Калибр спокойствия

      Обратный путь превратился в одно бесконечное движение в сторону мутной петли на пределе человеческих возможностей. Адреналин отгорел, оставив после себя лишь свинцовую тяжесть в мышцах и тупую, пульсирующую боль в затылке. Клим и Глеб шли на автопилоте, механически переставляя ноги. Вольфрам хромал, стиснув зубы. А Клаус, бледный как мел, обеими руками прижимал к груди пластиковый контейнер с образцами, словно это была величайшая драгоценность на Земле.       Когда из желтого, пропитанного химией тумана наконец-то вынырнул округлый купол мобильной лаборатории, Вольфрам впервые за сутки позволил себе опустить оружие. Тяжелая гермодверь шлюза с громким, утробным шипением отсекла внешний мир. Внутри бункера пахло озоном, медикаментами и спасением. Близнецы, едва дождавшись зеленого сигнала дезинфекционной камеры, тяжело осели прямо на пластиковый пол.       Профессор Сахаров выскочил из лаборатории, на ходу протирая очки. Забрав у пошатывающегося Клауса контейнеры, он забормотал что-то восхищенное про уникальность срезов и скрылся за бронированным стеклом. Лаборанты тут же подхватили наемников под руки, уведя их в медицинский отсек.       Два часа спустя, отмывшись от радиоактивной грязи, Вольфрам сидел в тесной подсобке охраны. Он гипнотизировал взглядом кружку с обжигающе горячим чаем, в который щедро плеснул спирта из личной фляги. Из-за тонкой пластиковой переборки донесся сдавленный, хриплый крик, переходящий в скулеж, затем звук падающего стула и торопливые шаги медиков.       Наемник тяжело вздохнул и потер лицо ладонями. Зона всегда забирала свою плату. Клим и Глеб выжили физически, но Хозяин леса сломал то, что делало их идеальной боевой машиной — ментальную связь двух братьев. Раньше они понимали друг друга без слов, дышали в один такт. Полчаса назад же, в лазарете, Вольфрам с ужасом наблюдал полную рассинхронизацию. Клим смотрел в стену стеклянными глазами, не реагируя на голос брата, когда Глеб метался по койке, в панике пытаясь нащупать ту самую невидимую нить, которой больше не существовало. Теперь они были просто двумя одинокими сломленными людьми с выжженной психикой.       Дверь тихо скрипнула. На пороге появился Клаус Штайнер. Немец тоже выглядел паршиво: под глазами залегли черные тени, на подбородке виднелся свежий пластырь, пальцы слегка подрагивали от переутомления. Он переоделся в чистый запасной комбинезон, но свой потертый АК-74М всё равно держал при себе.       Вольфрам молча пододвинул вторую кружку и плеснул туда прозрачной жидкости. Клаус сел напротив, взял еë обеими руками, словно пытаясь согреться, и сделал большой глоток.       — Знаешь, — хрипло нарушил тишину наемник, кивнув в сторону стены, за которой затихали голоса врачей. — Я водил за Периметр экологов, профессоров, международных инспекторов. Обычно, когда дело пахнет керосином, они молятся, плачут или впадают в ступор. Я впервые вижу «головастика», который под прессом пси оленя вместо того, чтобы пустить пулю себе в висок, вычисляет тварь по счетчику Гейгера и гасит её короткими в голову.       Клаус слабо, одними уголками губ усмехнулся, глядя на пар, поднимающийся над кружкой.       — В Мюнхене, в университете Людвига-Максимилиана, этому, к сожалению, не учат, командир. Это, скажем так… факультатив. Издержки семейного воспитания.       Вольфрам заинтересованно приподнял бровь.       — Мой старик служил в BND, — Клаус поднял взгляд, и его холодные серые глаза на мгновение потеплели. — Внешняя разведка. Оперативник старой школы. Он был, как бы повежливее сказать… параноиком. Слова мягче подобрать не получится. Пока другие дети на каникулах ездили в Диснейленд, мы с отцом уходили в Баварские Альпы. С одним ножом и компасом на неделю. Вместо сказок на ночь он заставлял меня учить все главные языки ООН, охотиться на кабана с самодельным копьем и разбирать автомат Калашникова, как самое простое и надежное оружие в мире, с закрытыми глазами за пятнадцать секунд.       Биолог сделал еще один глоток крепкого чая.       — Когда я сказал ему, что хочу изучать биологию и генетику, мать была счастлива. Решила, что хоть один нормальный человек в семье вырастет, в белом халате, в чистой лаборатории. А отец… — Клаус тихо рассмеялся, и этот смех смешался с гулом генераторов бункера. — Отец просто выслушал, кивнул и на следующий день отвез меня на учения по имитации ядерного взрыва.       Немец посмотрел прямо в глаза наемнику и процитировал, слегка понизив голос, подражая суровой отцовской интонации:       — Он сказал: «Клаус, ты можешь выбрать абсолютно любую профессию. Хочешь быть биологом — будь им. Изучай свои пестики, тычинки или генетические мутации, я не против. Но ты должен быть готов к данной самореализации даже на фоне глобальной ядерной войны».       Вольфрам поперхнулся чаем, издав хриплый, лающий смешок.       — Прагматичный мужик, — произнес наемник, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Он считал, что умение брать мазки бесполезно, если ты не умеешь прострелить башку тому, у кого ты этот мазок берешь?       — Именно, — кивнул Клаус. Улыбка сошла с его лица. — Он же вбил в мои рефлексы простое правило: если не можешь верить своим глазам — верь в законы физики. Сегодня его паранойя спасла мне, да и вам жизнь.       Пазл в голове Вольфрама сошелся идеально. Нечеловеческая выдержка, подогнанная снаряга без лишнего звона и старый, надежный автомат.       Наемник тяжело поднялся из-за стола. Он достал из разгрузки увесистый конверт с переведенным Сахаровым гонораром и убрал его во внутренний карман. Затем Вольфрам протянул биологу руку. Не для дежурного вежливого прощания, а так, как пожимают руку равным.       Клаус ответил крепким, сухим рукопожатием.       — Контракт закрыт, герр Штайнер, — серьезно произнес командир наемников. — Если когда-нибудь твой институт решит послать тебя за образцами поближе к ЧАЭС или в Припять… не ищи других проводников. Просто дай мне знать. У меня в отряде как раз намечается недобор.       Биолог молча кивнул, бросив короткий взгляд на стену лазарета, и впервые за всё время контракта позволил себе по-настоящему расслабленную улыбку.       Где-то там, за бронированными стенами бункера, Зона бушевала в радиоактивном тумане, скрывая во тьме новые кошмары. Однако здесь два человека из совершенно разных миров нашли то редкое понимание, которое выковывается только в грязи, крови и свинце.