Лига полевых ромашек

После «Обливиэйта», совершённого ради спасения, «Легилименс» находит лишь боль. Она — единственный сохранившийся документ.

Обливиэйт — заклинание забвения.

Легилименс — проникновение в разум с целью «чтения» воспоминаний, образов и эмоций.

(см. серию книг о Гарри Поттере, Джоан Роулинг)

Февральский ветер трепал длинные чёрные волосы Алисы, рассыпанные по спине. Она уже не поправляла их, смирившись с тем, что к приходу домой те превратятся в колтуны. Снежинки кололи лицо, но она лишь прикрывала глаза ладонью, чтобы не размазалась тушь. Сегодня накрасила водостойкой, полагая, что это поможет. Тишина на кладбище утром буднего дня была звенящей. Только ветер завывал между крестами и памятниками, торчащими из-под снега. Зима выдалась невозможно снежной и холодной. Алиса уже давно такой не помнила. За все пятнадцать лет, что приходила сюда. Утопая в снегу по щиколотку, она огляделась. Неужели заблудилась? Алиса остановилась, но вокруг был только белый-белый пейзаж, от чистоты которого слезились глаза. Серое низкое небо сливалось с бесконечным снежным полотном. От часовни, кажется, направо. Она подняла воротник пальто и прижала хризантемы плотнее к груди. Наконец, она протиснулась по узкой занесённой дорожке к могиле с тёмно-серым гранитным памятником, сняла пуховую варежку и замёрзшими пальцами смахнула снег с гравировки. — Привет… Хризантемы выпали из рук и рассыпались по сугробу. Смахнув ладонью выкатившуюся слезинку, Алиса достала из сумки небольшой конверт и развернула лист, на котором было написано одно-единственное слово: «ты». — Психолог сказал, что будет действенным методом написать письмо обид, — её голос сорвался на шёпот, — но я не знаю, с чего начать. Может, с того, что ты… Она снова подняла взгляд на даты. Вторая из них начиналась с четырнадцатого февраля. Какая жестокая ирония. Она желала ему смерти каждый раз, а когда это случилось, день всех влюблённых стал для Алисы рубежом: её жизнь разделилась на до и после. И снова из-за него. — Очередной психолог. Очередные письма. — Алиса покачала головой, усмехаясь. — Но в этот раз я хотя бы села писать. В прошлые — хотелось запихнуть эти листы в твою глотку. Шампуром. Прости… Белая пелена метели, за которой скрывался горизонт, подёрнулась рябью. Коридоры «Фабрики кукол» под официальным названием «ГБУ спортивная школа-интернат олимпийского резерва» с вытертым линолеумом, залы, спальни, медицинский кабинет. Лизка выходит, громко хлопнув дверью, отчего звенят склянки в шкафах. — Вот тварь… Девчонки смотрят, кто с сочувствием, кто со злорадной, уже не скрываемой улыбкой, а кто и полностью равнодушно, застыв в онемении, чтобы не сойти с ума. Лизке уже не помочь. Предательские восемьсот граммов не уходят, цикла нет уже полгода. Отстранение. А это перевод на общий стол (можно есть хлеб, но кому теперь он нужен?), переезд в другую комнату, где живут такие же «бракованные», и, главное, — взгляды. Взгляды тренеров, которые скользят мимо, будто ты стала невидимкой. Она убегает, посылая проклятья на твою голову. Алиса прижала ладони к лицу, вслушиваясь в гул ветра. — Но я тебя жалела. Не её. Тебя. Ты прекрасно знал цену каждого грамма. Ты видел перспективу, а мы не видели ничего, кроме самого страшного слова «отстранение». — Следующая, — раздаётся голос из кабинета. Моя очередь. Девочка в синем тренировочном костюме со сжатыми кулачками возникла перед взором Алисы. Почти как настоящая. С комом в горле и страхом в больших глазах: не перед цифрами на весах, а перед взглядом, который видел насквозь — и эти два печенья, украденные вчера из буфета, и стакан воды, выпитый перед взвешиванием, чтобы заглушить подкатывающую тошноту, и слёзы, которые она не пролила, когда Лиза хлопнула дверью. Весы показывают ту же цифру, что и неделю назад. — Нормально, — голос звучит механически буднично, совсем не так, как несколько часов назад. Алиса обхватила запястье, занывшее фантомной болью от воспоминания: тогда он с силой сжал его и оторвал от себя, прошипев сквозь зубы. — Не сейчас, Алиса. И взгляд падает на дверь, за ней ждут своей еженедельной участи ещё пятнадцать ромашек, которым ты скажешь «нормально» или «отстранение». И ни одной, которой «не сейчас». И слова не повиснут в воздухе неразорвавшейся бомбой. — Я не хочу быть следующей Лизой… Она прижалась лбом к ледяному граниту и сжала письмо, вернее, свою очередную попытку. Почувствовав влагу на лице, Алиса не пошевелилась — не слёзы, снежинка упала и растаяла на щеке. — Ты всегда говорил, что боль — это сигнал тела. Содрала ладонь — сигнал, что здесь нужно повышенное внимание. Я помню. Но ты не говорил, что бывает боль, которая не кричит, а тихо точит изнутри. Ночной дортуар. Скрип кровати. Кто-то плачет в подушку. Не я. Я уже научилась плакать беззвучно. Тело скручено в узел, живот болит от голода, но это «правильная» боль. Та, что ты одобришь. — Я боялась не цифр на весах, сейчас я осознаю это совершенно ясно, а твоего равнодушия. Потому что, если ты перестанешь замечать — значит, я уже не имею значения. Смотритель прошёл мимо странной девушки, шепчущейся с памятником на брошенной могиле. Он запомнил и её, и крайнюю могилку, которая бывала прибранной только два раза в год, соответственно датам, выбитым серебряной гравировкой. — Снова на снегу сидит, вот дурная, говорил же в прошлый раз — застудишься… — проворчал пожилой сторож и, развернувшись, пошёл обратно на склад инвентаря за табуреткой. Отняв от лица руки, она уставилась на свои ладони. — Снова упала на ладонь? Третий раз за неделю? — Рука с баллончиком крио-спрея замерла в паре сантиметров от горящей кожи. Кивок, — и быстро отвести взгляд. Не успела. Резкий поворот за подбородок. — В глаза мне смотри! Или, может, на запястье… — Больно сжимаешь запястье. Снова больно. Терпеть почти невозможно. — Я тебя предупреждал?! Ещё одно падение на запястье, и его можно будет по кусочкам собирать! Наконец, долгожданный холод касается руки. Боль отступает. Можно выдохнуть, можно не думать о том, что это могла бы быть последняя тренировка. — Почему ты такая самонадеянная, Алиса? Кого ты пытаешься обмануть? — Как тебе это удавалось всегда? Быть в одну минуту палачом, а в другую заботливо, почти… — Алиса закашлялась, будто само слово цеплялось за что-то в горле, — нежно бинтовать запястье и ладонь, ведь тренеру «самонадеянная Алиса» ничего о запястье не сказала. Имя на гравировке расплылось мутным пятном, из которого возникло усталое отстранённое лицо, как у рабочего на конвейере. Алиса зажмурилась, чтобы не смотреть в глаза. — Теперь иди. — Вечером как обычно? — Да. «Как обычно» — это был ритуал. Сначала — звук поворачивающегося ключа в замке его кабинета. Громче любого слова. Потом — молчаливое мытьё рук в раковине. Скрип старого крана, плеск воды, шуршание одежды — это он снимал и вешал на крючок белый халат. Теперь на нём была только тёмная футболка, и от этого он становился чужим, неправильным, опасным. Затем он подходил к шкафу, где стоял неприметный флакон с лубрикантом, и Алиса знала, что нужно делать: прикусить язык ровно до той боли, которая не даст ей дышать слишком громко. Считать удары сердца. Один. Пять. Десять. «Как обычно» — это запах мыла с его рук, смешанный с потом и тем, чем пахли резиновые перчатки из упаковки. Этот запах въелся в неё так, что даже сейчас, на кладбище, её тошнило от воспоминания. И главное — взгляд. Не на неё. Мимо. Как будто он разбирал аппаратуру, а не раздевал живого человека. Призрачное шипение крио-спрея слилось с гулом ветра. Она прижала руки к ушам и замотала головой. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу… — На-ка вот, присядь, нечего на снегу морозиться, — пожилой сторож протягивал облезлую табуретку и старый, потрёпанный плед. — Да скажи, чтобы скамейку тебе справили к лету. Алиса замерла, глядя на старика невидящим взглядом. Запах спирта ударил в нос, и она резко отпрянула, налетев спиной на памятник. Но было уже поздно — тело откликнулось. Кожа на запястье, там, где когда-то оставались синяки от его пальцев, заныла призрачной, но ясной болью. Она не сопротивлялась, когда сознание затянуло дыру, где чернота сменилась яркими картинками. Медицинский кабинет. Запах спирта и чего-то травяного… валерианы? Шершавая клеёнка под ногами на кушетке во второй комнатке, где снимают ЭКГ и делают УЗИ. Тепло кожи под пальцами. Не отрывая взгляда от дрожащих рук, Алиса медленно погрузила их в снег. Снова это мерзкое ощущение, будто она наблюдает за собой со стороны, подкатило к горлу удушающей тошнотой. Кажется, очередной психолог назвал это «диссоциация». — Вам надо признать опыт как травмирующий… одна фигура… Но они не знали, не знали… тебя. Пальцы закоченели. Она резко выдернула руки из-под снега и прижала к искусанным губам, надеясь заглушить память тела. Порыв ветра унёс пустые листы ненаписанного письма на заснеженную дорогу, Алиса проводила их равнодушным взглядом. — А знаешь, я успешно проект сдала! Вчера. Вот… Она порылась в сумочке и достала зеркальце. Придирчиво оглядев своё отражение, провела гигиенической помадой по губам и вытерла потёкшую тушь. Но память уже было не остановить. Обстановка, жесты, движения и взгляды рвались сквозь все заслоны, вращаясь, как в калейдоскопе. Пока размеренный голос психотерапевта с одного из приёмов не перекрыл эту какофонию. — Это преступление, Алиса. Преступление. Это единственная интерпретация, которая может стать вашим щитом от вашей же памяти. Преступление. Алиса, проигнорировав табуретку, откинулась на спину, в снег. Небо, казалось, опустилось ещё ниже. С ближайшей к кладбищу опушки сорвалась стая птиц, взмыв высоко и растворившись чёрными точками. Она смотрела на них, не мигая, несколько минут. — Это преступление, — механически повторила Алиса и повернула голову к могиле, плавно обводя взглядом памятник по краю. Голос психотерапевта прорвался сквозь шум в ушах: «Назовите пять вещей, которые вы видите». — Снег, — хрипло сказала она, вытирая ладонью лицо. — Памятник. Вороны. Небо. Мои сапоги. Четыре… четыре вещи, которые ты чувствуешь. — Алиса сжала и разжала онемевшие пальцы. — Холод. Боль в губах. Шерсть пальто. Дыхание. Три звука… Она замолчала, вслушиваясь. Шум в ушах стихал. Ветер. Скрип снега под ногами сторожа где-то вдалеке. Собственное сердцебиение. Память отступила, оставив после себя ледяную, но ясную пустоту. Алиса свернулась калачиком, поджимая ноги и подложив сумку под голову. — Знаешь, я, наконец, поняла, почему у меня не получается с этими письмами и признанием опыта. Потому что… Как обижаться на того, кто был твоим кислородом в безвоздушном пространстве. И ты же сломал меня так, что я до сих пор не могу собраться. Зачем ты это сделал?! Пальцы непроизвольно стиснули снег, а ногти впились в ледяную корку, но чувствительность будто покинула тело Алисы — ни холода, ни боли от прикушенных, чтобы не кричать, губ. — Вся моя жизнь подчинена тебе! До сих пор! — она вскочила и стукнула кулаком по граниту. Тусклое зимнее солнце начало слабо пробиваться сквозь облака, когда Алиса поймала себя на том, что оценивает свою тень, отброшенную на сугроб. Худые ноги, узкая талия — силуэт, выточенный годами голода и страха. Вчера коллега сказала: «Алис, да у тебя фигура, как у подростка, всем бы так после тридцати!» И засмеялась. Алиса натянуто улыбнулась в ответ. А вечером, дома, полчаса стояла перед зеркалом, вглядываясь в это «как у подростка». Плоская грудь, отсутствие бёдер, чёткие, сухие линии. — Я добилась того, чего ты хотел! — выкрикнула Алиса, и ветер разнёс её звонкий голос над стерильным белым безмолвием. — Навсегда осталась твоим идеалом — вечной девочкой-«ромашкой», чьё тело так и не приобрело женственных округлостей, мягкости и покоя. Я стала памятником твоему вкусу. А знаешь, что самое страшное — в этом мире меня за это даже хвалят. А я… не чувствую ничего… Утренний ритуал: весы и сантиметровая лента — и его голос, сливающийся с шумом ветра. «Допустимо» значило, что сегодня можно есть. «Превышение» — день на воде с лимоном. — Ты бы одобрил этот алгоритм. Кладбище провалилось, и она провалилась вместе с ним, назад, в вечно длящийся четырнадцатый год её жизни. Шершавая клеёнка под ногами. Тепло кожи под пальцами. Обыкновенное человеческое тепло и сильное плечо, в которое можно упереться лбом и ни о чём не думать несколько минут. — Как запястье? — Нормально. До свадьбы заживёт. Нервный смешок вырывается из твоей груди, и ты вздрагиваешь. — Ваш оптимизм, юная леди, не знает границ. Рука привычно скользит под резинку тренировочных штанов. Пальцы холодные, от резкого контакта с кожей бегут мурашки. — Может… не сегодня? Болит всё. — Снова не сегодня? Отвечаешь не сразу. Только выдыхаешь раздражённо, и этот звук — громче любого крика. Зажмуриться и начать отсчёт в голове. Один, два… Пятнадцать — задерживаешь дыхание. Тридцать — скрип старой кушетки. Тридцать пять — ты отстранился. Сердце колотится где-то в горле. Только бы не выдать себя. — Ладно, не сегодня. Выдохнула слишком громко. — Зачем же так очевидно… — И голова тоже болит. — Сегодня у всех болит, день такой. Рука не двигается, но и не убираешь. Просто держишь. — Не… щипит как-то странно. — Во-первых, «щиплет». Ну-ка, сядь. Волосы падают на лицо, я пытаюсь сдуть пряди, которые ты бережно разбираешь, и хихикаю. — Что смешного? — Мы как две обезьянки, знаешь, они перебирают шёрстку, когда… ай! — Что за… я даже не хочу знать, как это произошло. У тебя царапина начала воспаляться, глубокая достаточно. — Царапина? А-а-а, это, наверное, перед выступлением шпильку воткнули… Торопились все тогда. — Сейчас будет немного неприятно, потерпи. Кивок. Звон стекла и металла, привычные звуки медицинского кабинета. — Твои придут на показуху в воскресенье? — А? Не, они не ходят обычно, — вылетает на автомате, прежде чем она успевает подумать. Чёрт… — Вот и отлично. Придёшь в воскресенье, после показухи. — будничный тон. — Будешь мыть голову, не усердствуй особо, надо чтобы ранка затянулась. Хорошо? А в воскресенье, в том самом кабинете, её сознание научилось отделяться. Она смотрела на потолок, на трещину, которая была похожа на карту неизвестной страны. И мысленно уходила туда гулять. Руки могли делать что угодно — дрожать, сжимать края кушетки, висеть плетьми. Её настоящее «я» сидело на карнизе и равнодушно наблюдало за телом внизу. Иногда спасал звук — монотонное тиканье настенных часов. Она концентрировалась на нём, раскладывая на части: тик — вдох, так — выдох. Тогда получалось не слышать ритмичный скрип кушетки. А потом был ритуал возвращения: его прерывистое дыхание где-то сбоку, стук собственного сердца в ушах и голос, уже снова будничный: «Всё. Иди». И она «соединялась» со своим телом, которое было липким, пустым и пахло чужим потом. — Хорошо. Почти подпрыгиваю от радости, потому что до воскресенья ещё много дней. Иногда, после, он мог провести большим пальцем по скуле, стирая несуществующую слезу. — Не раскисай, — ровно, без интонации, — завтра тренировка. И этот парадокс — жест, похожий на нежность, и слова, от которых стыло всё внутри — сбивали четырнадцатилетнюю Алису с толку сильнее любой жестокости. Ей хотелось прижаться к его ладони. И ей же хотелось откусить этот палец. Он давал ей стакан воды, всегда один и тот же, с синим ободком. И следил, чтобы она выпила до дна. Забота? Контроль? Чтобы не упала в обморок на глазах у других? Алиса не знала. И пила, чувствуя, что вода, холодная и безвкусная, не может смыть со слизистой привкус его кожи и спирта. — А теперь иди. Отбой скоро. — Но… Хочется крикнуть: можно я останусь ещё… ещё немного человеческого тепла, ещё раз изо всех сил прижаться к сильному плечу или груди, приложить ладони к широкой спине. — Не сегодня, Алиса. Пальцы Алисы сжали гранит, не чувствуя ничего, кроме ледяного жжения. А в голове стучит: не уходи… не превращайся обратно во врача… останься тем, кто смеётся над «обезьянками» и щиплет ранку. — Я ненавидела тебя. Но в тот миг я бы продала душу, чтобы снова почувствовать это тепло… — прошептала Алиса, глядя в пустое безразличное небо. — И сейчас… Особенно сейчас… — Ох… милая… да что же это делается! — шаркая по снегу, сторож спешил к могиле, около которой неподвижно лежала девушка, уставившись в небо и бормоча что-то себе под нос. — Доченька, да ты замёрзнешь! Вставай, я тебя на табуретку… Его шершавая, тёплая ладонь коснулась её плеча. Прикосновение — заботливое, человеческое, настоящее — стало последней каплей. Всё внутри оборвалось и рухнуло вниз. Алиса беззвучно затрясла головой, отстраняясь, и резко села, обхватив колени руками. — Всё, всё хорошо… — бормотал сторож, растерянно накрывая её плечи старым пледом. Его запах — табака, старости, простой человеческой жизни — казался чужим и словно нереальным. Она сидела, уткнувшись лбом в колени: первым вернулось ощущение холода. Он просочился сквозь пальто, впился в рёбра, заполнил лёгкие ледяной иглой при вдохе. Потом — тяжесть намокшей от растаявшего снега шерстяной ткани и влажность прилипших ко лбу волос. Алиса моргнула, и мир вернулся с неумолимой чёткостью. Но сознание, пребывавшее в состоянии абсолютного вакуума, рванулось прочь — не в тепло, а в точку, где реальность рухнула впервые. Туда, где кончилась одна боль и началась другая. К той самой двери… Тишина в столовой — гнетущая. Все звуки существуют будто в море ваты — разговоры, лязг приборов. Но Алиса не замечает этого. Перед мысленным взором девочки в синем тренировочном костюме встаёт яркая картинка: она врывается в кабинет и прыгает на шею, нет, на коленки… «Я выиграла!» — кричит она ему прямо в лицо и сомкнёт руки на его спине. Целую неделю не видеться… кто это выдержит? Не доев салат и не в силах больше усидеть на месте, она выскакивает из столовой и бежит в корпус. Дверь заперта, она дёргает и дёргает неподдающуюся ручку, пока пожилая уборщица не гаркает на неё: — Ты голову-то подними! Не видишь — табличку сняли? Нет его. И не будет уже… Инфаркт. Слово повисает в воздухе — неправильное, дурацкое, словно из другого языка. Оно не может иметь отношения к нему. К нему, у которого сильные руки и вечная усталость в уголках глаз. Она медленно поворачивается и бредёт прочь от кабинета. Шаг. Ещё шаг. И только тогда, когда её пальцы сами собой вцепляются в холодный металл перил, мир внутри неё рассыпался на тысячи мелких снежинок. — Никто не виноват. Не было даже злодея, которого можно было обвинить в твоей смерти. Была просто пустота, в которую я провалилась. Через месяц Алиса падает на запястье, которое потом приходится собирать по кусочкам. — Ты дал мне почувствовать себя живой там, где Городецкая Алиса была всего лишь шестой в алфавитном списке, а потом умер сам. Зачем ты это сделал?! Она раскачивалась из стороны в сторону на шаткой табуретке, будучи не в силах остановиться на какой-то одной мысли или картинке: — Он использовал вас, Алиса. Вы были ребёнком, — ровный голос психотерапевта. — Но он смотрел на меня так, будто я была женщиной. Единственный, кто так смотрел… как на живое создание… — собственный голос Алисы, доказывающий терапевту, насколько тот неправ. — Боже, Алиса… — шёпот у самого уха. И дрожащие сильные руки. — Я не шестая в списке… я единственная, которая заставила дрожать бога. — Это преступление. — Но Алиса упорно машет головой на приговор очередного психолога. — Это было спасение. В том аду его кабинет стал убежищем. — Убежищем, где тебя взвешивали и оценивали. — Зато касались. Не как тренер — грубо. Как человек. Иногда. Безумная карусель противоречий раскручивалась всё быстрее, не давая возможности разделить голоса из прошлого и настоящего: — Я его любила… Я его ненавидела… Это было прекрасно! Это было отвратительно… Я была особенной… — Любила-любила… Да что же это… Дочка, успокойся… — сторож сновал вокруг Алисы, боясь прикоснуться к странной девушке. — Он знает! Слышит тебя… Успокойся, милая. Может врача вызвать… Старик потянулся к мобильному, висящему на шее, когда Алиса вдруг резко остановилась и посмотрела на него в упор. — Не-на-до-в-ра-ча, — с трудом выговорила она, делая паузы после каждого слога. — Просто уйдите. Когда фигура старика исчезла за поворотом, Алиса сползла с табуретки и опустилась на колени, снова смахивая снег с гравировки. Оглядевшись по сторонам, она прижалась губами к холодному граниту. К маленькой чёрточке между двумя датами. Щёки запылали таким жаром, что даже февральский ветер казался тёплым. Она встала, отряхнула пальто и пошла, не оглядываясь, к выходу. Стоило воротам кладбища закрыться за её спиной, Алиса вытащила телефон и заказала такси. Вверху экрана мигала маленькая точка оповещения. Лиза: Привет, Лисичка, надеюсь, ты не ходила СЕГОДНЯ к этому уроду? Помнишь того Артёма из компании моего мужа, он спрашивал о тебе… Не дочитав, Алиса удалила сообщение. Заснеженная дорога мелькала за окном серо-белой лентой. Она поймала себя на мысли, что жалеет ту девочку как постороннюю. Словно читает грустную историю о ком-то другом. И лишь внезапная фантомная боль в запястье напомнила, что эта история написана на её собственной коже. Алиса просунула руку под пальто и нащупала тонкий золотой ободок на цепочке, сжав его в ладони.

***

Шесть лет спустя Алиса проснулась в пять утра. Не от будильника — от внутреннего толчка, который когда-то назывался «подъём». Она лежала с открытыми глазами ровно минуту, слушая дыхание мужчины рядом. Потом осторожно выбралась из постели, чтобы не разбудить. Голова была тяжёлая, суставы ломило, приложив руку ко лбу, она уже знала, какая будет температура — тридцать семь и два. Алиса открыла календарь в телефоне — четырнадцатое февраля. Конечно. Она больше не ходила на кладбище. Вместо этого каждое четырнадцатое февраля она болела. Не симулировала. Врачи разводили руками: «Психосоматика. Стресс». Алиса уже не спорила. Она брала больничный, отключала телефон, надевала шёлковую маску на глаза и лежала в полной темноте, слушая, как тело проживает то, что сознание отказывалось признавать. В новой квартире на полу — плитка и паркет, никакого линолеума и только тёплый жёлтый свет. Не открывая плотных штор, Алиса прошла на кухню, где висели её юниорские медали. «Моя золотая чемпионка с Олимпа», — шутил обычно Артём, обнимая сзади. Алиса не смеялась. Её «Олимп» был не спортивной вершиной, а тем самым кабинетом с тем самым «Зевсом» в белом халате и той самой иллюзией избранности. Иногда она проводила пальцем по гладкому металлу и быстро отдёргивала руку. Включив чайник для Артёма, она взглянула на приложение в телефоне, синхронизированное с фитнес-браслетом, отслеживающим не только пульс, но и сердечный ритм — показатель стресса. Цифры пульсировали, поднимаясь за границу, отмеченную зелёным цветом. Ритуал с сантиметровой лентой и взвешиванием превратился в высокотехнологичный кошмар — умные весы, которые всегда стояли под раковиной в ванной. Но прогресс тоже был: она научилась просыпаться и не думать о весах первые пятнадцать минут, не проверять запястье, когда нервничает. Оглядев своё отражение, Алиса оценила его как приемлемое. Подтянутая, без единой морщины. Её лицо научилось выражать ровно две эмоции: профессиональную заинтересованность и вежливую отстранённость. Настоящие эмоции просачивались только через тело: экзема на руках в период дедлайнов, спазмы в челюсти по ночам, из-за чего пришлось сменить уже три капы. Телефон снова зажужжал, высветив сообщение от Лизы, она могла написать в любое время дня и ночи, зная режим подруги наизусть. У неё двое детей, она поправилась, жила в пригороде и каждый раз предлагала встретиться в эти даты, «выпить вина и поржать над прошлым». Алиса говорила: «Хорошо». И не приезжала. Лизка обижалась, но потом забывала. В прошлом году она всё-таки поехала. На похороны. Хоронили одну из «ромашек». Ту самую, что когда-то стояла за ней в очереди на взвешивание. Тридцать пять, сердце. Муж сказал: «Аня всегда говорила, что у неё слабое здоровье, со школьных времён». Тогда, на поминках, Алиса сидела в углу и пила чай. К ней подошла женщина, которую она не узнала, и сказала: «А помнишь, ты упала на разминке, а он нёс тебя в медкабинет на руках? Мы все завидовали». Алиса ничего не ответила, но дома её рвало несколько часов. Не от воспоминания — от невозможности разделить его с кем-то. Никто не знал, что на самом деле было в этом «нести на руках». И это одиночество длилось уже двадцать один год. Бросив взгляд на часы, она медленно выдохнула. Артём скоро проснётся, позавтракает и уедет на работу, и она, наконец, сможет остаться одна. Надо подготовиться и предупредить о своём отсутствии на работе и в волонтёрском центре. Не спортивном — общем, где она помогала девушкам с РПП и последствиями хронического насилия. Поначалу коллеги сомневались: слишком худая, слишком зажатая, слишком густые тени под глазами. Потом увидели, как она говорит с пациентками. Не «я понимаю тебя» — это говорили все. А молча сидит рядом, пока та плачет. Или говорит: «Мою правую руку собирали по кусочкам полтора часа». И этого достаточно. Девчонки из «Лиги» иногда узнавали её. И отводили глаза. Вчера пришло письмо от девочки из центра. Всего три строчки: «Алиса Владимировна, я сегодня первый раз за пять лет поела при муже. Нормально поела. Не пряталась. Спасибо». Вспомнив, Алиса улыбнулась, но потом резко осеклась, оглядевшись по сторонам. Ей хотелось в спальню, к тому ящичку с бархатным мешочком, куда она убрала тонкий золотой ободок на цепочке. Прошло три года, как она положила его туда, иногда доставая на свет и зажимая в ладони. Чтобы отвлечься от подсчёта минут до ухода Артёма, Алиса достала продукты из холодильника и стала готовить для него завтрак. Сама она всё ещё не могла есть хлеб без противного чувства вины, обосновавшегося где-то под рёбрами. Непрочитанное сообщение от Лизы напомнило повторным жужжанием: Привет, я была у замечательного врача-гинеколога, высылаю тебе контакты. Ты как-то говорила, что тебе нужно, но хорошего не попадётся никак. Артёму привет! Но Лизка не знала: Алиса сказала так, потому что рядом сидел Артём, которому она регулярно ссылалась на боли, но «никак не могла найти подходящего врача». Ей не было стыдно, когда она врала ему в лицо. Алиса не ходила к гинекологу, никогда. «До свадьбы заживёт» — звучал внутри неё её собственный голос, и его тёплый хриплый смех отдавался тупой болью в затылке. Алиса перестала ходить даже к психотерапевтам. Вместо этого в заметках смартфона появилась папка с датами: «14.03.2028. Супермаркет. Отключилась у полки с йогуртами. Стояла двенадцать минут. Вспомнила запах спирта в кабинете». Она удалила контакты, присланные Лизой, и повернулась к Артёму, цепляя на лицо маску «любимой девушки». — Ты сегодня какая-то… — он замолчал, подбирая слово. — Тихая. Алиса пожала плечом, размешивая сахар в его кофе. — Просто не выспалась. Он кивнул и, Алиса надеялась, поверил, не расспрашивая дальше. Память метнулась к такому же февралю, когда климатическая весна пришла раньше календарной и с крыш нещадно капало, стуча по карнизу, небольшого уютного кафе, куда Артём пригласил её на кофе, а она согласилась под напором Лизы. Он коснулся её руки через стол, она не отдёрнула, но внутри произошло короткое замыкание: его тепло — его холодные пальцы. Алиса вышла в туалет, где её трясло десять минут, и вышла с извинениями про «мигрень». Артём поверил. Как и сегодня. Он согласился на «лёгкие отношения» с чётко оговорёнными Алисой правилами: никаких сюрпризов, никаких публичных демонстраций нежности, секс только по её инициативе, в темноте. В первые полгода она снова начала просыпаться от собственного крика, и вернулись панические атаки, когда после близости Артём хотел её прижать к себе, обнять, почувствовать. «Не сейчас, Алиса» — эта фраза всплывала в её мозгу с той самой холодной отстранённой интонацией. Алиса содрогнулась, вспомнив, как провела утро, сдерживая рвотные позывы от запаха его одеколона на своей подушке, когда Артём впервые остался у неё на ночь. После той ночи в её прикроватной тумбочке появились «лёгонькие транквилизаторы», легальные, по рецепту.

***

Солнце ласково пригревало макушку, а апрельский ветерок трепал её новую «стрижку», превращая ровный срез в маленькие узелки. Алиса не спешила домой, прогуливаясь по парковой аллее после салона. Артём был в командировке, в холодильнике было пусто, за исключением пачки замороженного шпината, покоившегося на дне морозильной камеры, телефон разрядился и не беспокоил навязчивым жужжанием звонков от начальника и сообщений от Лизы — вечер обещал быть если не счастливым, то вполне ровным. И этого было достаточно. Придя домой и расположившись на кровати, Алиса стала выгружать покупки из магазина косметики. Набор был странный: гигиеническая прозрачная помада, три тюбика — в сумку, на работу и домой — её губы всегда оставались такими, как он… как ему нрав… Алиса оборвала эту мысль и «положила в коробку», плотно закрыв воображаемой крышкой. Не думать. За помадой последовала магнезия, заказ из спортивного маркетплейса, — это был один из самых «постыдных» её ритуалов: примерно раз в неделю она высыпала её на поднос и погружала туда руки, как перед заходом на брусья. Артём не знал. За магнезией Алиса вытащила пять тюбиков крема для рук и пробник пенки для ванны, который ей вручили в рамках какой-то рекламной акции в торговом центре. Она повертела в руках тёмно-зелёный неприметный флакончик и прочитала название: «Убаюкивающая». Из груди вырвался нервный смешок. Спрятав магнезию в недрах полки комода с нижним бельём, Алиса устало побрела в ванную, намереваясь испробовать обещанную рекламным буклетом целебную силу пенки и воспользоваться шансом «законно» понежиться в ванной. В другие дни Артём часто стучал ей в дверь, когда она не выходила и спустя сорок минут ежевечерних гигиенических процедур. Набрав воды, она, согласно инструкции, вылила колпачок светло-зелёной эмульсии в ванну. Алиса сделала вдох и спустя несколько секунд осознала, что не дышит, не слышит, не видит, не двигается — не чувствует ничего, словно отделившись от тела. Тот самый запах «чего-то травяного… валерианы?» наполнил лёгкие и проник в мозг, в подсознание, в тело той самой девочки в синем тренировочном костюме. А в ушах эхом отдавался его голос: «Боже… Алиса…» Она вышла из ванной спустя два часа, на негнущихся ногах и с расширенными глазами.

***

— Вот вам направление к офтальмологу и на несколько исследований, в том числе МРТ. У вас нет клаустрофобии? Алиса помотала головой, а в животе уже заныло недоброе предчувствие. — А зачем к офтальмологу, у меня вроде бы не упало зрение… насколько я могу судить. Доктор поднял бровь, но промолчал. После того как Алиса вышла из ванной на негнущихся ногах, она рухнула на кровать на лицом вниз, а утром проснулась с повёрнутой к изголовью головой и сильной болью в шее. Спустя несколько дней боль не прошла, хотя она уже могла сносно поворачивать голову, а не весь корпус к собеседнику. Но Артём настоял, чтобы она пошла к врачу. Он действительно переживал, взглядом почти умоляя её согласиться и настаивая пойти с ней и поддержать, помня о «фобии белых халатов», о которой когда-то солгала Алиса. «Он хороший, он не виноват…» — убеждала себя Алиса, подходя к клинике. «Он заботится обо мне…» — повторяла она, сидя под дверью кабинета с табличкой «невролог» недавно открывшегося медицинского центра. Врач, мужчина лет сорока, с усталыми глазами и быстрыми точными руками попросил её тогда лечь. Кушетка была новой, а вместо шершавой клеёнки — индивидуальная простынка, которую он оторвал от большого рулона с тихим шелестом, и постелил. Его холодные пальцы касались её позвонков. В тот день Алиса сосредоточила взгляд на жалюзи, скрывающих приоткрытое окно. А внутри неё, не в теле, не в памяти, а где-то, где жило её маленькое четырнадцатилетнее «я» что-то натянулось, надорвалось и… расслабилось — можно быть объектом, не имитировать ответные чувства, не говорить. Он выписал ей направление на массаж с профессиональной отстранённостью на лице и холодностью в голосе. Но она не пошла. А через месяц вернулась с жалобой на «мигрени». Потом — на защемление. Потом — на боли в спине, реальные, ощущаемые ею каждое утро. Потом — на травму колена, локтя, боли в рёбрах, пояснице и затылке. Они не говорили ни о чём, кроме симптомов, но в его кабинете она могла «отключиться» на сорок минут, и это выглядело «легальным» состоянием. Даже для Артёма. — После того как всё пройдёте, запишитесь снова, результаты уже будут у меня в компьютере. Алиса взяла бумаги, которые он ей протягивал, чувствуя себя букашкой под микроскопом. Обычно отстранённый доктор, который не поднимал взгляда от карты или монитора, спрашивая о жалобах, пристально наблюдал за Алисой. У самой двери он окликнул её, и Алиса вздрогнула, отпустив дверную ручку. — Алиса Владимировна, есть что-то, что вы хотели бы рассказать… до обследований? Ваши травмы участились, но я думаю, что офтальмолог не найдёт зрительную патологию, из-за которой вы часто врезаетесь в мебель. В противном случае я буду вынужден направить вас к психиатру. Вы понимаете меня? Но Алиса не кивнула и не ответила. Она смотрела невидящим взглядом на кушетку, на кабинет, на фигуру в белом халате, и всё это медленно ускользало от неё, растворяясь в тумане. Как же так она позволила выйти этому из-под контроля. «Кого ты пытаешься обмануть, Алиса?» — спросил её голос из «Фабрики кукол».

***

— Я уже думал, ты там уснула… — Артём подошёл вплотную к Алисе, вышедшей из ванной комнаты, и потянулся к поясу халата. — Поддалась действию своей любимой пенки. Как она там называется… «Успокаивающая»? Не, вспомнил: «Убаюкивающая». Артём шептал ей на ухо, тихо посмеиваясь, продолжая гладить через тонкую шелковую ткань грудь, талию и бёдра. — А у меня сегодня были совсем другие планы… Он распахнул халат и прижал к себе, подхватывая под ягодицы и приникая губами к шее. — Название такое забавное…детское почти. Алиса вздрогнула в его руках, но он лишь сильнее вжал её напряжённое обнажённое тело в себя. — Выключи свет. Артём резко отпрянул, отчего Алиса покачнулась, и он поймал её за локоть. — Снова? Алиса, я не понимаю… у тебя стройная фигура — он обвёл взглядом её тело, не оценивающим, — восхищённым, но по ней прокатилась ледяная волна. — Ни грамма целлюлита, ни складки, но мы занимаемся сексом в полной темноте как… как… два крота в норе! Обжигающе ледяная волна всколыхнулась второй раз и начала медленно покрываться толстой коркой, от кончиков пальцев ног, устремляясь выше и выше. — У меня, итак, колено с прошлого раза ноет, потому что наткнулся на угол тумбочки в темноте. — Он притянул её к себе и обвил руками талию. — Пожалуйста, Алиса… Давай хотя бы одну настольную лампу оставим… дальнюю. Она не будет светить на кровать. Внутри Алисы включился отсчёт секунд: одна, две, три… сорок восемь. Артём не торопил, просто ждал, обнимая холодное тело. — Хорошо, — с трудом выговорила она. Артём широко и открыто улыбнулся и принялся покрывать её тело короткими жалящими поцелуями, но он не знал, что настоящая Алиса уже сидела на карнизе в синем тренировочном костюме, равнодушно наблюдая за тем, что происходит с её оболочкой. А Алиса на кровати уже прокручивала в голове список клиник в соседних городках, где она могла бы найти нового невролога, который не отправит её к психиатру.

***

Бумаги с датами пропущенных обследований и названиями клиник с адресами, и знаками вопроса или галочками напротив летели на паркет. Артём подошёл к окну и, отдёрнув штору, выглянул. Алиса ещё не показалась из арки, значит, у него было время, чтобы всё аккуратно сложить в ящик обратно под стопку шелковых и фланелевых пижам. Он отпросился с работы пораньше, чтобы выиграть время на поиски… Он не знал, чего именно — записок от любовника, счетов, страшных диагнозов, долгов… чего-то, что дало бы ему хоть какое-то, если не определение того, что происходит с его девушкой, то хотя бы направление движения мысли, вектор. Он видел, что она изменилась. То, что раньше воспринималось как «милые особенности» или «странные черты», в ту ночь перешло на новый уровень — непонятный, недостижимый для него. Следующим утром по пути на работу он прокручивал в голове все её реплики, реакции, взгляды… Взгляды, которых не было. Стоя на светофоре в потоке машин, он осознал, что Алиса сама всё время пряталась от него за волосами, накинутыми на лоб, за поворотами спиной, когда он ласкал её, она даже сама попросилась быть сверху, отвернувшись к его ногам. Когда загорелась зелёная стрелка поворота, холодная липкая догадка, будто кракен, цеплялась щупальцами подозрений и утаскивала на дно, где в агонии билась одна-единственная мысль — Алиса была не с ним. В ту ночь с включённой лампой. А, может, и в другие — тоже, в темноте. Он поднял последний листок, выудив его из-под кровати — выписка с приёма невролога, к которому он сам умолял её записаться. Значит, в отличие от офтальмолога, к нему она ходила и, судя по всему, регулярно. Артём набрал номер клиники и записался на приём с «непроходящей головной болью».

***

— … итак вы описали свои жалобы как… — Доктор щёлкнул мышкой, и перед его глазами открылась запись Артёма. — постоянные головные боли, непроходящие длительное время. Постоянные — это регулярные, систематические? Или действительно постоянные, то есть длящиеся без перерыва? Время тянулось, а Артём так и сидел, уставившись на свои ладони. Приём был его единственной зацепкой и надеждой на… У него не было ответа на что. Он думал, что когда он войдёт в кабинет и увидит врача, ответ сам прыгнет ему в руки, Артём всё поймёт, и пазл сложится. Но хрупкие представления рассыпались, стоило ему сесть на стул для пациентов. Сначала он пристально вглядывался в самого доктора, пока тот монотонно стучал по клавиатуре, закрывая предыдущую карту. Тот был старше Артёма, производил впечатление человека, крайне замотанного бюрократией и толпами людей, которые приносили ему свою боль; его взгляд не выражал ничего, а от его фигуры веяло холодом, профессиональной усталостью, а вовсе не эмпатией или хоть какой-то приязнью к человеку напротив. Вряд ли он мог быть во вкусе Алисы — расценив, что доктор ему, как мужчина, не соперник, Артём переключился на обстановку кабинета, пытаясь зацепиться или найти что-то в типовом оформлении. — Э-э-э… систематические. — Как давно они начались? — Около шести лет назад. Доктор оторвал наконец взгляд от монитора и окинул Артёма цепким взглядом. — Что изменилось сейчас? Частота? Интенсивность? Локализация? Артём покачал головой. — Что изменилось? Доктор… изменилось то, что я больше не могу их терпеть! Это сводит меня с ума! Ему хотелось вскочить с места и вмазать кулаком по светло-бежевой оштукатуренной стене за спиной врача, но Артём лишь сжал голову руками, уперев локти в колени. — Изматывающий характер… жизнь с хронической болью… длительное время… Слова врача долетали до него словно через толщу воды или несколько слоёв ваты, а призрачная догадка уже вертелась на кончике языка, но ускользала, не успев оформиться в какую-то логичную связку. — Доктор, вы же лечили мою девушку, Алису Городецкую? Может… может, у меня то же самое? Артём вдруг вскочил и заходил из стороны в сторону по кабинету, забывшись на миг, что он не в своей переговорной на совещании. — То же самое, что? — медленно проговорил врач, не сводя с пациента пристального взгляда. — Ну… что вы ей написали в карте… последствия сложной травмы запястья… хронические боли… — Вы тоже упали с бревна при выполнении опасного переворота? — Н-н-нет… Я… извините. — Артём устало плюхнулся на кушетку. — Если вы пришли поговорить о вашей девушке, то прошу вас завершить приём немедленно. Эта информация не подлежит разглашению. И… вряд ли у вас то же самое. — Добавил он и снова переключился на экран монитора. Артём не двинулся с места, дыша прерывисто, будто закончил бежать марафон, прибыв последним, когда и зрители, и судьи уже разошлись. — Я её парень, — начал Артём, с трудом подбирая слова, в голове была полная каша. — И я… я не понимаю, что происходит. Она отдаляется. И эти направления, ну, что вы выдали… она всё пропустила. И я нашёл список клиник… Она ничего не скажет. А мне… мне нужен хоть какой-то вектор, понимаете? Куда мне думать? Я чувствую себя так, будто пытаюсь собрать пазл, в котором отсутствует девяносто процентов деталей. — Я не могу обсуждать пациентов. Это нарушение закона. Покиньте, пожалуйста, кабинет. В небольшом помещении повисла тяжёлая тишина, она словно огромная глыба придавила сверху, неумолимо наползая на двух мужчин, сидящих друг напротив друга. — Я не про диагноз… Я про… куда мне идти? К какому специалисту? К травматологу с этой её травмой запястья после спортивной школы? К экстрасенсу? Я просто не знаю, что это за болезнь, при которой человек физически со мной, а психологически — нет… Может… к психиатру? — растерянно пробормотал Артём, глядя перед собой. Доктор медленно перевёл взгляд в окно на тонкие прямые линии жалюзи. Наконец, он снял очки и бросил их на стол — от этого звука Артём вздрогнул — сжал переносицу и опустил голову. Напряжение вокруг его фигуры буквально двигалось волнами. — Вы спрашиваете не как пациент. Поэтому я отвечу не как врач. Вы упомянули спортивную школу? — Да… интернатного типа, по гимнастике, — оживился Артём. — Я вижу в карте частые обращения с травмами, вид которых не соответствует озвученной причине. Симптомы диссоциативного спектра. И интерес к определённого рода… медицинским процедурам. — Голос его звучал сухо и технично, будто он говорил не о живом человеке, а о сложном агрегате. — Что это значит? — Артём сник, осознавая вдруг, что клубок, который он хотел распутать в этом кабинете, лишь запутался ещё больше. — Это значит, что ваша девушка, возможно, ищет в кабинете врача не лечение, а состояние. Состояние, в котором она научилась выживать. И оно для неё ценнее, чем любое возможное благополучие с вами. — Это… это про что? — Призрачный клубок запутался окончательно. Доктор повернул голову и посмотрел на Артёма. В его взгляде не было сочувствия, одна только усталая ясность. Артём похолодел при мысли, что сейчас он услышит правду, истину, которую так долго искал, но выдержит ли он её? — Вы никогда не сможете конкурировать с её болью. Потому что боль — это её дом, который как бы заперт изнутри. А вы — чужой на этой территории. И каждый ваш шаг навстречу будет для неё вторжением. Моя рекомендация… — он сделал паузу, подбирая слова. — Моя рекомендация — остановиться. Прекратить попытки её «понять» или «спасти». Вы не специалист по таким… домам. Доктор отвернулся, а Артёму теперь словно не хватало воздуха: перед глазами плыло, висок прострелило невыдуманной болью. — Я думал… надеялся услышать о чём-то вроде… вегетососудистой дистонии… А не приговор своим отношениям. — Такого диагноза нет. Это свалка для любых случаев, не рассмотренных в медицинском справочнике. Завершите приём. Поднявшись на ноги, Артём почувствовал, что едва может их переставлять. Опираясь то на стену, то на шкафчик, он дошёл до двери и вышел в коридор не оборачиваясь. В мозгу настойчиво билась одна фраза доктора: у его девушки есть «дом», в котором ему нет места. И этот дом — не другая любовь, а боль. Правда оказалась не такой, как он думал. Нет любовника, нет страшного диагноза, нет измены. Есть только пустота, в которой живёт его любимая женщина, и табличка «Посторонним вход воспрещён». «Вы никогда не сможете конкурировать с её болью». Он думал, что конкурирует с другими мужчинами. А оказалось — с призраками двадцатилетней давности, с системой, которая сломала Алису задолго до их встречи. И он проиграл. Даже не начав игры. Не помня себя, Артём добрался на такси до своего холостяцкого жилища и провёл ночь с «Джеком Дэниэлсом».

***

Следующий вечер встретил Артёма проливным дождём, болезненно отстукивающим по мозгу и карнизу, и невыдуманной головной болью. Весь вчерашний день промелькнул перед глазами кадрами артхаусного кино, где он главный герой. Реальность, от которой он скрылся на несколько часов, навалилась снова — привычно, безнадёжно. Мысли забурлили по второму кругу, закручиваясь в чудовищный водоворот, который он пытался становить со стариной Джеком. Остановиться… Он хотел, чтобы доктор дал ему чёткий ответ: да или нет, уйти или остаться, спасать или равнодушно смотреть… Но доктор лишь обвёл несколько территорий на карте души Алисы Городецкой красным маркером, а пройти маршрут и прибыть к пункту назначения предстояло ему одному. Артём подошёл к открытому окну и захлопнул его с такой яростью, что пластиковая ручка осталась у него в ладони. Дождь больше не стучал назойливо в висок. Уйти — поставить точку. Закрыть дверь. Получить право сказать: «Я пытался, но она не смогла». Чистая совесть. История, которую можно рассказать друзьям: «Мы расстались, потому что у неё проблемы, она не захотела их решать». Можно выйти из этой квартиры, пропахшей пенкой «Убаюкивающая», почти невиновным. Остаться — и согласиться на вечную войну без единого шанса в ней победить. Артём вернулся к дивану, обессиленно плюхнувшись на него. О чём тут же пожалел, хватаясь за голову. Остаться — значит расписаться в том, что он, Артём, никогда не будет главным для неё, не вытеснит… что-то или кого-то из её головы. Никогда не сможет включить свет. Никогда не услышит «да» без чёткого беспощадного знания — она считает секунды до того, как всё закончится. Слышать её «хорошо», произнесённое с таким усилием, будто она соглашается на ампутацию. И знать: каждый поцелуй — это то, что она просто пытается выдержать. Он вытянулся на диване и упёрся взглядом в потолок, а руки сами собой сжались в кулаки. Он не сможет быть свидетелем её ежедневной катастрофы. Это сведёт его с ума, пока они уже вдвоём не утонут однажды в «Убаюкивающей» пенке. Жизнь без права на обиду, без надежды на признание, без иллюзий, что «всё наладится». Затуманенное похмельем сознание нарисовало перед ним фигуру вчерашнего доктора — равнодушное лицо, отстранённый тон. «Вы не сможете ей помочь. Ни завтра, ни через десять лет. Никогда». Доктор исчез, растворившись в пылинках, танцующих в аскетично обставленной гостиной. — Что бы или кто бы это ни был, Алиса, кто сломал тебя… Блядская школа! Блядские медали! Ёбаная система! — он всё-таки вдарил кулаком о стену, отчего кисть окрасилась кровью, а костяшки заныли. — Что мне делать с этим, Алиса?! Что выбрать? Ад, медленный, безнадёжный и добровольный? Или нормальную жизнь с сексом при свете, женщиной, которая бы смотрела на меня, а не сквозь, но без тебя? Он сполз на пол и бессильно привалился к ножке стола.

***

«Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети» — в очередной раз сообщил ей механический женский голос. Они договорились встретиться сегодня утром и покататься на теплоходе по Москве-реке, но Артём не подтвердил встречу вчера, а утром его телефон и вовсе был выключен. Алиса медленно сползла по большому окну и прислонилась головой к холодному стеклу, по которому с обратной стороны бежали, словно слёзы, дождевые струйки. Девочка в синем тренировочном костюме, задыхающаяся после слова «инфаркт» у холодных перил спортивной школы-интерната, снова подняла голову из четырнадцатого февраля двадцатилетней давности. Запертая дверь, и она снова та, которой сказали «не сейчас» и ушли навсегда. Девочка, которая холодно-отстранённым тоном сообщала ей, что её нельзя любить, что она — бракована, что единственный, кто её «выбрал» и «нёс на руках», был мёртв уже тогда, когда выбирал. И оставил её в этом мире одну. Взгляд Алисы скользнул по комоду, где среди сорочек и пижам пряталась спортивная порошковая магнезия и много флаконов «Убаюкивающей» пенки. Отлепившись от окна, не в силах встать на ноги, Алиса, с трудом переставляя колени, поползла в сторону комода под пристальным взглядом девочки с карниза. Когда в замке послышался лязг ключа, Алиса замерла посреди комнаты, стоя на четвереньках. — Прости, Лис, сроки горели, — крикнул Артём из прихожей, вешая плащ на вешалку. — Мы немного налажали с этим проектом… пришлось повозиться. А потом отметили с коллегами, а попросту напились как свиньи. Он сразу прошёл в спальню, и светлую комнату наполнил запах перегара. Алиса не поморщилась, не отвела от него взгляда, а впервые за долгое время посмотрела в глаза живому человеку.