Why?

***

Илья сторонился Петю. Это было не то слово — сторонился. Он избегал, обходил, делал вид, что не замечает. Смотрел в другую сторону, когда Петя выходил на лед. Уходил с тренировки на десять минут раньше, чтобы не пересечься в раздевалке. Садился в самом дальнем углу скамейки, подальше от его вещей. Он превратил это в искусство — быть рядом и не существовать. Прошло две недели с первой встречи. Две недели, как он увидел Петю на льду, и внутри него что-то лопнуло, а потом затянулось грубой, неровной тканью. Он думал, что привыкнет. Думал, что присутствие Пети станет фоновым, как гул вентиляции или скрип коньков. Но нет. Каждый раз, когда Петя входил в раздевалку, сердце Ильи пропускало удар. Каждый раз, когда он слышал его голос — тихий, спокойный, чужой — у него перехватывало дыхание. Каждый раз, когда их взгляды случайно встречались, он чувствовал, как темнота под кожей ворочается, просыпается, тянет свои щупальца к свету. Элизабет говорила: «Держись. Не приближайся. Не смотри. Ты можешь контролировать свои действия, даже если не можешь контролировать чувства». Илья верил ей. Он старался. Он избегал Петю так усердно, что сам удивлялся своей выдержке. Ни разу не подошел, ни разу не заговорил, ни разу не позволил себе даже взгляда дольше одной секунды. Но темнота внутри не утихала. Она просто ждала. Тренировки были изнурительными. Рафаэль готовил их к новому сезону, несмотря на то, что международные старты для россиян были закрыты. Петя катался так же хорошо, как и в Милане, — чисто, мощно, с той спокойной грацией, которая сводила Илью с ума. Илья видел его прыжки, его вращения, его дорожки шагов. Видел, как волосы развеваются за спиной, как он поправляет их привычным жестом, как улыбается краем губ, когда получается особенно сложный элемент. Он знал, что не должен смотреть. Но иногда, когда Петя был на другом конце льда, а рядом никого не было, Илья позволял себе украдкой бросить взгляд. Один. Быстрый. Как укол иглой — больно, но сладко. Сегодня тренировка затянулась. Рафаэль разговаривал насчёт ошибок с Петей, и они остались после основной группы. Илья уже ушел в раздевалку, принял душ, оделся. Волосы были еще мокрыми, когда он вышел из душевой кабины, натягивая футболку через голову. В раздевалке никого не было — он думал, что никого. Он сел на скамейку, начал завязывать кроссовки. Пальцы слушались плохо — усталость давала о себе знать. Потом он услышал шаги. Легкие, уверенные. Петя. Илья замер, не поднимая головы. Он знал, что это Петя, по походке, по дыханию, по тому, как скрипнула дверь. Он сжал шнурки в кулаке, заставляя себя не смотреть. Петя прошел к своему шкафчику, открыл его, начал собирать вещи. Молча. Илья тоже молчал. В раздевалке было тихо, только звуки — шелест ткани, щелчок замка, его собственное дыхание. Илья закончил завязывать кроссовки, но не встал. Сидел, смотрел в пол, слушал, как Петя собирается. Он думал о том, что нужно уйти. Прямо сейчас. Встать и выйти, не оборачиваясь. Но тело не слушалось. Оно было тяжелым, налитым свинцом. Он сидел, сжимая край скамейки, и чувствовал, как темнота внутри начинает пульсировать. Петя собрал вещи, застегнул сумку. Илья услышал, как он подошел к двери. Ручка дернулась — раз, другой. Тишина. Потом еще раз — громче, настойчивее. Петя дернул дверь с силой, но она не поддалась. — Что за... — голос Пети был тихим, но в нем слышалось напряжение. Он дернул еще раз. Дверь не открывалась. Илья поднял голову. Петя стоял у двери, держась за ручку, и его плечи были напряжены. Он повернулся, посмотрел на Илью. В его глазах было что-то — не страх, нет. Раздражение. И усталость. — Дверь заклинило, — сказал Петя, и голос его был ровным, почти спокойным. — Ты не знаешь, как ее открыть? Илья покачал головой. Он не знал. Он вообще не знал, что делать. Ситуация, которой он избегал две недели, настигла его. Они были заперты вдвоем. В маленькой раздевалке. Никого рядом. Только он, Петя и дверь, которая не открывалась. Петя дернул ручку еще раз, потом еще. Бесполезно. Он выругался — тихо, сквозь зубы, и отошел от двери. Прошел к скамейке, сел на противоположный конец от Ильи. Сжал руки на коленях, уставился в стену. Илья смотрел на него. Мокрые волосы падали на лоб, капли воды стекали по шее, исчезали за воротником футболки. Петя был в темной водолазке — той самой, с высоким горлом, которая скрывала шею. Илья вспомнил, как в Милане Петя носил такую же. Чтобы скрыть следы. Его следы. — Должны прийти другие спортсмены, — сказал Илья, и голос его был хриплым, чужим. — Кто-то откроет. — Через час, — Петя не повернул головы. — Следующая тренировка через час. Илья кивнул. Час. Шестьдесят минут. Они будут сидеть здесь, в тишине, на расстоянии трех метров друг от друга. Илья чувствовал, как темнота внутри становится все сильнее. Она требовала, чтобы он смотрел. Чтобы он говорил. Чтобы он коснулся. Он сжал кулаки, впился ногтями в ладони. Техника. Дыши. Считай. Вдох на четыре, задержка на четыре, выдох на четыре. Он делал это снова и снова, но темнота не уходила. — Ты не смотришь на меня, — сказал Петя вдруг, и в его голосе было что-то, что Илья не мог прочитать. — Две недели ты меня избегаешь. А теперь сидишь и смотришь в пол. Илья поднял голову. Петя смотрел на него — прямо, спокойно, без страха. В его зеленых глазах была усталость, но не было ненависти. Илья не знал, что хуже. — Я не... — начал он и замолчал. Что он мог сказать? Что боится себя? Что боится, что если посмотрит, то не сможет остановиться? Что темнота внутри него жива и хочет его? — Ты не что? — Петя повернулся к нему всем телом. — Не хочешь меня видеть? Боишься? Или тебе просто все равно? — Мне не все равно, — слова вырвались сами собой. Илья не хотел их говорить. Но они были правдой. — Тогда что? — Петя сжал кулаки. — Что тебе нужно от меня? Ты пришел в тот день, сказал, что удалил фото. Поцеловал меня. Ушел. А теперь делаешь вид, что меня не существует. Что ты хочешь, Илья? Илья молчал. Он смотрел на Петю, на его бледное лицо, на его сжатые губы, на его руки, которые дрожали. Он хотел сказать, что хочет его. Что хочет, чтобы он был рядом. Что хочет, чтобы он смотрел на него, боялся его, ненавидел его — лишь бы не игнорировал. Но он не мог. Слова застревали в горле. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Я не знаю, что я хочу. — Ты всегда знал, — Петя покачал головой. — В Милане ты знал. Ты хотел меня, и ты взял. Не спрашивая. Не думая. Просто взял. А теперь ты не знаешь? Илья почувствовал, как внутри поднимается что-то, что он не мог сдержать. Не злость. Не стыд. Боль. Огромная, всепоглощающая боль, которая была с ним каждый день. — Я не хотел делать тебе больно, — прошептал он. — Не хотел? — Петя усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Илья вздрогнул. — Ты держал меня за запястья, когда я кричал. Ты входил в меня, когда я просил остановиться. Ты снимал меня на телефон, когда я плакал. И ты говоришь, что не хотел делать мне больно? Илья закрыл глаза. Слова Пети вонзались в него, как ножи. Он знал. Он все знал. Но слышать это от Пети — вслух, здесь, в этой тесной раздевалке — было невыносимо. — Я не могу изменить прошлое, — сказал он, и голос его дрожал. — Я не могу вернуть то, что сделал. Я не могу... — Ничего ты не можешь, — перебил Петя. — Ты не можешь даже посмотреть на меня. Ты не можешь сказать, что чувствуешь. Ты не можешь быть честным. Ты просто прячешься. Как всегда. Илья открыл глаза. Петя сидел, сжав кулаки, и его лицо было бледным, но спокойным. Он не плакал. Он просто смотрел — прямо, требовательно, ожидая. — Что ты хочешь услышать? — спросил Илья, и голос его был хриплым, чужим. — Правду, — сказал Петя. — Хотя бы раз в жизни скажи правду. Илья молчал. Он смотрел на Петю, и внутри него рушились стены. Стены, которые он строил две недели. Стены, которые Элизабет помогала ему укреплять. Они падали, как карточные домики, и под ними была только темнота. Темнота, которая хотела Петю. — Я хочу тебя, — сказал он, и слова были как кровь. — Я хочу тебя с того самого дня, как увидел в Милане. Я хочу тебя так, что не могу дышать. Я хочу, чтобы ты смотрел на меня. Я хочу, чтобы ты боялся меня. Я хочу, чтобы ты ненавидел меня. Я хочу, чтобы ты был моим. Он замолчал. Петя смотрел на него, и в его глазах не было страха. Только усталость. — И ты думаешь, что это правда? — спросил Петя. — Ты думаешь, что я не знал этого? Я знал. Я знал, что ты хочешь меня. Но ты никогда не спрашивал, чего хочу я. — А чего хочешь ты? — спросил Илья, и в его голосе была мольба. — Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое, — сказал Петя, и каждое слово было как пощечина. — Я хочу, чтобы ты забыл меня. Я хочу, чтобы я забыл тебя. Я хочу, чтобы той ночи не было. Я хочу, чтобы я не знал, что такое твои руки на моем теле. Я хочу, чтобы я мог кататься и не вспоминать, как ты смотрел на меня. Вот чего я хочу. Илья смотрел на него, и внутри было пусто. Не темнота — пустота. Та, которая бывает, когда теряешь все. — Я не могу, — прошептал он. — Я не могу тебя забыть. — А я не могу тебя простить, — ответил Петя. — И никогда не смогу. Они сидели в тишине. Секунды тянулись, как часы. Илья чувствовал, как воздух между ними становится плотным, почти осязаемым. Он смотрел на Петю, на его руки, сжатые в кулаки, на его колени, на его лицо, бледное, с темными кругами под глазами. Он хотел коснуться. Хотел упасть на колени, обхватить его ноги, прижаться лицом к его коленям и никогда не отпускать. Но он не смел. Петя смотрел в стену, и его дыхание было ровным, спокойным. Слишком спокойным. Илья знал эту маску. Он сам носил такую. — Ты ходишь к психологу? — спросил Петя вдруг, не глядя на него. Илья удивился вопросу. Кивнул. — Да. С тех пор как вернулся из Милана. — Помогает? — Не знаю, — Илья пожал плечами. — Думаю, да. Я научился... не приближаться к тебе. — Не приближаться, — повторил Петя, и в его голосе была горечь. — Это не контроль. Это бегство. — А что ты хочешь? Чтобы я подошел? — Илья повысил голос, и в нем впервые прорвалась злость. — Чтобы я снова взял тебя силой? Чтобы я... — Нет, — перебил Петя, и его голос был твердым и немного напуганным. — Я не хочу, чтобы ты подходил. Я хочу, чтобы ты был человеком. Настоящим. Не монстром, не жертвой, не тем, кто прячется за маской. Просто человеком. Илья молчал. Он не знал, как быть человеком. Он забыл. Или никогда не знал. — Я не знаю, как, — сказал он. — Я не знаю, как быть человеком. Я только знаю, как быть Ильей Малининым. Звездой. Победителем. Тем, кто всегда улыбается. А под этой маской... под ней ничего нет. — Под маской есть ты, — сказал Петя. — Я видел тебя. В Милане. В тот день, когда мы гуляли. Ты был другим. Веселым, открытым, настоящим. Я думал, что нашел друга. А потом... потом ты показал, кто ты на самом деле. — Тот, кто гулял с тобой, — это тоже я, — прошептал Илья. — Я не притворялся. Мне было хорошо с тобой. Я просто... Петя посмотрел на него. — Ты когда-нибудь любил? — спросил Петя. — По-настоящему? Не хотел — любил? Илья задумался. Любил ли он? Родителей — да. Сестру — да. Но это была другая любовь. Не та, о которой спрашивал Петя. — Не знаю, — сказал он. — Наверное, нет. — А я думаю, что да, — Петя покачал головой. — Я думаю, что ты любил. Просто не знал, что с этим делать. И испугался. — Чего? — Себя. Своих чувств. Того, что они сильнее тебя. Илья смотрел на него, и внутри поднималось что-то, что он не мог назвать. Слабое, почти незаметное, но живое. — Ты прав, — сказал он. — Я испугался. Я испугался, что ты уйдешь. Что ты перестанешь на меня смотреть. Что я останусь один. — И поэтому ты сделал то, что сделал? — Петя сжал кулаки. — Чтобы я не ушел? Чтобы я боялся? — Да, — Илья кивнул. — Я думал, что если ты будешь бояться, то останешься. Что я смогу тебя контролировать. Что ты будешь моим. — А теперь? — Петя поднял голову. — Теперь ты понял, что это не так? — Теперь я понял, что ты не мой, — Илья посмотрел ему в глаза. — И никогда не будешь. Я просто сломал тебя. И себя. Они сидели в тишине. Илья чувствовал, как слезы подступают к глазам. Он не плакал с того дня, когда увидел Петю на льду. С того дня, когда внутри него что-то сломалось. Но сейчас слезы были близко. — Я не знаю, как жить дальше, — сказал он, и голос его дрожал. — Я не знаю, как смотреть на тебя и не хотеть. Я не знаю, как забыть. Я не знаю, как быть человеком. Петя смотрел на него, и в его глазах была усталость, но не было жалости. — Начни с малого, — сказал он. — Перестань врать. Себе. Мне. Всем. — Я не вру, — Илья покачал головой. — Врешь, — Петя сказал спокойно. — Ты врешь, когда улыбаешься. Ты врешь, когда говоришь, что все в порядке. Ты врешь, когда делаешь вид, что меня не существует. Ты врешь себе, что можешь контролировать темноту. Ты не можешь. Ты просто прячешь ее. А она все равно вырывается. Илья молчал. Петя был прав. Он всегда был прав. — Что мне делать? — спросил Илья, и в его голосе была мольба. — Не знаю, — Петя покачал головой. — Я не психолог. Я просто человек, которого ты сломал. Я не могу тебя спасти. Я едва спасаю себя. Илья смотрел на него, и внутри поднималось что-то, что он не мог сдержать. Не желание. Не темнота. Отчаяние. Он встал, подошел к Пете. Тот напрягся, но не отодвинулся. Илья опустился на колени перед ним. Посмотрел на его руки, сжатые в кулаки, на его колени, на его лицо, которое было так близко. — Что ты делаешь? — спросил Петя, и в его голосе слышалось напряжение. Илья не ответил. Он протянул руки, осторожно, медленно, и положил их на колени Пети. Тот дернулся, но не оттолкнул. Илья чувствовал тепло его тела через ткань джинсов, чувствовал, как напряжены мышцы, как бьется пульс. — Отпусти, — прошептал Петя. — Не могу, — ответил Илья, и голос его был сломанным. — Я не могу тебя отпустить. Я пытался. Я ходил к психологу. Я учился контролировать себя. Я избегал тебя. Но я не могу. Ты внутри меня. Каждую секунду. Каждый день. Ты снишься мне по ночам. Твое лицо, твои глаза, твои руки. Я не могу забыть. Я не могу отпустить. Петя смотрел на него, и в его глазах была боль. Не та, которую Илья причинил. Другая. Боль от того, что она не проходит. — Ты должен, — сказал Петя. — Ради себя. Ради меня. Ты должен отпустить. — А если я не хочу? — Илья сжал его колени, чувствуя, как пальцы дрожат. — А если я хочу страдать? А если я хочу помнить? А если я хочу, чтобы ты помнил? — Это не любовь, — Петя покачал головой. — Это одержимость. Это болезнь. — Знаю, — Илья кивнул. — Я знаю, что это болезнь. Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что я чудовище. Но я не могу иначе. Я не могу быть другим. — Можешь, — Петя сказал твердо. — Ты просто не хочешь. Илья поднял голову. Посмотрел на Петю снизу вверх. Его глаза были мокрыми, но он не плакал. — Я хочу, — прошептал он. — Я хочу быть другим. Я хочу быть человеком. Я хочу, чтобы ты смотрел на меня без страха. Я хочу, чтобы ты улыбался мне. Я хочу, чтобы ты простил меня. Но я не знаю, как. Я не знаю, как заслужить прощение. Петя смотрел на него очень долго. Потом медленно, положил свои руки поверх рук Ильи. Не сжал — просто положил. Теплые, живые, настоящие. — Я не могу тебя простить, — сказал он. — Не сейчас. Скорее всего, никогда. Но я могу попробовать жить с этим. И ты должен. Илья смотрел на их руки, переплетенные на коленях Пети, и чувствовал, как внутри поднимается что-то, что он не мог назвать. Не надежда. Не облегчение. Что-то другое. Тишина. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что не убежал. — Я не мог, — Петя усмехнулся. — Дверь заклинило. Илья поднял голову. Петя улыбался — не широко, не открыто, а краем губ. И внутри него что-то дрогнуло. Он не знал, что будет дальше. Не знал, сможет ли он измениться. Не знал, сможет ли Петя когда-нибудь простить его. И скорее всего не простит. Но сейчас, в эту минуту, он был здесь. На коленях. С руками на чужих коленях. С чужими руками на своих. И это было больше, чем он мог надеяться. — Я попробую, — сказал он. — Я попробую стать человеком. — Попробуй, — ответил Петя. — А я попробую не ненавидеть тебя. И относиться спокойно. Они сидели так, не двигаясь, пока за дверью не послышались голоса. Кто-то дернул ручку, выругался, потом дверь открылась с громким треском. — О, вы здесь, — сказал кто-то из спортсменов. — Дверь заело. Мы уже вызвали мастера. Илья медленно убрал руки с колен Пети. Встал. Посмотрел на него сверху вниз. Петя поднялся, взял сумку. — Увидимся завтра, — сказал он, и в его голосе не было ни холода, ни тепла. — Увидимся, — ответил Илья. Петя вышел. Илья остался стоять, глядя на дверь, за которой он скрылся. Внутри было пусто. Он сел на скамейку, обхватил голову руками. И заплакал. Впервые за много лет. Не от боли, не от стыда. От того, что он не знал, как жить дальше, но знал, что должен попробовать.