Why?

***

Сеансы стали частью его жизни. Два раза в неделю, по вторникам и четвергам, Илья садился в машину, ехал через весь город в небольшой офис на тихой улице, где окна выходили на пальмы и вечно голубое небо. Элизабет ждала его в кресле у окна, с блокнотом на коленях и чашкой травяного чая, который она пила маленькими глотками, пока он говорил. Она никогда не торопила, никогда не перебивала. Она просто слушала. Первые недели он почти не говорил. Сидел, сжав кулаки, смотрел в пол, и молчал. Она не давила. Иногда задавала вопросы — не о том, что случилось, а о том, что он ел на завтрак, как спал, снились ли ему сны. Илья отвечал односложно, зло, но она не обижалась. Она ждала. Потом он начал говорить. Сначала о тренировках — о том, как трудно даются прыжки, как болит спина, как он устал. Потом о семье — о том, как мать смотрит на него с тревогой, как отец стал тише, как Лиза задает вопросы, на которые он не может ответить. Потом о себе. Он не рассказывал о Пете. Не произносил это имя. Но он говорил о темноте. О том, что внутри него есть что-то, что он не может контролировать. Элизабет слушала, кивала, задавала вопросы. Она не называла это болезнью, не ставила диагнозов вслух. Она говорила об импульсах, о контроле, о том, что можно научиться управлять тем, что кажется неуправляемым. Она давала ему техники — дыхание, переключение внимания, якоря. Илья пробовал. Иногда получалось. Иногда нет. Он ходил на сеансы, и постепенно, очень постепенно, темнота начала утихать. По крайней мере, ему так казалось. Он стал спокойнее. Спал лучше. Мог сидеть за ужином с родителями и не думать о том, что внутри него живет монстр. Мог играть с Лизой, смеяться над ее шутками, строить башни из кубиков, и не чувствовать, как что-то скребется изнутри. Мог тренироваться, не отвлекаясь на образы, которые раньше врывались в голову в самый неподходящий момент. Элизабет говорила, что он прогрессирует. Что его состояние стабилизируется. Что он учится брать под контроль то, что раньше контролировало его. Илья верил ей. Ему хотелось верить. Потому что если бы он не верил, то пришлось бы признать, что ничего не изменилось. А он чувствовал, что изменилось. Но иногда, по ночам, когда дом затихал и он оставался один в своей комнате, темнота возвращалась. Не такая, как раньше — не всепоглощающая, не застилающая глаза. Тонкая, как лезвие. Она лежала где-то под кожей, в глубине, там, куда не добирались техники Элизабет. Илья чувствовал ее. Знал, что она там. Но он научился не смотреть в ту сторону. Научился отворачиваться. Он думал, что это и есть контроль. Не победа. Перемирие. Чемпионат мира в Праге приближался. Илья готовился — тренировался по шесть часов в день, отрабатывал программы, работал над стабильностью четверных. Тренер был доволен, родители — тоже. Все говорили, что он в хорошей форме, что он сможет взять золото, что это будет его триумфальное возвращение после неудачной Олимпиады. Илья кивал, улыбался, говорил правильные слова. Он был Ильей Малининым, звездой, надеждой. Он знал эту роль наизусть. Он играл ее так хорошо, что иногда сам верил в то, что играет. Перед отлетом в Прагу Элизабет сказала ему: — Ты готов. Ты проделал большую работу. Помни о техниках, помни о дыхании. И помни, что ты можешь мне позвонить в любое время. Илья кивнул. Он не собирался ей звонить. Он собирался выиграть. Прага встретила его холодом и золотой листвой. Город был красивым — старые мосты, узкие улочки, шпили соборов, которые уходили в низкое небо. Илья смотрел на него из окна автобуса, который вез сборную США к отелю, и думал о том, что Петя мог бы быть здесь. Что если бы не отстранение, он бы катался на этом же льду, в этом же городе, может быть, в этой же гостинице. Но Пети не было. Россия не приехала. Илья был один. Он поселился в номере с видом на Влтаву. Река была серой, спокойной, и он смотрел на нее, стоя у окна, и чувствовал, как внутри поднимается что-то, что он не чувствовал уже несколько недель. Не тоска. Не желание. Что-то другое. Пустота. Он думал о том, что Петя, наверное, в Петербурге. Тренируется. Или отдыхает. Илья не знал. Он запретил себе искать информацию о Пете. Родители попросили, и он согласился. Он удалил защищенную папку — на этот раз навсегда, без возможности восстановления. Это было трудно, как ампутация. Но он сделал это. Теперь, стоя у окна в пражском отеле, он смотрел на реку и думал о том, что, наверное, никогда не узнает, как Петя. Никогда не увидит его лицо, не услышит его голос. Это знание было горьким, но он научился жить с ним. Или он убеждал себя в этом. Тренировки начались на следующий день. Ледовая арена была огромной, холодной, пахла бетоном и машинным маслом. Илья вышел на разминку, сделал круг, другой. Лед был жестким, быстрым, и он чувствовал, как коньки скользят, как тело подчиняется каждому движению. Он был в форме. Он был готов. На трибунах было пусто — только тренеры, судьи, несколько волонтеров. Но Илья знал, что через два дня зал будет полон. Они будут смотреть на него, аплодировать, кричать. Он будет центром внимания. Он любил это раньше. Теперь он не был уверен. Он отрабатывал четверной аксель — раз за разом, пока прыжок не стал идеальным. Тренер хлопал, кто-то из спортсменов свистнул. Илья улыбнулся — той самой улыбкой, открытой, веселой. Он был Ильей Малининым. Он должен был улыбаться. После тренировки он сидел в раздевалке, сжимая в руках бутылку с водой, и смотрел на свои коньки. Лезвия блестели, кожа была натерта до блеска. Он думал о том, что его жизнь сейчас — это лед, тренировки, соревнования. Он думал о том, что Элизабет сказала бы ему: «Ты в ресурсе. Ты справляешься». Он хотел верить, что это правда. Накануне короткой программы он не спал. Лежал в темноте, слушал, как бьется сердце, и думал о том, что завтра он выйдет на лед. Не ради Пети, не ради родителей, не ради страны. Ради себя. Он хотел доказать себе, что он может. Что он не сломан. Что темнота под кожей — это просто тень, которую можно игнорировать. Он вспоминал свои программы. Он знал их наизусть, каждое движение, каждый поворот. Он мог катать их с закрытыми глазами. Но сегодня, в тишине номера, он слышал не музыку. Он слышал тишину. Ту самую, которая была в Милане, когда Петя лежал на диване и не двигался. Илья зажмурился, сжал кулаки. Техника. Дыхание. Он делал вдох на четыре счета, задерживал, выдыхал на четыре. Раз, два, три, четыре. Вдох. Задержка. Выдох. Темнота отступала, пряталась обратно под кожу. Он открыл глаза, посмотрел в потолок. Час ночи. Завтра — короткая программа. Нужно спать. Он закрыл глаза и заставил себя не думать. День короткой программы. Арена гудела. Илья стоял за кулисами, сжимая в руках чехлы для коньков, и слушал, как объявляют участников. Он был в последней разминке — среди лучших. Это было привычно. Это было его место. Он думал о том, как в Милане, на Олимпиаде, он тоже стоял за кулисами. Тогда он был уверен в себе, знал, что выиграет. И проиграл. Сегодня он не был уверен. Но он был спокоен. Или почти спокоен. Объявили его имя. Илья выехал на лед, и зал взорвался. Аплодисменты, крики, свист. Он поднял голову, посмотрел на трибуны — тысячи лиц, тысячи глаз. Они смотрели на него, ждали, надеялись. Он улыбнулся той самой улыбкой, открытой, веселой. И начал кататься. Короткая программа получилась чистой. Четверной лутц, каскад, вращения — все было на месте. Он не ошибался, не падал, не сбивался. Он просто катался, как учили, как умел. Музыка затихла, он замер в центре, и зал зааплодировал. Он поклонился, поехал к бортику. Тренер обнял его, что-то сказал — Илья не слышал. Он смотрел на табло, где загорались оценки. Илья кивнул. Первое место после короткой — это было замечательно. В раздевалке он сидел на скамейке, и чувствовал, как внутри поднимается что-то. Не злость, не разочарование. Спокойствие. Он сделал все, что мог. Завтра он сделает больше. Он думал о том, что Элизабет сказала бы ему: «Ты справился с волнением. Ты контролировал импульсы. Ты молодец». Илья усмехнулся. Он не чувствовал себя молодцом. Он чувствовал себя пустым. Но это было лучше, чем чувствовать боль. Ночь перед произвольной программой была долгой. Илья лежал в темноте, слушал, как за окном шумит Прага, и думал о том, что завтра все закончится. Чемпионат мира, потом перерыв, потом новый сезон. Он будет тренироваться, выступать, побеждать. Он будет жить своей жизнью. Без Пети. Без Милана. Без той ночи. Он думал о том, что темнота под кожей, наверное, никогда не исчезнет. Он научится с ней жить. Как учатся жить с хронической болью — просто не обращать внимания, пока она не становится невыносимой. Элизабет говорила, что это возможно. Илья хотел верить. Он заснул под утро, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь шторы. День произвольной программы. Зал был снова полон. Илья стоял за кулисами, сжимая в руках чехлы для коньков, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он не боялся соперников. Он боялся себя. Боялся, что темнота проснется в самый неподходящий момент. Боялся, что он не справится. Объявили его имя. Илья выехал на лед, и зал взорвался даже больше чем перед короткой. Он поднял голову, посмотрел на трибуны, на тысячи лиц, на флаги, на свет. Он подумал о том, что где-то там, далеко, есть человек, который не смотрит на него. Который, может быть, даже не знает, что здесь происходит. И это знание было горьким, но он заставил себя не думать. Музыка заиграла. Илья начал кататься. Произвольная программа была сложной. Он делал все, что мог, и даже больше. Тело слушалось, прыжки получались, вращения были быстрыми. Он летел по льду, и в этом полете не было ничего, кроме музыки, кроме движения, кроме льда. Он не думал о Пете. Не думал о Милане. Не думал о темноте. Он думал только о том, чтобы сделать следующий прыжок, следующую дорожку, следующее вращение. Музыка затихла. Илья замер в центре, поднял голову. Зал взорвался. Они кричали, хлопали, свистели. Бросали цветы — сотни цветов, которые падали на лед, как снег. Илья смотрел на них, и внутри поднималось что-то, что он не чувствовал с Милана. Не радость. Облегчение. Он сделал это. Он выиграл. Он поклонился, поехал к бортику. Тренер обнял его, кто-то хлопал по спине, кто-то кричал. Илья не слышал. Он смотрел на табло, где загорались оценки. Первое место. По произвольной. По сумме — тоже первое. Он выиграл чемпионат мира. Третий раз. Он стоял, сжимая бортик, и не мог поверить. Он, который некоторое время назад лежал на диване в миланском отеле и чувствовал, как мир рушится, — он выиграл чемпионат мира. Он был лучшим. Золотая медаль была тяжелой, холодной. Илья сжимал ее в руке, смотрел на флаг, который поднимался, и слушал гимн. Внутри было тихо. Не пустота — тишина. Такая, которая бывает после бури, когда волны успокаиваются и море становится гладким, как стекло. После церемонии он сидел в раздевалке один. Спортсмены разошлись, тренеры ушли, остались только дежурные огни и запах льда, который проникал даже сюда. Илья смотрел на медаль, на золотой блеск, и чувствовал, как внутри поднимается что-то, что он не мог назвать. Не радость. Не гордость. Пустота. Он выиграл. Он сделал то, что должен был сделать. Но внутри не было триумфа. Только тишина. Он думал о том, что Элизабет сказала бы ему если бы увидела его: «Ты молодец. Ты справился. Ты контролировал себя». Но он не был уверен, что это правда. Он просто отключился на время проката. Просто не думал. Просто делал то, что умел. А темнота осталась. Она просто спряталась. Он встал, надел куртку, взял сумку. Вышел из раздевалки, прошел по длинному коридору к выходу. На улице было холодно, темно. Прага спала, только редкие машины проезжали мимо. Илья стоял на ступенях арены, сжимая в руке медаль, и смотрел на звезды. Он думал о том, что завтра он улетит домой. Будет тренироваться, отдыхать, готовиться к новому сезону. Он будет жить своей жизнью. Без Пети. Он сел в автобус, который вез сборную в отель. За окном проплывали огни Праги — старые улочки, мосты, соборы. Илья смотрел на них и думал о том, что Петя никогда не увидит этот город. Не пройдет по этим улицам, не поднимется на Карлов мост, не зажжет свечу в соборе. Россия отстранена, и Петя не приехал. Илья не знал, хорошо это или плохо. Он закрыл глаза и прислонился головой к холодному стеклу. Внутри было пусто. Не та пустота, которая была после Милана — давящая, черная. Другая. Тихая, как вода в пруду. Он знал, что под этой гладью скрывается что-то темное, но сейчас он не хотел смотреть. Сейчас он хотел просто быть. Автобус остановился у отеля. Илья вышел, прошел в холл, взял ключ от номера. Лифт поднял его на седьмой этаж. Он вошел в номер, закрыл дверь, прислонился к ней спиной. В комнате было тихо. Только гул кондиционера и далекие звуки города. Илья подошел к окну, посмотрел на Влтаву. Река была черной, спокойной. Он смотрел на нее, и думал о том, что темнота внутри него такая же. Она всегда будет там. Он не может ее убить, не может вырвать, не может забыть. Он может только прятать. Глубоко, под кожу, под мышцы, под кости. Туда, где никто не увидит. Он выиграл чемпионат мира. Он был лучшим. Но внутри он был тем же, кем был в Милане. Просто научился притворяться лучше. Илья лег на кровать, не раздеваясь. Закрыл глаза. Перед ними возникло лицо — не Пети, нет. Его собственное. То, которое он видел в зеркале. Бледное, с темными кругами под глазами, с улыбкой, которая была слишком правильной, слишком открытой, слишком веселой. Он смотрел на это лицо и не узнавал себя. Он заснул с мыслью о том, что завтра он улетит домой. Что он будет продолжать ходить на сеансы. Что он будет учиться жить с темнотой. Что, может быть, однажды она станет меньше. Или не станет. Он спал, и сны были пустыми — ни лиц, ни звуков, ни красок. Только серая пелена, в которой он брел, не зная куда. Спустя 3 месяца. Лето в городе было жарким, сухим, с бесконечным голубым небом, которое давило на глаза своей яркостью. Илья просыпался в пять утра, когда солнце только начинало золотить горизонт, и ехал на тренировку в Лейквуд, где Рафаэль Арутюнян снимал лед для своих учеников. Дорога занимала сорок минут — через пустынные шоссе, мимо пальм и неоновых вывесок, которые в утреннем свете казались блеклыми, ненастоящими. Он любил это время. Город еще спал, и он был один в своей машине, с кружкой черного кофе в подстаканнике и тихой музыкой, которая не отвлекала, а просто заполняла пустоту. Он думал о тренировке, о прыжках, о вращениях. О том, что его тело становится лучше, сильнее, послушнее. Элизабет говорила, что физическая активность помогает держать импульсы под контролем. Что усталое тело не бунтует. Илья проверял это на себе каждый день. Рафаэль Арутюнян был строг, требователен, но справедлив. Он не лез в душу, не задавал лишних вопросов, не смотрел с жалостью. Для него Илья был спортсменом, который должен прыгать четверные и выигрывать медали. И это было облегчением. Рядом с Рафаэлем Илья чувствовал себя просто фигуристом, а не пациентом, не сломанным человеком. Тренировки были изнурительными. Шесть часов на льду, два часа хореографии, час растяжки. Илья возвращался домой с гудящими ногами, с ноющей спиной, с пустой головой. Он падал на кровать и засыпал без снов — или не помнил их. Элизабет говорила, что это прогресс. Что его мозг учится отдыхать, не перерабатывая травму. Илья кивал, но внутри знал: он просто слишком устал, чтобы думать. Он не смотрел новости фигурного катания. Не читал интервью, не следил за результатами. Родители попросили, и он согласился. Он не знал, что происходит в российском катании, кто выигрывает, кто проигрывает, кто травмирован, кто вернулся. Он не знал, катается ли Петя. Не знал, участвует ли он в шоу. Не знал, жив ли он вообще. Это незнание было как глухая стена. За ней могло быть что угодно — боль, счастье, равнодушие. Илья не хотел знать. Он боялся, что если узнает, то стена рухнет и темнота вырвется наружу. Июль был самым тяжелым месяцем. Жара стояла такая, что лед таял быстрее обычного, и Рафаэль заказывал дополнительные заливки. Кондиционеры в ледовом дворце работали на пределе, гудя так, что иногда музыка в наушниках не была слышна. Илья терпел. Он привык терпеть. Однажды, в середине июля, после особенно тяжелой тренировки, он сидел на скамейке в раздевалке, и смотрел на свои коньки. Лезвия были тусклыми от налипшего льда, шнурки развязались. Он не мог заставить себя встать, пойти в душ, одеться. Ноги гудели, спина болела, голова была пустой. Хорошая пустота. Та, которая не давила. В раздевалку зашел Рафаэль, что-то сказал про завтрашнюю тренировку, про хореографию. Илья кивнул, не вслушиваясь. Рафаэль хлопнул его по плечу и вышел. Остались только дежурные огни и запах пота, льда, машинного масла. Илья закрыл глаза. В темноте за веками не было ничего. Только серая, спокойная пустота. Он научился ее вызывать. Это была одна из техник Элизабет: представить, что все мысли — это облака, которые проплывают мимо, а он смотрит на них со стороны, не цепляясь, не вовлекаясь. Он делал это по десять раз на дню, пока не научился выключать голову почти по желанию. Сегодня это получалось особенно хорошо. Усталость помогала. Он открыл глаза, встал, начал развязывать коньки. Пальцы слушались, движения были механическими, отточенными. Он делал это тысячи раз. Потом он вышел из раздевалки, прошел по длинному коридору к выходу на лед. Ему нужно было забрать куртку, которую он забыл у бортика. Глупая рассеянность — признак усталости. Он толкнул дверь, вышел к арене. И замер. На льду кто-то был. Илья сначала не понял, кто это. Фигура скользила по синему кругу, делая простые дуги, без прыжков, без вращений. Просто каталась. Волосы были длинными, темными, развевались за спиной. Руки — длинные, тонкие. Движения — плавные, спокойные, узнаваемые. Илья не мог дышать. Он смотрел, как фигура делает поворот, как волосы падают на лицо, как рука поправляет их привычным жестом. Он знал этот жест. Он видел его сотни раз — на льду, в клубе, в номере, когда Петя заправлял прядь за ухо, и свет падал на его лицо. Это была не галлюцинация. Илья знал. Галлюцинации были другими — размытыми, нечеткими, они исчезали, когда он моргал. Эта фигура не исчезала. Она была реальной. Петя был здесь. Илья прижался спиной к стене, чувствуя, как бетон холодит спину через тонкую футболку. Сердце колотилось где-то в горле, пульс стучал в висках, в запястьях, в кончиках пальцев. Он сжимал кулаки, впивался ногтями в ладони, но это не помогало. Он не был готов. Он думал, что готов. Он ходил на сеансы, учился контролировать импульсы, строил стены, прятал темноту. Он думал, что если когда-нибудь увидит Петю, то сможет просто развернуться и уйти. Но сейчас, глядя на эту фигуру на льду, он понял, что стены были картонными. Что темнота никуда не делась. Она просто ждала. Петя повернулся. Их взгляды встретились. Зеленые глаза. Те самые. Петя смотрел на него, и в его взгляде не было страха — Илья ожидал страха. Было удивление, было напряжение, была какая-то жесткость, но не страх. Петя изменился. Он был худым, но не больным — поджарым, как будто сбросил лишнее, оставив только мышцы и кости. Лицо было бледным, но спокойным. Губы — сжатыми. Волосы были распущены и падали на плечи. Илья смотрел на него, и внутри что-то ломалось. Не стена — что-то глубже, там, где он прятал память. Там, где лежала та ночь, те руки, тот запах. Все это вдруг ожило, хлынуло наружу, заливая сознание горячей, липкой волной. Он развернулся и почти побежал в раздевалку. Дверь захлопнулась за ним с гулким ударом. Илья прислонился к ней спиной, сполз на пол, обхватил колени руками. Дрожь сотрясала его тело — крупная, неконтролируемая. Он сжимал зубы, но они стучали. Он зажмурился, но за веками стояло лицо Пети. Зеленые глаза, спокойные, чужие. — Дыши, — прошептал он. — Дыши. Техника. Первая. Счет. Вдох на четыре, задержка на четыре, выдох на четыре. Он начал считать, но цифры путались, сбивались, убегали. Он попробовал снова. Вдох. Раз, два, три, четыре. Задержка. Раз, два, три, четыре. Выдох. Раз, два, три, четыре. Ритм постепенно выравнивался. Дрожь утихала, но не уходила полностью. Илья сидел на холодном кафельном полу, прижимаясь спиной к двери, и чувствовал, как сердце постепенно замедляется. Не до нормы — до терпимого. Вторая техника. Якорь. Он должен был представить что-то, что успокаивает, что вытаскивает его из этого состояния. Элизабет советовала лед. Представить, как он выходит на лед, как коньки касаются поверхности, как холод проникает сквозь кожу. Илья закрыл глаза и попытался. Лед был там, где он всегда был. Белый, холодный, бесконечный. Но на этом льду стоял Петя. Илья не мог убрать его. Он стоял в центре, в белом сюртуке, с распущенными волосами, и смотрел на Илью пустыми глазами. — Нет, — прошептал Илья. — Не так. Он открыл глаза, встал, прошел к скамейке. Сел, опустил голову, уперся локтями в колени. Руки дрожали. Он сжал их в кулаки, разжал, снова сжал. Третья техника. Переключение внимания. Найти пять вещей, которые он видит, четыре, которые слышит, три, которые чувствует, два, которые может потрогать, одну, которую может попробовать на вкус. Он поднял голову. Пять вещей. Скамейка, шкафчики, коньки на полу, бутылка воды, его собственная рука. Четыре звука. Гул вентиляции, капли воды в душе, его дыхание, далекий гул города. Три ощущения. Холодный пол под ногами, пот на спине, напряжение в челюсти. Два предмета, которые можно потрогать. Скамейка — гладкая, холодная. Его колено — теплое, живое. Один вкус. Во рту было горько — от кофе, от адреналина, от страха. Он повторил упражнение. Потом еще раз. Мысли постепенно успокаивались, перестали метаться. Дрожь утихла. Илья сидел, сжимая край скамейки, и чувствовал, как внутри пустеет. Не так, как раньше — не освобождающе. Тяжело, вязко. Он думал о том, что Петя видел его. Что они встретились взглядами. Что Петя, наверное, сейчас стоит на льду и думает о том же. Или уже ушел. Или смотрит на дверь, за которой скрылся Илья, и ждет. Илья не знал, что хуже. Он достал телефон, набрал номер Элизабет. Трубку взяли после второго гудка. — Илья? — ее голос был спокойным, но внимательным. — Что случилось? — Я его увидел, — сказал он, и голос его был чужим, хриплым. — Здесь. На катке. Тишина. Она не спрашивала, кого. Она знала. — Ты сейчас в раздевалке? — Да. — Дверь закрыта? — Yes. — Никто не войдет? — Нет. — Хорошо. Ты дышишь? — Yes. — Сделай упражнение с якорем. Представь лед. — Не получается, — он сжал зубы. — Он там. На льду. — Тогда представь что-то другое. Что успокаивало тебя в детстве? Илья закрыл глаза. Детство. Он вспомнил дом, задний двор, качели. Как он сидел на них, смотрел на звезды, и мама выходила на крыльцо с чашкой какао. Тепло. Безопасно. — Получается? — спросила Элизабет. — Да, — прошептал он. — Держись за это. Дыши. Я не кладу трубку. Он сидел, слушал ее дыхание в телефоне, и постепенно напряжение отпускало. Не уходило — просто становилось меньше, тише. Он сжимал телефон в руке, как спасательный круг, и думал о качелях, о звездах, о какао. — Я справлюсь, — сказал он наконец. — Знаю, — ответила Элизабет. — Ты сильный. Он не чувствовал себя сильным. Он чувствовал себя сломанным. Но он не повесил трубку. — Что мне делать? — спросил он. — Он здесь. На катке. Он будет приходить каждый день? — Не знаю, — сказала Элизабет. — Но ты можешь уйти. Сейчас. Или можешь остаться и посмотреть, что будет. Это твой выбор. — Я боюсь, — признался он, и это слово вырвалось само собой, без контроля. — Я боюсь, что не смогу себя контролировать. — Ты контролировал себя, когда увидел его. Ты ушел. Ты не побежал к нему, не сделал ничего, о чем мог бы пожалеть. Это уже победа. Илья молчал. Она была права. Он ушел. Он не тронул Петю. Он даже не подошел к нему. Он просто сбежал. Как трус. Но это было лучше, чем наброситься. — Оставайся в раздевалке, пока не успокоишься полностью, — сказала Элизабет. — Потом выйди. Если он еще там — не смотри на него. Пройди мимо. Ты можешь. — Я не знаю. — Можешь. Ты тренировал это. Она была права. Он тренировал. Он представлял эту ситуацию сотни раз — на сеансах, дома, перед сном. Он учился проходить мимо. Он думал, что готов. — Я позвоню позже, — сказал он. — Хорошо. Я буду ждать. Он положил трубку, убрал телефон в карман. Встал, прошелся по раздевалке. Движения были неуверенными, но он заставлял себя двигаться. Собрал вещи, положил в сумку. Зашнуровал кроссовки. Посмотрел в зеркало. На него смотрело бледное лицо с темными кругами под глазами. Илья провел рукой по щеке. Он взял сумку, подошел к двери. Положил руку на ручку. Сердце снова забилось быстрее, но он заставил себя дышать. Вдох. Выдох. Он открыл дверь и вышел в коридор. Ледовая арена была пуста. Петя ушел. Илья стоял, сжимая ручку двери, и смотрел на синюю гладь льда. Никого. Только следы от коньков — две дорожки, которые пересекались, расходились, снова сходились. Его и Пети. Он прошел к бортику, посмотрел на лед. Следы были свежими — коньки оставили их несколько минут назад. Илья смотрел на них и думал о том, что Петя был здесь. Совсем рядом. Они дышали одним воздухом, стояли на одном льду, смотрели друг на друга. А теперь его нет. Илья не знал, вернется ли он завтра. Не знал, зачем он приехал. Может быть, Рафаэль пригласил его на сбор. Может быть, он просто хотел покататься. Может быть, он искал встречи. Или избегал ее. Илья не знал. И это незнание было хуже, чем знание. Он развернулся и пошел к выходу. Машина стояла на раскаленной парковке. Илья сел за руль, завел двигатель. Кондиционер загудел, обдавая его холодным воздухом, но внутри все еще было жарко. Он сжал руль, положил голову на руки. Закрыл глаза. Он думал о том, что завтра снова будет тренировка. И Петя, возможно, снова придет. Или не придет. Илья не знал, что хуже. Он знал только, что должен быть готов. Должен контролировать себя. Должен не смотреть, не подходить, не трогать. Он достал телефон, написал сообщение Элизабет: «Я вышел. Его не было. Я в порядке». Ответ пришел через минуту: «Молодец. Сегодня вечером позвони». Он убрал телефон, выехал с парковки. Дорога домой была длинной, и он смотрел на шоссе, на пальмы, на бесконечное голубое небо, и думал о том, что лето только началось. А он уже устал. Не от тренировок. От себя. Вечером он сидел на заднем дворе, смотрел на звезды, которые только начинали загораться в темнеющем небе. Лиза играла в траве с кошкой, смеялась, кричала. Илья смотрел на нее и думал о том, что она никогда не узнает. Никогда не поймет. И это было хорошо. Он позвонил Элизабет. Они говорили почти час. Она спрашивала о его состоянии, о том, как он справился, о том, что он чувствовал, когда увидел Петю. Илья отвечал честно — насколько мог. Он говорил о страхе, о панике, о том, как техники помогли ему не развалиться. Он не говорил о том, что внутри него, под кожей, темнота зашевелилась. Что она была там, готовая вырваться. Что он едва удержал ее. — Ты молодец, — сказала Элизабет. — Ты справился. Завтра будет легче. — А если нет? — Тогда ты снова справишься. Ты знаешь, как. Он знал. Но знание не делало это легче. На следующий день он приехал на тренировку раньше обычного. Хотел быть на льду, когда Петя придет — или не придет. Чтобы не ждать, не гадать, не бояться. Он переоделся, вышел на лед. Катался в одиночестве, делал круги, простые прыжки. Голова была пустой — он старался не думать. Просто двигаться. Лед был холодным, скользким, и он чувствовал, как тело привыкает, разогревается, входит в ритм. Петя пришел через час. Илья увидел его краем глаза, когда делал дорожку шагов. Темная куртка, длинные волосы, собранные в хвост. Петя прошел к раздевалке, не глядя на лед. Илья не остановился. Он продолжал кататься, чувствуя, как сердце снова начинает биться быстрее. Но он не смотрел. Он делал вид, что ничего не происходит. Техника. Дыши. Считай. Вдох — шаг, выдох — поворот. Он синхронизировал дыхание с движением, и это помогало. Не отключало мысли — просто приглушало их, делало тише. Петя вышел на лед через десять минут. Илья не смотрел, но слышал. Слышал звук его коньков, его дыхание, его присутствие. Оно было как горячая точка в холодном пространстве, как ожог, который не заживает. Они катались на разных половинах катка. Илья не приближался, не смотрел, не поворачивал головы. Он просто делал свою работу. Прыгал, вращался, скользил. Тело двигалось автоматически, а голова была занята счетом, дыханием, контролем. Рафаэль стоял у бортика, смотрел, давал указания. Он не говорил о Пете, не комментировал их одновременное присутствие. Может, не замечал. Может, замечал, но молчал. Тренировка закончилась. Илья первым пошел в раздевалку. Он не смотрел на Петю, когда уходил. Просто развернулся и поехал к выходу, чувствуя спиной чужой взгляд. Или не чужой. Он не знал. В раздевалке он сел на скамейку, сжал голову руками. Дрожь вернулась, но уже не такая сильная. Он дышал, считал, вспоминал качели и звезды. Темнота под кожей ворочалась, но не вырывалась. Он держал ее. Он думал о том, что это будет длиться все лето. Что он будет видеть Петю каждый день. Что ему придется учиться жить с этим — с его присутствием, с его взглядом, с его близостью. Он не знал, сможет ли. Но он знал, что должен. Он встал, собрал вещи. Вышел из раздевалки, когда Пети уже не было на льду. Прошел по коридору, чувствуя пустоту. Вышел на парковку, сел в машину. Завел двигатель, выехал. Дорога домой была длинной, и он смотрел на шоссе, на бесконечное голубое небо, и думал о том, что лето только началось. А он уже устал. Но он будет продолжать. Потому что не мог иначе.