       Абтин смотрит на его ладонь. Медленно, будто во сне, вкладывает в нее свою. — Пойдем, сынок.       Они выходят в коридор.       Хайтам поднимает взгляд от окна. Смотрит на их сцепленные руки. На то, как Кавех судорожно сжимает пальцы отца.       Кивает. Один раз. Коротко. — Я схожу на рынок, — говорит он. — Вечером приготовлю ужин.       Кавех смотрит на него. В этом взгляде — благодарность, усталость, любовь и тысяча слов, которые они оба не умеют говорить. — Спасибо, — тихо говорит он.       Хайтам пожимает плечами. — Ты все равно забудешь купить хлеб, но не забудешь про букет в гостиную.       Кавех смеется. — Ты невозможен. — Я знаю.       Абтин смотрит на них. На своего сына, на его партнера.       И впервые за двадцать лет — чувствует, что дом действительно существует.

***

      Они идут по коридору. Кавех все еще держит отца за руку. Не отпускает. Будто боится, что если отпустит — тот снова исчезнет.       Абтин сжимает астролябий на поясе.       Звезды привели его домой.