Твой голос

--- Я не знал. Все эти годы я не знал. В нашем мире было принято молчать об этом. Презентация — личное, интимное, почти запретное. Кто-то проходил её рано, в подростковом возрасте, и тогда все видели — по запаху, по поведению, по тому, как менялось тело. Но были и те, у кого это случалось поздно. Очень поздно. Когда уже не ждёшь, когда привык считать себя просто человеком, без вторичных половых признаков, без этой древней, звериной иерархии. Я был таким. Двадцать три года. Бета, как я думал. Ничем не пахну, никого не привлекаю, никому не принадлежу. Свободный. Сам по себе. Я ошибался. --- Это случилось через три дня после того концерта. Мы сидели в его комнате. Феликс листал ленту, я лежал у него на коленях, прикрыв глаза. Обычный вечер. Тишина. Только звук его дыхания и редкие смешки над мемасами. А потом он потянулся за телефоном, упавшим на пол, и я почувствовал запах. Он был сладким. Тягучим. Густым, как сироп, который льётся медленно, обволакивая всё вокруг. Персики. Спелые, сочные, надломленные, из которых течёт сок по подбородку, по пальцам, по груди. Летний сад в самый зной, когда фрукты перезревают и падают на землю, лопаясь от тяжести. Я сел резко, толкнув его. — Что за… Феликс смотрел на меня удивлённо. — Хён? Ты чего? Я не мог ответить. Потому что в следующую секунду меня накрыло новой волной. Но теперь это был не его запах. Это был мой. Шоколад. Горячий, жидкий, с карамелью, которая тянется нитями, когда разламываешь конфету. Сладкий, приторный, почти — но в этой приторности было что-то тёмное, глубокое, взрослое. Не молочный шоколад для детей. Горький, с ноткой соли, с карамельной прослойкой, которая тает на языке. Я замер. — Феликс, — выдохнул я. — Ты… ты чувствуешь? Он смотрел на меня во все глаза. Ноздри его раздувались — он вдыхал, пил этот запах, и в его зрачках разрасталась тьма. — Да, — ответил он хрипло. — Господи, да. — Что это? — Ты не знаешь? Я мотнул головой. В горле пересохло, сердце колотилось где-то в ушах, и одновременно с этим внутри зарождалось что-то новое. Что-то, чего я никогда не чувствовал. Тяга. Не просто желание — выше, глубже, первобытнее. Животное, дикое, неконтролируемое притяжение. Меня тянуло к нему так, что свело живот. Буквально — спазм, резкий, болезненный, от которого я согнулся пополам. — Хён! — Феликс схватил меня за плечи. — Хёнджун, смотри на меня. Я поднял глаза. Его запах ударил в лицо с новой силой. Персики. Спелые. Мокрые. Его. — Ты омега, — сказал он тихо. — Твоя презентация. Она случилась. Сейчас. Я зажмурился. Омега. Это слово звучало как приговор. Как клеймо. Как что-то, от чего я бежал всю жизнь, сам не зная. Омеги были слабыми. Подчинёнными. Теми, кто пахнет сладко и привлекает альф, теряя голову, теряя себя, теряя всё. — Нет, — выдохнул я. — Не может быть. — Может, — Феликс гладил меня по спине, и от этих прикосновений тяга становилась только сильнее. — Ты пахнешь шоколадом, хён. Конфетами с карамелью. Самый сладкий запах, который я… Он замолчал. Я открыл глаза. Феликс смотрел на меня. Но это был не мой Феликс. Не тот, кто гладил меня по голове и кормил пончиками. Это была альфа. Чистая, первобытная, голодная альфа, которая слышит запах течки и сходит с ума. — Ты альфа, — прошептал я. — Да. — Ты всегда был альфой? — Да. — И не говорил? — Ты не спрашивал. И ты не пах. Я думал, ты бета. Мы все думали. Я застонал — от боли, от желания, от этого проклятого спазма в животе, который выкручивал внутренности. — Что со мной? — Течка, — ответил он просто. — Первая. Самая тяжёлая. Организм просыпается, требует… — Чего требует? Он посмотрел мне прямо в глаза. — Меня. --- Я не выдержал. Бросился на него, вжал в кровать, зарылся лицом в шею, вдыхая этот персиковый рай. Руки рвали одежду — его, мою, без разницы. Хотелось кожи. Хотелось тепла. Хотелось, чтобы он вошёл в меня и прекратил эту муку. — Тише, — Феликс остановил меня. Руки легли на плечи, прижали к кровати. — Тише, хён. Не так быстро. — Феликс… — Тш-ш. Он навис надо мной. Волосы упали на лицо, щекоча щёки. В глазах — тьма и контроль. Альфа контролирует себя. Альфа не даст омеге разорвать себя в первом приступе. — Ты красивая, — сказал он тихо. — Знаешь? Самая красивая омега, которую я видел. Я хотел огрызнуться, сказать, что я не «красивая», что я мужчина, что это всё чушь. Но вместо этого из горла вырвался стон. Потому что его рука легла мне на живот. Погладила. Надавила. — Здесь болит? — Да. — Потому что тело хочет. Ты хочешь, чтобы я был внутри. — Феликс… — Я буду, — пообещал он. — Но сначала я хочу посмотреть на тебя. Он раздел меня. Медленно. Не торопясь. Как будто мы никуда не спешили, как будто у нас была вечность, а не эта бешеная, сводящая с ума течка. Рубашка полетела в угол. Джинсы спустились по ногам. Трусы — последнее, что отделяло меня от него — задержались на бёдрах. — Красиво, — выдохнул он, глядя на моё тело. — Грудь, плечи, живот. Ты даже не представляешь, как я хочу тебя. Его пальцы коснулись соска. Сжали. Потянули. Я выгнулся, застонав. — Чувствительно? — Да… — Хорошо. Он наклонился и взял сосок в рот. Горячий, влажный, с языком, который выписывал круги. Я вцепился в его волосы, прижимая ближе, не давая отстраниться. — Ещё… Он усмехнулся, отрываясь. — Терпение, хён. Мы только начали. --- Его руки исследовали моё тело. Каждый сантиметр. Каждую родинку. Каждый изгиб. Он гладил, мял, щипал — то нежно, то грубо, доводя до грани, за которой начинался крик. — Ты такой мягкий, — шептал он. — Такой податливый. Омега проснулась, да? Хочет, чтобы её трахали? — Феликс… — Что? Правда глаза режет? Ты всегда был таким сильным, таким независимым. А сейчас лежишь подо мной и течёшь. Знаешь, как пахнет твоя смазка? Шоколадом. Самым сладким шоколадом. Я застонал, закусывая губу. Его пальцы скользнули ниже. К животу. К паху. К тому месту, где всё горело и пульсировало. — Мокрый, — констатировал он. — Весь мокрый. Для меня. — Только для тебя, — выдохнул я. — Хороший омега. Он вошёл пальцем. Одним. Медленно. Смакуя, как я выгибаюсь, как сжимаюсь вокруг него, как кричу без звука. — Тесно, — сказал он. — Ты такой тесный. Как я туда войду? — Сможешь, — выдохнул я. — Ты всё сможешь. Второй палец. Растяжка. Медленная, мучительная, прекрасная. — Ещё, — просил я. — Ещё, пожалуйста. — Попроси красиво. — Феликс, — я смотрел ему в глаза. — Пожалуйста. Я хочу тебя. Весь. Сейчас. Прямо сейчас. Он улыбнулся. Той самой улыбкой — хищной, довольной, альфа-улыбкой. — Умница. --- Когда он вошёл, мир взорвался. Не боль — хотя боль была, острая, рвущая. Не наслаждение — хотя оно накрыло с головой. Это было что-то третье. Слияние. Когда два запаха смешиваются в один — шоколад и персики, карамель и сок. Когда два тела становятся одним целым. — Хёнджун, — выдохнул он мне в губы. — Ты чувствуешь? — Да, — прошептал я. — Всё. — Это узел, — он показал глазами вниз. — У альф так бывает. Мы замыкаем связь. Чтобы омега не убежала. Я посмотрел. Там, где мы соединялись, его член разбух, расширился, удерживая меня на месте. Древний механизм, доставшийся от звериных предков. — Больно? — спросил он. — Нет, — ответил я честно. — Странно. Полно. Он поцеловал меня. Нежно, впервые за эту ночь нежно. — Теперь ты мой, — сказал он. — По-настоящему. Навсегда. — Я и так был твоим. — Теперь знаешь почему. Я закрыл глаза и позволил себе раствориться. В его запахе. В его тепле. В этой странной, древней, звериной связи, которая сковала нас крепче любых обещаний. --- Утром я проснулся первым. Феликс спал рядом, разметавшись по подушке, волосы закрывали лицо, губы чуть приоткрыты. В комнате пахло нами — шоколадом и персиками, смешанными в один, неповторимый аромат. Я осторожно коснулся его плеча. Он открыл глаза. Улыбнулся сонно. — Хён. — Феликс. — Как ты? Я прислушался к себе. Тело ныло — приятно, по-хорошему. Внутри было тепло и пусто — но пустота эта была не страшной. Она ждала, чтобы её снова наполнили. — Странно, — ответил я честно. — Но хорошо. Он потянулся ко мне, поцеловал в ключицу. — Ты пахнешь шоколадом, — сказал он. — Моим любимым. — А ты — персиками. Моими любимыми. Он засмеялся, прижимаясь ближе. — Мы теперь всегда так будем пахнуть? Для друг друга? — Наверное. Я не знаю. Я никогда не был омегой. — А я никогда не был альфой с омегой, — он поднял на меня глаза. — Страшно? Я подумал. — Нет, — ответил я. — С тобой не страшно. Он улыбнулся светло, по-утреннему, и эта улыбка стёрла все страхи, все сомнения, все «а что теперь будет». — Я люблю тебя, — сказал он. — Омега ты, бета или альфа — мне всё равно. — Я знаю, — я поцеловал его в лоб. — Я тоже тебя люблю. Мы лежали в кровати, обнявшись, и слушали, как за окном просыпается город. Новый день. Новая жизнь. Новые грани --- Я думал, что знаю о себе всё. Я знал, что схожу с ума от голоса Феликса. Я знал, что могу тонуть в его руках часами. Я знал, что его запах — персики, спелые, сочные — способен свалить меня с ног за секунду. Я думал, это предел. Я ошибался. --- Всё началось через неделю после моей презентации. Мы уже привыкли к новому состоянию. К тому, что я пахну шоколадом, а он — персиками. К тому, что моё тело требует его каждую ночь, а его — отвечает. К тому, что мы стали не просто парой, а чем-то большим — связанными на уровне, который невозможно объяснить словами. Но в ту ночь случилось то, что перевернуло всё. Феликс был сверху. Он двигался медленно, глубоко, идеально — как всегда. Его руки гладили мою грудь, живот, бёдра. Его губы шептали что-то нежное, ласковое, от чего внутри всё таяло. А потом он остановился. Поднялся на колени, вышел из меня, и я застонал от потери. Но он не ушёл далеко. Просто сел на пятки, глядя на меня сверху вниз. — Хён, — сказал он. — Можно попробовать кое-что? — Всё что угодно, — выдохнул я. Он улыбнулся. И потянулся к ящику тумбочки. То, что он достал, заставило моё сердце пропустить удар. Шёлковый шарф. Длинный, тёмно-синий, с мягким блеском. — Ты доверяешь мне? — спросил он. — Да. — Тогда не двигайся. Он связал мне руки. Не больно, не туго — просто зафиксировал запястья над головой, примотав к изголовью кровати. Шёлк скользил по коже, прохладный, гладкий, контрастирующий с жаром тела. Я дёрнулся — проверить. Руки не слушались. — Не надо, — сказал Феликс тихо. — Не дёргайся. Просто лежи. И начал смотреть. Просто смотреть. На меня. На моё тело. На то, как я дышу, как напрягаются мышцы, как пульсирует член, оставленный без внимания. — Красиво, — сказал он. — Ты не представляешь, как красиво ты выглядишь связанным. И в этот момент что-то щёлкнуло. Внутри меня. Не страх. Не стыд. Не желание освободиться. Что-то другое. Тёмное. Горячее. Порочное. Мне понравилось. --- Феликс заметил это сразу. По тому, как расширились мои зрачки. По тому, как участилось дыхание. По тому, как член дёрнулся, хотя он даже не касался меня. — О, — выдохнул он с улыбкой. — Кажется, я нашёл кое-что новое. — Что? — спросил я хрипло. — Тебе нравится, — он провёл пальцем по моей груди, от ключицы до соска. — Быть связанным. Быть беспомощным. Быть в моей власти. Я хотел возразить. Хотел сказать, что это не так, что я просто позволяю, что это всё течка, гормоны, презентация. Но вместо этого из горла вырвался стон. Потому что он был прав. Мне нравилось. --- Дальше было как в тумане. Феликс исследовал моё тело с новой, пугающей тщательностью. Он знал, что я люблю его голос — и говорил. Шептал мне в ухо грязные, сладкие, ласковые слова, пока я лежал связанный и не мог даже закрыть уши. — Ты такой красивый, хён. Такой податливый. Лежишь и ждёшь, когда я тебя возьму. Знаешь, как это заводит? — Феликс… — Молчи, — он прижал палец к моим губам. — Сегодня говоришь только я. Я замолчал. Он знал, что я люблю его руки — и трогал. Медленно, мучительно медленно. Гладил, щипал, сжимал — то нежно, то грубо, доводя до грани, за которой начиналось безумие. — Здесь? — спрашивал он, касаясь соска. — Или здесь? — пальцы скользили по животу. — А может, здесь? Он обхватил мой член. Сжал. Провёл большим пальцем по головке, собирая смазку. — Уже мокрый, — усмехнулся он. — И я даже не вошёл. — Пожалуйста, — выдохнул я. — Что «пожалуйста»? — Возьми меня. — Не сегодня. Я застонал от отчаяния. Он наклонился, лизнул головку — быстро, дразняще. Отстранился. — Сегодня ты просто будешь лежать и принимать. Всё, что я дам. Сколько я дам. Как я дам. — Это пытка. — Это удовольствие, — поправил он. — Просто ты ещё не понял. --- Он взял новый шарф — красный, шёлковый, мягкий — и завязал мне глаза. Мир исчез. Остались только звуки. Его дыхание. Шорох простыней. Позвякивание колец о дерево кровати. Мой собственный пульс, отдающийся в висках. И прикосновения. Они стали острее в сто раз. Каждое касание — взрыв. Каждое движение — откровение. Он гладил меня перьями. Настоящими, мягкими, которые щекотали кожу, доводя до исступления. Потом — льдом. Маленьким кубиком, который таял на груди, на животе, на внутренней стороне бёдер. Я кричал. Срывал голос. Дёргался в путах, пытаясь то ли убежать, то ли прижаться ближе. — Тш-ш, — шептал Феликс. — Терпи. Ты справишься. — Не могу… — Можешь. Ты сильный. Ты мой сильный омега. Слово «омега» в его устах звучало как комплимент. Как признание. Как обещание. --- Когда он наконец вошёл, я уже был на грани. Мокрый, текущий, готовый взорваться от любого прикосновения. Он двигался медленно, глубоко, идеально — и я чувствовал каждое движение в сто раз острее, потому что не видел, не мог предугадать, не знал, что будет дальше. — Кончай, — приказал он. — Сейчас. Я кончил. Криком, судорогой, взрывом, от которого потемнело в глазах — хотя они и так были закрыты повязкой. А он продолжал двигаться. Сквозь мои конвульсии, сквозь спазмы, сквозь крики. — Ещё раз, — сказал он. — Ты можешь ещё раз. — Не… — Можешь. И я кончил снова. --- Утром я проснулся развязанный, укрытый одеялом, с Феликсом в обнимку. Тело ныло сладко, приятно, по-хорошему. В голове было пусто и легко. — Очнулся? — спросил он сонно. — Ага. — Как ты? Я подумал. — Кажется, у меня новый фетиш. Он засмеялся, прижимаясь ближе. — Я заметил. — И что теперь? — Теперь будем это использовать. — Как? — Как захочешь, — он поцеловал меня в плечо. — Ты мой. Я твой. Мы можем всё. Я закрыл глаза и улыбнулся. Всё так. Мы можем всё. --- Следующие недели стали открытием. Я узнал, что мне нравится не только быть связанным, но и смотреть, как связывают его. Как его маленькие запястья обхватывает шёлк, как он выгибается подо мной, беспомощный и прекрасный. Я узнал, что запах персиков становится невыносимо сладким, когда он возбуждён, и я могу пить его часами, зарывшись лицом в шею. Я узнал, что голос — его голос — может быть не только нежным, но и властным. Командным. Приказывающим. И от этого приказа подкашиваются колени. — На колени, — говорит он, и я падаю. Потому что не могу иначе. — Смотри на меня, — говорит он, и я смотрю. Потому что его глаза — единственное, что я хочу видеть. — Кончи для меня, — говорит он, и я кончаю. Потому что его голос — мой персональный спусковой крючок. Мы пробовали всё. Шёлк и кожу. Лёд и воск. Свет и темноту. Нежность и грубость. Каждый раз открывая друг в друге что-то новое. — Тебе нравится, когда я кусаю? — спросил он однажды, глядя, как я разглядываю свежий след на своём плече. — Да. — А когда я оставляю засосы? — Особенно. — А когда я… — Всё, — перебил я. — Мне нравится всё, что ты делаешь. Потому что это делаешь ты. Он улыбнулся — светло, чисто, совсем не по-альфячьи. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответил я. — Я тоже. --- Ночью, лёжа в темноте, я думал о том, как странно устроена жизнь. Год назад я даже не знал, что такое акустикофилия. Полгода назад я боялся признаться себе в любви. Месяц назад я обнаружил, что я омега. А сейчас… Сейчас я лежу в кровати человека, который знает моё тело лучше меня самого. Который может довести меня до оргазма одним шёпотом. Который связывает меня шёлком и смотрит, как я ломаюсь от наслаждения. И мне это нравится. Всё это. Каждая минута. Каждая секунда. Каждый новый фетиш, который мы открываем вместе. Потому что это не просто секс. Не просто зависимость. Не просто игра. Это любовь. Самая тёмная, самая светлая, самая безумная любовь на свете. И я хочу тонуть в ней вечно. Я думал, что прошёл все круги зависимости. Голос — принял. Руки — обожествил. Запах — им пропитался. Связывание — распробовал. Я был уверен, что знаю о Феликсе всё, что можно знать. Что моя одержимость достигла предела, за которым только пустота. Я ошибался. Потому что однажды утром я посмотрел на его губы — и пропал. --- Это случилось обычным днём. Мы сидели на кухне, Феликс пил кофе, листая ленту в телефоне. На нём была моя футболка — слишком большая, сползающая с одного плеча. Волосы растрёпаны после сна, в них запуталась утренняя лень. На губах — блеск. Простой, прозрачный, влажный. Я смотрел, как он подносит кружку к губам. Как край керамики касается нижней губы, чуть прижимая её. Как блеск остаётся на ободке — маленький, влажный след. Как губы смыкаются, размыкаются, двигаются, когда он говорит что-то Чонину через комнату. — Хёнджун? — позвал он, заметив мой взгляд. — Ты чего? Я не мог ответить. Потому что в эту секунду в моём мозгу что-то замкнуло. Губы. Его губы. Маленькие, пухлые, с чёткой линией верхней, с ямочкой по центру, которую я целовал тысячу раз. Нижняя чуть полнее верхней — идеальная для того, чтобы её кусать, тянуть, сосать. И блеск. Этот проклятый блеск, который делал их влажными, припухшими, безумно соблазнительными. — Хён? — повторил он, вставая. — Ты бледный какой-то. Он подошёл. Наклонился. Коснулся ладонью моего лба — проверяя температуру. И его губы оказались в десяти сантиметрах от моих. Я замер. Запах персиков ударил в ноздри. Блеск переливался на свету. Губы чуть приоткрылись, когда он спросил: — Тепла нет… Что с тобой? Я протянул руку. Коснулся его подбородка. Большим пальцем провёл по нижней губе — медленно, смакуя. Блеск скользил под пальцем. Влажный, мягкий, тёплый. Феликс замер. — Хенджин? — Твои губы, — выдохнул я. — Что с ними? — Хочу их. И я поцеловал. --- Это был не обычный поцелуй. Это было пожирание. Я впился в его губы так, будто не целовал никогда в жизни. Слизывал блеск — жадно, голодно, не в силах остановиться. Кусал нижнюю губу, тянул, отпускал, снова вбирал в рот. Языком проводил по линии, по ямочке, по уголкам — собирая остатки этой сладкой, проклятой, сводящей с ума влаги. Феликс мычал мне в рот, вцепившись в плечи, пытаясь то ли отстраниться, то ли прижаться ближе. — Хён… хён, подожди… что с тобой? Я оторвался на секунду. Посмотрел на его губы. Размазанный блеск. Припухлость. Красные, влажные, идеальные. — Ещё, — сказал я. — Дай мне ещё. И снова поцеловал. --- Это стало зависимостью. Самой странной, самой безумной из всех. Я не мог смотреть на его губы без того, чтобы не захотеть их трогать, лизать, кусать, целовать. В любую минуту. В любом месте. Мы могли идти по коридору — я останавливал его и вжимал в стену, просто чтобы провести языком по нижней губе. Сидеть в студии звукозаписи — я придвигался ближе и касался губами его рта, пока остальные отвлеклись на сведение. Лежать ночью в кровати — я не мог уснуть, потому что чувствовал запах блеска и сходил с ума. — Хён, — смеялся Феликс. — Ты как наркоман. — Я наркоман, — соглашался я, снова втягивая его нижнюю губу в рот. — Твой наркоман. — Но почему именно губы? — спросил он однажды, когда я в очередной раз оторвался от него, тяжело дыша. — Я не понимаю. Что в них такого? Я посмотрел на него. На эти губы. Пухлые, розовые, с капелькой блеска в уголке. — Ты не видишь? — спросил я хрипло. — Что? — Они как бантик. Идеальный, маленький, пухлый бантик. И блеск… — я провёл пальцем по нижней губе, собирая влагу. — Этот блеск делает их такими… съедобными. Я смотрю и хочу только одно: лизать их бесконечно. Феликс моргнул. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Он засмеялся. Но в глазах заплясали те самые огоньки — хищные, довольные, альфа-огоньки. — Значит, тебе нравится блеск? — Да. — А если я буду носить его каждый день? — Я сойду с ума. — А если яркий? Красный, розовый, с блёстками? Я застонал, утыкаясь лбом в его плечо. — Ты меня убьёшь. — Я буду, — прошептал он мне в ухо. — Буду носить самый сладкий блеск. Самый липкий. Самый блестящий. И смотреть, как ты сходишь с ума. --- Он сдержал слово. Следующим утром Феликс вышел к завтраку с губами, на которые был нанесён слой персикового блеска. Густого, мерцающего, пахнущего так, что у меня подкосились ноги. Я уронил тост. — Феликс. — М? — Ты специально. — Конечно специально, — он улыбнулся, облизывая губы. — Хочешь попробовать? Я подошёл. Взял его лицо в ладони. И целовал, целовал, целовал, пока блеск не размазался по нашим лицам, по подбородкам, по щекам. — Ещё, — выдыхал я. — Дай мне ещё. — Весь твой, — шептал он в ответ. --- Со временем это не прошло. Не стало легче. Не стало привычнее. Каждый раз, когда я видел его губы, покрытые блеском, в моём мозгу замыкало. Выключались все мысли, кроме одной: хочу. Хочу лизать. Хочу целовать. Хочу пробовать на вкус. Я мог целовать его часами. Просто сидеть и целовать. Без языка, без рук, без секса — только губы. Слизывать блеск, наблюдать, как он появляется снова (Феликс носил его в кармане и обновлял каждые полчаса — специально для меня), и снова набрасываться. — Ты как вампир, — смеялся он. — Только пьёшь не кровь, а блеск. — Я пью тебя, — поправлял я. — Твои губы — это ты. --- Однажды ночью я проснулся от того, что не могу дышать. Феликс спал рядом, разметавшись по подушке, губы чуть приоткрыты. Блеск стёрся за ночь, но они всё равно были такими… манящими. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри закипает это безумное, неконтролируемое желание. Осторожно, чтобы не разбудить, я наклонился. Коснулся губами его губ. Мягкие. Тёплые. Сухие — без блеска, но всё равно сладкие. Просто он. Я целовал его во сне. Медленно, нежно, смакуя каждое мгновение. Проводил языком по линии, по ямочке, по уголкам. Втягивал нижнюю губу, посасывал, отпускал. Феликс вздохнул во сне, потянулся ко мне, обнял за шею, даже не просыпаясь. И ответил. Во сне он целовал меня так же, как я его — слепо, инстинктивно, идеально. Мы целовались в темноте, не просыпаясь. Два сомнамбулы, связанные чем-то большим, чем любовь. Утром он спросил: — Мне приснилось, что мы целовались всю ночь? — Не приснилось, — ответил я. Он улыбнулся. Потянулся к тумбочке, достал новый блеск — вишнёвый, блестящий, ароматный — и нанёс на губы. — Тогда продолжай, — сказал он. — Я не против. Я не заставил просить дважды. --- Теперь это часть нас. Его губы в блеске. Моя одержимость. Наши бесконечные поцелуи, от которых опухают губы, пересыхает горло и кружится голова. Чонин закатывает глаза, когда видит нас в очередной раз слипшимися. Джисон шутит, что у нас «ротовая зависимость». Чанбин просто вздыхает и отворачивается. Нам всё равно. Потому что когда я целую его губы — эти мягкие, сладкие, блестящие губы — мир исчезает. Остаёмся только мы. И блеск, который я слизываю снова и снова. И не могу остановиться. Вечер опустился на город тихо, как снег. За окном горели огни Сеула — миллионы светлячков, рассыпанных по тёмному бархату ночи. В комнате было тепло, пахло шоколадом и персиками — нашим запахом, смешавшимся до неразличимости. Мы танцевали. Не для кого-то, не под музыку — просто так. Феликс стоял впереди, я — сзади, обхватив его за талию, прижимая к себе. Мои руки лежали на его бёдрах — этих узких, изящных бёдрах, которые сводили меня с ума с первой минуты. Он водил руками по воздуху, рисовал невидимые узоры, покачивался в такт музыке, которая звучала только у него в голове. Я лишь следовал за ним, направлял, поддерживал. Перед нами было большое зеркало. Я смотрел в него и видел нас. Две фигуры, сплетённые в одно целое. Его светлые волосы, рассыпанные по плечам, мои руки, сжимающие его бёдра. Его губы, блестящие в отражении, мои глаза, не отрывающиеся от его лица. Мы были красивы. Но в какой-то момент я перестал видеть нас. Я увидел кое-что другое. — О чём ты думаешь? — спросил Феликс тихо, чувствуя, как изменилось моё дыхание. Я не ответил сразу. Просто продолжал смотреть в зеркало, но видел уже не нас. Я видел её. Маленькая девочка. Лет пяти, не больше. Длинные волосы — светлые, как у Феликса, с моей тёмной волной у корней. Они падали на плечи, на спину, обрамляли тонкое личико с нашими чертами — мои скулы, его нос, мои глаза… Но глаза были другие. Тёплые. Карие, с золотистыми искорками. Не мои карие, не его — третьи. Новые. Наши. Она стояла в этой же комнате, у этого же зеркала, и улыбалась нам. В руках — старая кукла, которую Феликс привёз из Австралии. На губах — его улыбка, моя ямочка на подбородке. — Хёнджун? — голос Феликса выдернул меня из видения. — Ты плачешь? Я моргнул. Щёки были мокрыми. Я не заметил, когда слёзы потекли. — Нет, — ответил я хрипло. — То есть да. То есть… Я замолчал. Феликс развернулся в моих руках. Теперь мы стояли лицом к лицу, его ладони легли мне на грудь, глаза встретились с моими. — Что случилось? — спросил он мягко. — Что ты увидел? — Девочку, — выдохнул я. Он моргнул. — Какую девочку? — Нашу. Воздух застыл. Феликс смотрел на меня не дыша. В его глазах что-то дрогнуло, вспыхнуло, разлилось теплом. — Что значит «нашу»? — Я не знаю, — я провёл рукой по его щеке, заправил прядь за ухо. — Просто увидел. В зеркале. Стояла маленькая девочка, с длинными волосами, как у тебя. И глазами… тёплыми такими. Карими, но с золотом. Не как у нас. Своими. Феликс прикусил губу — нижнюю, пухлую, с остатками блеска. — Красивая? — спросил он шёпотом. — Очень. — На кого похожа? — На тебя. На меня. На нас обоих. Он выдохнул. Дрожаще, прерывисто. — Хёнджун… — Я знаю, — перебил я. — Знаю, что это невозможно. Знаю, что мы двое парней, что у нас не может быть детей обычным путём. Знаю, что это глупость, фантазия, бред. — Я не это хотел сказать, — он прижался лбом к моему лбу. — Я хотел сказать… ты правда хочешь детей? Со мной? Я закрыл глаза. Внутри, где-то глубоко, разливалось то самое тепло, которое я чувствовал, глядя на ту девочку в зеркале. — Да, — ответил я. — С тобой. Только с тобой. Мы танцевали дальше. Но теперь это был другой танец. Не просто близость — обещание. Не просто нежность — план. Я держал его за бёдра и мягко направлял, покачиваясь в ритме, который задавали наши сердца. Феликс откинул голову мне на плечо, закрыл глаза, позволяя вести. — Расскажи ещё, — попросил он тихо. — Про неё. — Что рассказать? — Всё. Какую ты её увидел. Я задумался, вспоминая каждую деталь. — Длинные волосы, светлые, но с тёмными прядями. Как у тебя сейчас, когда корни отрастают. Падают на плечи, она их всё время поправляет — как ты. — Как я? — Ага. И улыбка твоя. До ямочек на щеках. Но подбородок мой, с ложбинкой. Помнишь, мама говорила, у меня от деда? Феликс улыбнулся, не открывая глаз. — Помню. — И глаза… — я замолчал, подбирая слова. — Они были такие тёплые. Не знаю, как объяснить. Когда она смотрела, казалось, что в комнате светлеет. — Мои глаза? — Не совсем. Мои по форме, наверное. Но цвет… такого нет ни у кого из нас. Новый. Наш. Феликс вздохнул, прижимаясь теснее. — А как бы мы её назвали? — Не знаю. Я не думал. — Подумай. Я перебирал имена, пока мы кружились по комнате, пока свет уличных фонарей скользил по нашим лицам, пока мир за окном жил своей жизнью. — София, — сказал я наконец. — Почему-то София. Феликс открыл глаза. В них блестели слёзы, но он улыбался. — София, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Красиво. — Тебе нравится? — Очень. — Тогда София. Мы замолчали. Танец замедлился, почти остановился. Мы просто стояли, обнявшись, глядя на наше отражение в зеркале. Двое. Одно целое. И где-то там, в будущем, третья. — Это возможно? — спросил Феликс тихо. — Реально? — Всё возможно, — ответил я. — Если очень захотеть. И если мы будем вместе. — Мы будем, — сказал он твёрдо. — Всегда. — Знаю. Я поцеловал его в висок. В пахнущую персиками кожу. В тонкую голубую жилку, пульсирующую жизнью. — Я люблю тебя, Феликс. — А я люблю тебя, Хёнджун. И нашу Софию, которую ещё нет, но которая уже есть. Он положил мою руку себе на живот. Туда, где когда-нибудь — если боги будут милостивы, если наука не подведёт, если судьба улыбнётся — могла бы зародиться жизнь. — Представь, — прошептал он. — Что она уже здесь. Растёт. Ждёт. Я представил. И в зеркале снова мелькнул силуэт — маленькая девочка с длинными волосами и тёплыми глазами. Она махала нам рукой. Улыбалась. — Привет, София, — прошептал я. Феликс сжал мои пальцы. — Привет, малышка. Ночь укутала нас тишиной. Мы легли в кровать, обнявшись, как два половинки одного целого. Феликс заснул первым — устал от эмоций, от танца, от разговоров о будущем. А я лежал и смотрел в потолок. Думал о ней. О нашей девочке, которая когда-нибудь придёт в этот мир. Которая унаследует его улыбку и мой упрямый подбородок. Которая будет пахнуть не шоколадом и персиками, а чем-то своим — новым, третьим, нашим общим. Я верил, что это случится. Потому что когда двое так сильно любят друг друга, вселенная не может отказать им в продолжении. Она просто не имеет права. Утром Феликс проснулся и первым делом посмотрел на меня. — Ты не спал? — Спал. Немного. — Думал о ней? — Да. — Я тоже, — он улыбнулся сонно. — Она мне приснилась. Такая же, как ты описал. Подошла, поцеловала в щёку и сказала: «Папа, я скоро приду». У меня перехватило дыхание. — Правда? — Правда. Я притянул его к себе, зарылся лицом в волосы. — Тогда будем ждать. — Будем. За окном вставало солнце. Начинался новый день. День, в котором у нас была мечта. И друг у друга. --- Я не хотел идти к врачу. Честно говоря, я ненавидел больницы. Запах стерильности, белые стены, вечные очереди и этот противный звук шагов по кафелю — всё это вызывало у меня желание сбежать при первой же возможности. Но Феликс настоял. — Ты последнее время слишком быстро устаёшь, — сказал он, глядя на меня с той особенной тревогой в глазах. — И ешь за двоих. Надо провериться. — Я просто хорошо ем, — отмахнулся я. — Ты сам меня кормишь. — Хёнджун. Это был его «альфа-голос». Тот самый, после которого спорить бесполезно. Я пошёл. --- Кабинет был обычным. Стол, компьютер, кушетка, плакаты с анатомией на стенах. Врач — пожилая женщина в очках, с добрыми глазами и усталой улыбкой — посмотрела мои анализы, сверилась с картой, потом подняла на меня взгляд. — Хёнджун-сси, — сказала она. — У меня для вас неожиданные новости. Я напрягся. — Плохие? — Хорошие. Очень хорошие. Но неожиданные. Она отложила бумаги и посмотрела мне прямо в глаза. — Вы омега. Это мы знаем. Но знаете, что отличает вас от большинства омег? Я мотнул головой. — У вас уникальная физиология. Ваше тело восстанавливается с невероятной скоростью. Ткани эластичны, гормональный фон стабилен, репродуктивная система… — она сделала паузу, — …способна не только к зачатию, но и к вынашиванию. Я моргнул. — Простите, что? — Вы можете выносить ребёнка, Хёнджун-сси. Не одного. Ваше тело справится с этим легко. Более того — восстановление после родов займёт минимум времени. Для омеги вашего типа это… редкость. Большая редкость. Мир покачнулся. Я вцепился в подлокотники кресла, боясь упасть. — Вы… вы серьёзно? — Абсолютно, — кивнула она. — Я понимаю ваш шок. Такие случаи бывают нечасто. Но для вас и вашего партнёра это означает, что… — Что я могу родить ему ребёнка, — закончил я хрипло. — Да. Если вы этого захотите. --- Я вышел из кабинета на ватных ногах. В коридоре меня ждал Феликс. Увидев моё лицо, он побледнел, вскочил, подхватил под руки. — Что? Что случилось? Плохо? Я смотрел на него и не мог говорить. Его глаза. Его губы, которые я целовал сегодня утром. Его руки, сжимающие мои плечи. Его запах — персики, спелые, сочные, мой. — Хёнджун! — в голосе появились панические нотки. — Скажи что-нибудь! — Я могу, — выдохнул я. — Что можешь? — Родить. Феликс замер. — Что? — Она сказала… врач сказала… моё тело восстанавливается быстро, ткани эластичные, я могу выносить… — слова путались, вылетали вразнобой. — Я могу родить нам ребёнка, Феликс. Нашу Софию. Он смотрел на меня, не моргая. Секунда. Две. Три. А потом его глаза наполнились слезами. — Правда? — прошептал он. — Это правда? — Правда. Он рухнул на колени прямо посреди коридора. Обхватил мои ноги, прижался лицом к животу, и я чувствовал, как его плечи трясутся от беззвучных рыданий. — Феликс… — Там будет наша девочка, — бормотал он в мою рубашку. — Там, внутри тебя, когда-нибудь будет наша девочка. Я гладил его по волосам, смотрел, как медсестры отводят глаза, проходя мимо, и чувствовал, как в груди распускается что-то огромное, тёплое, невозможное. — Будет, — сказал я. — Обязательно будет. --- Врач вышла через минуту, увидела эту картину и вздохнула. — Молодые люди, — сказала она мягко. — Я понимаю ваши чувства. Но мне нужно закончить. Феликс вскочил, вытирая слёзы рукавом. Вид у него был совершенно не альфачий — красные глаза, мокрые щёки, счастливая улыбка. — Извините, — выдавил он. — Просто… — Я понимаю, — кивнула врач. — Такие новости редко бывают. Но есть ещё кое-что. Мы замерли. — Для того чтобы ваше тело было готово к зачатию и вынашиванию, — обратилась она ко мне, — вам нужно изменить питание. Сейчас вы едите… — она заглянула в записи, — …недостаточно. Для омеги вашего типа калорийность должна быть выше. — Выше? — переспросил я. — Значительно. Ваш организм тратит много энергии на восстановление. Если вы планируете беременность, вам нужно есть больше. Калорийная пища. Жиры, белки, сложные углеводы. Забудьте про диеты. Вам нужно набирать вес. Я посмотрел на Феликса. Он улыбался так, будто ему только что подарили вселённую. — Ты слышал? — спросил он. — Тебе нужно есть больше калорийной пищи. — Слышал. — Я буду тебя кормить. — Я знаю. — Каждый день. Три раза. А лучше пять. — Феликс… — Пончики. Персики. Всё, что захочешь. Всё, что полезно. Всё, что калорийно. Ты будешь есть, а я буду смотреть и радоваться. Я засмеялся. Сквозь слёзы, сквозь шок, сквозь это невозможное, невероятное счастье. — Ты меня раскормишь. — До размеров вселенной, — пообещал он. — Чтобы хватило на двоих. На троих. Врач кашлянула, возвращая нас в реальность. — Я выпишу рекомендации, — сказала она. — И направление к диетологу. Но в целом… поздравляю. Вы очень редкая пара. — Спасибо, — ответили мы хором. --- В машине по дороге домой Феликс не мог усидеть на месте. Всю дорогу держал меня за руку, гладил пальцы, подносил к губам, целовал костяшки. Смотрел так, будто я сделан из солнечного света. — Не смотри так, — попросил я. — Я расплачусь. — Плачь, — разрешил он. — Я буду ловить слёзы и пить их. Они тоже калорийные. Я фыркнул. — Идиот. — Твой идиот. Мы помолчали. — Феликс. — М? — Я боюсь. Он повернулся ко мне. В глазах — понимание, нежность, сила. — Чего? — Всего. Что не получится. Что я не справлюсь. Что тело подведёт. Что… — Тш-ш, — он прижал палец к моим губам. — Не думай об этом. Врач сказала — ты можешь. Твоё тело уникально. Оно справится. А если будет трудно — я буду рядом. Каждую секунду. Каждую минуту. Всегда. Я выдохнул. — Обещаешь? — Обещаю. Альфа-обещание. Я знал, что это значит. Альфа не нарушает таких обещаний. Никогда. — Тогда ладно, — сказал я. — Тогда я согласен. Он улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. — На что согласен? — На всё. На калорийную еду. На беременность. На нашу Софию. На жизнь с тобой. Феликс потянулся и поцеловал меня. Прямо посреди дороги, пока таксист делал вид, что смотрит только вперёд. — Я люблю тебя, — выдохнул он мне в губы. — Я знаю. --- Дома нас ждал сюрприз. Чонин, Джисон и Чанбин сидели на кухне, пили чай и смотрели телевизор. Когда мы вошли, все трое уставились на нас. — Ну? — спросил Чанбин. — Что сказали? Феликс посмотрел на меня. Я кивнул. — Он может, — сказал Феликс просто. — Хёнджун может родить. Тишина. А потом Чонин заорал так, что, наверное, проснулись соседи этажом ниже. — ЧТО-О-О?! Джисон уронил чашку. Чанбин медленно сполз по стене, хватаясь за сердце. — Вы… вы серьёзно? — выдавил он. — Абсолютно, — подтвердил я. — Врач сказала, у меня уникальное тело. Быстро восстанавливается. И велела больше есть. — Больше есть? — переспросил Чонин. — Это всё, что ты вынес из новости о том, что можешь родить? — Ну, ещё то, что я буду папой, — улыбнулся я. — Но про еду важнее. Чонин закатил глаза, но было видно, как он счастлив. Они все были счастливы. Наша маленькая банда, наша семья. — Значит, — подвёл итог Чанбин, поднимаясь с пола, — нам нужно готовиться к пополнению. — Не прямо сейчас, — уточнил Феликс. — Но в обозримом будущем. — Я буду крёстным! — выкрикнул Чонин. — Нет, я! — возразил Джисон. — А ну цыц, — рявкнул Чанбин. — Крёстный буду я, как самый старший и ответственный. — Ты просто хочешь быть главным! — И что? Мы с Феликсом переглянулись и рассмеялись. Пусть спорят. Пусть ссорятся. Пусть делят будущее крёстное. Главное, что это будущее — есть. И оно пахнет шоколадом, персиками и чем-то новым, третьим, нашим общим. --- Ночью, лёжа в кровати, Феликс гладил мой живот. — Здесь будет наша девочка, — шептал он, водя пальцами по коже. — Маленькая, тёплая, наша. — Если повезёт. — Не если. Когда. Я улыбнулся в темноте. — Ты такой уверенный. — Я в тебя уверенный. В нас. В то, что мы справимся. Я накрыл его руку своей. — Тогда давай готовиться. — К чему? — К калорийной пище, — я усмехнулся. — Врач сказала, мне нужно есть больше. Значит, завтра ты ведёшь меня на завтрак. Самый калорийный завтрак в твоей жизни. Феликс приподнялся на локте. Даже в темноте я видел, как сияют его глаза. — Идёт, — сказал он. — А потом на обед. А потом на ужин. А потом… — Ты меня угробишь. — Зато счастливого. Я притянул его к себе, поцеловал в макушку, вдохнул запах персиков. — Я уже счастлив, — прошептал я. — Просто от того, что ты есть. — А я счастлив от того, что ты будешь есть, — парировал он. — Много. Калорийно. Для нас двоих. Для троих. Я засмеялся и закрыл глаза. Завтра начнётся новая жизнь. С калорийной едой, с витаминами, с подготовкой к чуду. А сегодня — просто мы. Обнявшиеся. Счастливые. Живые. И это лучшее, что могло случиться. --- Я думал, что меня уже ничем не удивить. Голос — сломал. Руки — поработили. Запах — подчинил. Губы с блеском — свели с ума. Я был уверен, что знаю о Феликсе всё, что можно знать, и что моя зависимость достигла своего пика. Я ошибался. Он вошёл в комнату без стука. Просто открыл дверь и встал на пороге, как видение, как сон, как что-то невозможное. Я замер с телефоном в руках. На нём была белая рубашка — моя, слишком большая, небрежно завязанная на талии, оставляющая открытыми ключицы и плечи. Волосы распущены, падают на грудь светлыми волнами. На губах — персиковый блеск, влажный, манящий. Но не это убило меня. Его руки. Ногти. Розовые. Нежно-розовые, с белыми кончиками — идеальный френч, который делают в дорогих салонах тем, кто хочет выглядеть нежно, красиво, женственно. Каждый ноготь — маленькое произведение искусства, покрытое глянцевым топом, переливающееся на свету. Я выронил телефон. Феликс улыбнулся. — Тебе нравится? — спросил он, подходя ближе и протягивая руки, чтобы я мог рассмотреть. Я смотрел. На эти розовые ногти на его маленьких, тонких пальцах. На контраст с кольцами — серебряными, холодными, мужскими. На то, как розовый оттеняет бледность его кожи, делает её ещё нежнее, ещё беззащитнее. — Феликс, — выдохнул я. — Что это? — Маникюр, — ответил он просто. — Решил попробовать. Тебе идёт? Вместо ответа я схватил его за запястья и поднёс к губам. Поцеловал каждый палец. Каждый розовый ноготь. Провёл языком по кончикам, чувствуя гладкую поверхность лака, чувствуя его дрожь. — Хёнджун… — Молчи. Я поднял глаза. Посмотрел на него. Он стоял передо мной — в моей рубашке, с розовыми ногтями, с блеском на губах, с этим проклятым персиковым запахом, от которого у меня темнело в глазах. И я понял, что сейчас сорвусь. Окончательно. Бесповоротно. Навсегда. --- — Раздевайся, — сказал я. Голос сел, осип, стал чужим. Феликс моргнул. — Что? — Раздевайся. Медленно. Чтобы я видел. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которой улыбается альфа, когда омега пытается командовать. Но подчинился. Рубашка поползла с плеч. Медленно, дюйм за дюймом, открывая кожу — бледную, веснушчатую, желанную. Я смотрел. На его грудь — плоскую, но с чувствительными сосками, которые я знал наизусть. На живот — узкий, с дорожкой волос, уходящей вниз. На бёдра — изящные, сводящие с ума. Рубашка упала на пол. Он стоял передо мной в одних трусах — белых, тонких, сквозь которые уже угадывалось возбуждение. — Подойди, — приказал я. Он подошёл. Я взял его за запястья. Поднёс к лицу. Снова поцеловал эти розовые ногти, эти пальцы, которые сводили меня с ума. — Ты знаешь, что ты делаешь со мной? — спросил я хрипло. — Догадываюсь. — Нет, — я покачал головой. — Не догадываешься. Ты меня убиваешь. Каждым своим видом. Каждой деталью. Этими ногтями… Я провёл языком по розовому кончику. — Этим блеском… Коснулся его губ. — Этим запахом… Вдохнул у шеи. — Я не могу дышать, Феликс. Когда ты такой, я не могу дышать. Он улыбнулся. Довольно, по-альфачьи, но в глазах плескалась такая нежность, что у меня защемило сердце. — Тогда не дыши, — сказал он. — Просто бери. --- Я связал его. Шёлком — синим, мягким, скользящим. Запястья примотал к изголовью кровати, лодыжки — к ножкам. Он лежал передо мной, распятый, беспомощный, прекрасный. Розовые ногти на фоне синего шёлка смотрелись нереально красиво. Я смотрел на него и не мог насмотреться. — Красиво, — выдохнул я. — Ты не представляешь, как это красиво. — Покажи мне, — прошептал он. — Покажи, как я красив. Я наклонился. Начал с губ. Целовал медленно, смакуя, слизывая блеск, кусая, зализывая. Он мычал мне в рот, дёргался в путах, но не мог убежать. Не мог даже отстраниться. — Хёнджун… — Тш-ш. Я спустился ниже. Шея. Ключицы. Грудь. Соски. Они затвердели сразу, как только я коснулся их губами. Маленькие, чувствительные, идеальные для того, чтобы их кусать, тянуть, дразнить. Я взял один в рот. Пососал. Потрогал языком. Сжал зубами — не больно, но достаточно, чтобы он вскрикнул. — Да… — Нравится? — Да… — А так? Я переключился на второй. Провёл по нему ногтем — своим, обычным, не розовым. Но в голове пульсировала мысль: его ногти розовые. Его красивые розовые ногти. Я спустился ниже. Живот. Это место я любил особенно. Узкий, твёрдый, с дорожкой волос, уходящей вниз. Я водил по нему языком, вылизывал каждый сантиметр, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы, как он дрожит, как скулит от нетерпения. — Хёнджун, пожалуйста… — Что «пожалуйста»? — Возьми меня. Я не могу больше. — Можешь, — я поднял голову, посмотрел ему в глаза. — Ты можешь всё. А я буду брать тебя медленно. Очень медленно. Чтобы ты чувствовал каждую секунду. --- Я вошёл в него пальцем. Одним. Медленно, смакуя, как он сжимается вокруг меня, как стонет, как выгибается навстречу. — Тесно, — сказал я. — Ты такой тесный сегодня. — Это ты… — выдохнул он. — Ты меня так заводишь… я теку только от твоего вида… Второй палец. Растяжка. Медленная, мучительная, прекрасная. — Ещё, — просил он. — Ещё, пожалуйста. — Попроси красиво. — Хёнджун… любимый… пожалуйста… я хочу тебя внутри… хочу чувствовать тебя… Я улыбнулся. Наклонился, поцеловал его в губы — долго, глубоко, обещая. — Хорошо, — сказал я. — Сейчас. --- Когда я вошёл, он закричал. Не от боли — от полноты. От того, что долгожданное наконец случилось. От того, что я был внутри, медленно, мучительно медленно двигался, давая ему привыкнуть, давая себе насладиться каждым миллиметром. — Феликс, — выдохнул я ему в ухо. — Ты чувствуешь? — Да… — Как я внутри? — Да… — Как я трогаю тебя? — Да… — Это я. Только я. Никто никогда не будет так близко. Я двигался медленно. Невыносимо медленно. Входил до конца, замирал, чувствуя, как пульсирует внутри него, и выходил почти полностью, чтобы войти снова. Он сходил с ума. Плакал, просил быстрее, но я не давал. Я хотел растянуть этот момент. Хотел, чтобы он запомнил каждую секунду. Хотел, чтобы эти розовые ногти навсегда отпечатались в моей памяти в момент, когда он кончает. — Смотри на меня, — приказал я. Он открыл глаза. В них стояли слёзы, зрачки расширились, губы припухли от поцелуев. — Я люблю тебя, — сказал я. — И я хочу, чтобы ты кончил от меня. Сейчас. Я ускорился. Самую малость. Ровно настолько, чтобы подтолкнуть его к краю. — Да, да, да… — бормотал он. — Я сейчас… я… — Кончай. Он кончил. С криком, с судорогой, сжавшись вокруг меня так сильно, что я последовал за ним почти сразу. Мы падали вместе. В темноту, в свет, в никуда и везде одновременно. --- Когда я пришёл в себя, Феликс лежал рядом, всё ещё связанный, улыбающийся, счастливый. Я потянулся, развязал его. Прижал к себе. — Ты в порядке? — спросил хрипло. — Лучше чем в порядке, — ответил он, утыкаясь носом мне в шею. — Это было… невероятно. — Это ты невероятный. Он поднял руку, посмотрел на розовые ногти. — Значит, тебе правда нравится? — Ты даже не представляешь. — Тогда я буду делать так всегда. Я засмеялся, прижимая его крепче. — Тогда я умру от передоза. — Красивой смертью, — пообещал он. — В моих объятиях. С моими розовыми ногтями. — Идиот. — Твой идиот. Мы замолчали. В комнате пахло нами — шоколадом и персиками, потом и сексом, любовью и счастьем. — Феликс. — М? — Я серьёзно. Ты самый красивый человек, которого я видел. В любой одежде, с любым маникюром. Но розовый… розовый это что-то особенное. Он улыбнулся в мою шею. — Тогда в следующий раз сделаю ярко-розовый. С блёстками. — Ты меня угробишь. — Зато как красиво. Я закрыл глаза и улыбнулся. Пусть угробит. Я согласен. Я не курил никогда. Ну, почти никогда. В школе пару раз пробовал — за компанию, чтобы казаться старше, круче. Тогда мне не понравилось: горько, вонюче, голова кружится. Бросил и забыл. Но сейчас, стоя на пожарной лестнице общежития, в одной футболке под ледяным ветром, сжимая в пальцах пачку, которую стрельнул у Чанбина, я думал: вот оно. Вот для чего люди начинают. Чтобы было чем занять руки. Чтобы дым заполнил лёгкие, когда внутри всё горит. Чтобы было на что злиться, когда злиться можно только на себя. Я зажёг. Затянулся, закашлялся, выдохнул серое облако в ночное небо. Глупо. Всё глупо. --- Мы поссорились из-за ерунды. Из-за гребаной ерунды, которую я даже не могу сейчас вспомнить толком. Кажется, он сказал что-то про мою диету — или про то, что я мало сплю? Или про то, что я слишком много работаю? А я взорвался. Просто взорвался — как бомба, как вулкан, как тот самый шоколад, которым я пахну, если его перегреть. Наговорил лишнего. Крикнул. Сорвался. А он… Он посмотрел на меня так, будто я его ударил. По-настоящему ударил. В самое больное место. И ушёл. Просто развернулся и ушёл. Закрыл дверь своей комнаты. И не выходил уже три часа. Я дурак. Я идиот. Я… Затяжка. Кашель. Слёзы, которые я не замечал, пока ветер не высушил их на щеках. --- — Ты совсем охренел? Голос Чанбина выдернул меня из чёрной дыры. Я обернулся. Он стоял в дверях пожарного выхода, в халате на голое тело, с вэйпом в руке, и смотрел на меня так, будто я сделал что-то непростительное. — Дай угадаю, — сказал он, подходя ближе. — Поссорились. Ты наговорил херни. Он закрылся. Ты решил, что лучший способ решить проблему — убить лёгкие дешёвым никотином. — Отвали, — буркнул я. — Не отвалю. — Он выхватил сигарету у меня из пальцев, затушил о перила и выбросил. — Ты омега. С твоей уникальной способностью вынашивать детей. Ты вообще представляешь, что курение делает с репродуктивной системой? Я замер. Я не думал об этом. Я вообще ни о чём не думал. Только о том, как его глаза смотрели на меня перед тем, как он ушёл. — Вот именно, — Чанбин вздохнул и сел рядом на холодный металл. — Ты не думал. Потому что думать больно. Но курить — ещё больнее. Для тебя. Для него. Для вашей будущей Софии, о которой вы оба мечтаете. Я закрыл лицо руками. — Я не знаю, что делать, Бин-хён. — Знаешь. Ты просто боишься. — Чего? — Что он тебя не простит. Я молчал. Потому что он был прав. --- Чанбин ушёл через десять минут. Сказал, что мне нужно остыть, а потом идти и разговаривать. Не сбегать, не прятаться, не делать вид, что ничего не случилось. Разговаривать. Даже если больно. Даже если страшно. Даже если кажется, что всё кончено. Я посидел ещё немного. Потом встал и пошёл. К его двери. Постучал. Тишина. — Феликс, — сказал я в дверь. — Открой. Пожалуйста. Тишина. — Я знаю, что ты там. Я чувствую твой запах. Тишина. Но в ней появилось что-то другое. Напряжение. Ожидание. — Я был дураком, — продолжал я. — Я наговорил херни. Я не должен был кричать. Я… я просто испугался. — Чего? — голос из-за двери. Глухой, уставший, с хрипотцой. — Тебя, — ответил я честно. — Того, как сильно я тебя люблю. Того, что ты можешь уйти. Того, что я могу тебя потерять. Дверь приоткрылась. Феликс стоял на пороге. Глаза красные, волосы растрёпаны, на губах — ни следа блеска. В моей футболке, босиком, маленький и такой несчастный, что у меня сердце разорвалось. — Ты курил, — сказал он, глядя на меня. — Пахнет. — Бросил. Чанбин заставил. — И правильно. Пауза. — Феликс… — Заходи. --- В его комнате было темно. Только свет фонарей с улицы пробивался сквозь шторы, рисуя полосы на полу. Он сел на кровать, я — рядом. Мы молчали. Я смотрел на свои руки, на розовые ногти, которые он сделал для меня. На кольца, которые я ему подарил. На то, как они блестят в полумраке. — Я подумал, что ты уйдёшь, — сказал он вдруг тихо. Я поднял голову. — Что? — Когда ты кричал. Я подумал: вот оно. Сейчас он скажет, что всё это было ошибкой. Что я слишком странный. Что розовые ногти — это перебор. Что ему надоело. — Феликс… — Я испугался, — перебил он. — По-настоящему испугался. Не за себя — за нас. За то, что мы не справимся. За то, что любовь — это не только сладкое, но и горькое. А я не знаю, умею ли я глотать горечь. Я взял его лицо в ладони. Повернул к себе. — Смотри на меня. Он посмотрел. В глазах — слёзы, которые он сдерживал весь вечер. — Я люблю тебя, — сказал я. — Люблю твой голос, твои руки, твой запах, твои дурацкие розовые ногти. Люблю, когда ты злишься, когда смеёшься, когда плачешь. Люблю тебя всего. Со всей горечью, со всеми ссорами, со всем дерьмом, которое бывает между людьми. — Тогда почему ты кричал? — Потому что я идиот, — ответил я честно. — Потому что иногда во мне просыпается тот самый Хёнджун, который боится быть слабым. Который думает, что если покажет страх, его раздавят. А ты — единственный, перед кем я могу быть слабым. И это так страшно, что хочется бежать. — Не беги, — прошептал он. — Пожалуйста. Не беги от меня. — Не буду. Я поцеловал его. Медленно, осторожно, будто впервые. Смакуя солёный вкус слёз на его губах, тепло его дыхания, дрожь, которая всё ещё не прошла. — Прости меня, — выдохнул я ему в рот. — И ты прости. — За что? — За то, что ушёл. За то, что закрылся. За то, что не пошёл за тобой сразу. — Ты не виноват. — Виноват. Мы оба виноваты. Но мы вместе. И это главное. --- Мы лежали в темноте, обнявшись, и слушали, как за окном шумит ночной Сеул. — Знаешь, — сказал Феликс тихо. — Я подумал там, за дверью… если ты уйдёшь, я не переживу. — Не говори так. — Правда. Ты — моя жизнь, Хёнджун. Не часть жизни — вся. Без тебя нет ничего. Я прижал его крепче. — Я никуда не уйду. Даже если будем ссориться. Даже если будем кричать. Даже если будем ненавидеть друг друга целых пять минут. Я всегда вернусь. — Обещаешь? — Альфа-обещание. Он улыбнулся в темноте. Я почувствовал эту улыбку кожей. — Ты же омега. Какое у тебя может быть альфа-обещание? — Самое настоящее, — ответил я. — Потому что ради тебя я готов быть кем угодно. Он засмеялся. Тихо, счастливо, сквозь остатки слёз. — Я люблю тебя, идиот. — Я тоже люблю тебя, дурак. --- Утром мы проснулись переплетёнными, как корни старых деревьев. Чанбин прислал сообщение: «Живы?» Я ответил: «Живы. И курить бросил». Он прислал смайлик с закатанными глазами. Феликс завозился рядом, потянулся, зевнул. — Кто там? — Чанбин. Проверяет. — Милый. — Ага. Я поцеловал его в плечо, в шею, в щёку, в губы. — Знаешь, — сказал он сонно. — Я подумал… может, нам завести правило? — Какое? — Не ложиться спать злыми. Чтобы перед сном всегда мириться. Даже если бесим друг друга. — Хорошее правило. — И ещё — не курить. Никогда. Я усмехнулся. — Это тоже хорошее правило. — И ещё — каждый день говорить друг другу «я люблю тебя». Даже если в ссоре. Даже если кажется, что не хочется. — Феликс. — М? — Я люблю тебя. Он улыбнулся, зарываясь лицом в мою грудь. — И я тебя люблю. За окном вставало солнце. Начинался новый день. День, в котором мы снова вместе --- Три дня. Три гребаных дня тишины. Сначала я не придал значения. Феликс часто пропадал — то на записи, то на встречах, то просто зависал с Чонином. Я думал, он занят, ответит позже. Час. Два. Вечер. Ночь. Я написал: «Ты где?» Прочитано. Молчание. Позвонил. Сбросил. Ещё раз. Сбросил. Пять раз. Десять. Абонент недоступен. Я залез в соцсети. Аккаунт Феликса был пуст. Все посты удалены. Аватарка — чёрный квадрат. Био пустое. Как будто его никогда не существовало. --- Паника накрыла с головой на второй день. Я обзвонил всех. Чонин — не знает. Джисон — не видел. Чанбин — хмуро сказал: «Он взрослый мальчик, вернётся». Менеджеры разводили руками — Феликс взял паузу, сказал, что ему нужно побыть одному. Одному. Без меня. Я не спал. Не ел. Только пил кофе и смотрел в стену, перебирая в голове все возможные причины. Что я сделал не так? Что сказал? Чем обидел? Может, та ссора? Но мы же помирились. Мы же всё обсудили. Мы же… Или это не ссора? Или это конец? На третью ночь я сидел на полу в его комнате, вдыхая остатки его запаха, и чувствовал, как внутри что-то умирает. Медленно, мучительно, необратимо. Он ушёл. Он правда ушёл. А я даже не знаю, куда и зачем. --- Дверь открылась в четыре утра. Я поднял голову. В проёме стоял Феликс. Живой. Целый. В чёрной толстовке с капюшоном, бледный, с тёмными кругами под глазами. Он смотрел на меня — на меня, сидящего на полу в его комнате, опухшего от слёз, небритого, страшного. — Хёнджун, — сказал он тихо. Я встал. Медленно, потому что ноги затекли. Подошёл к нему. Остановился в шаге. — Ты где был? — спросил я. Голос сел, осип, превратился в хрип. — Я… — Три дня, Феликс. Три гребаных дня. Ни звонка, ни сообщения, ни слова. Соцсети удалил. Телефон выключил. Я думал, ты… Я замолчал, потому что голос сорвался. Он смотрел на меня. В его глазах было что-то странное. Не вина. Не раскаяние. Что-то другое. Изучающее. Холодное. — Что ты думал? — спросил он. — Что ты ушёл, — выдохнул я. — Что я тебя потерял. Что всё кончено. — И что бы ты делал? Я моргнул. — Что? — Если бы я правда ушёл. Что бы ты делал? Вопрос прозвучал как пощёчина. Я смотрел на него и не узнавал. Это был мой Феликс — и не мой. Тот же запах персиков, те же глаза, те же губы, но взгляд… взгляд был чужим. — Ты проверял меня? — спросил я тихо. — Всё это время — ты проверял? Он молчал. Но молчание было ответом. --- Что-то щёлкнуло. Внутри, где-то глубоко, где живёт самый тёмный, самый голодный зверь. Три дня ада. Три дня боли. Три дня смерти заживо — и всё ради того, чтобы он убедился? — Ты проверял, нужен ли ты мне, — сказал я. Голос стал ровным. Пугающе ровным. — Три дня я тут умирал, а ты где-то там… смотрел? Ждал? Считал, сколько раз я позвоню? — Хёнджун… — Не смей. Я шагнул к нему. Он отступил. Спина упёрлась в дверной косяк. — Ты хотел знать, нужен ли ты мне? — я навис над ним, вжимая в дерево. — Сейчас узнаешь. --- Я не был нежен. В ту ночь во мне не осталось нежности. Только голод. Только боль. Только желание сделать ему так же больно, как он сделал мне. Я швырнул его на кровать. Он не сопротивлялся. Смотрел снизу вверх с этим своим проклятым изучающим взглядом, и от этого взгляда во мне закипала ярость. — Ты хотел знать, что я буду делать? — спросил я, наваливаясь сверху. — Я покажу. Рубашка треснула под моими руками. Пуговицы разлетелись по комнате. Джинсы полетели на пол. Он лежал подо мной, голый, беззащитный, и смотрел. — Повернись, — приказал я. Он повернулся. Встал на колени, уткнулся лицом в подушку, выгнул спину, предлагая себя. Я вошёл без предупреждения. Сухо. Резко. Больно. Он вскрикнул, вцепившись в простыни, но не попытался убежать. Только выгнулся сильнее, принимая, подставляясь, беря всю мою боль, всю мою ярость, всё моё отчаяние. — Это тебе, — выдохнул я, двигаясь жёстко, глубоко, ритмично. — За три дня. За каждую минуту, когда я думал, что потерял тебя. За каждый час, когда я умирал без тебя. — Да, — выдохнул он. — Ещё. Я схватил его за волосы, оттянул голову назад, заставляя выгнуться ещё сильнее. — Ты знал, что я с ума сойду? Знал? — Знал. — И всё равно сделал? — Да. — Зачем? Он повернул голову, насколько мог, посмотрел на меня через плечо. В глазах — боль, любовь, безумие. — Потому что я должен был знать, — выдохнул он. — Что ты не бросишь. Что я тебе правда нужен. Не для голоса, не для рук, не для запаха — а просто я. Весь. С моими тараканами, с моими проверками, с моим дерьмом. — Дурак, — выдохнул я, замедляясь. — Ты дурак. — Твой дурак. Я выдохнул, уткнулся лбом в его спину. Движения стали мягче, глубже, ритмичнее. Боль уходила, оставалось только мы — двое, сплетённые в одно. — Я никогда тебя не брошу, — прошептал я ему в позвоночник. — Даже если ты будешь делать такие идиотские проверки. Даже если исчезнешь на месяц. Я буду искать. Всегда. — Обещаешь? — Обещаю. --- Он кончил первым. С криком, с судорогой, сжавшись вокруг меня так сильно, что я последовал за ним почти сразу. Мы падали вместе, тяжело дыша, мокрые от пота, дрожащие от пережитого. Я лёг рядом. Прижал его к себе. Спрятал лицо в его волосах. — Больше никогда, — сказал я. — Никогда так не делай. — Не буду, — пообещал он. — Прости меня. — За что? — За то, что сделал больно. За то, что проверял. За то, что не верил. Я вздохнул. — Ты веришь теперь? — Да, — ответил он тихо. — Ты правда будешь искать меня всегда. — Всегда. Мы замолчали. За окном серело небо — начинался новый день. — Хёнджун. — М? — Я люблю тебя. Очень. Так сильно, что иногда это меня пугает. Поэтому я и сделал эту дурацкую проверку — хотел убедиться, что ты чувствуешь то же самое. — Чувствую, — я поцеловал его в макушку. — Ещё сильнее. — Сильнее нельзя. — Можно. Я каждый день доказываю. Он улыбнулся в мою грудь. — Значит, будешь доказывать всю жизнь? — Всю жизнь. Каждый день. Каждую ночь. Каждую минуту. Он заснул первым — устал, вымотался, выплакал все слёзы. А я лежал и смотрел в потолок. Три дня ада. Одна ночь, которая всё вернула на место. Оно того стоило. Наверное. --- Утром Чанбин прислал сообщение: «Вы живы? А то я слышал крики». Я ответил: «Живы. И больше не ссоримся». «Врёшь». «Ну, хотя бы сегодня». Он прислал смайлик с закатанными глазами. Феликс завозился рядом, потянулся, зевнул. — Кто там? — Чанбин. Проверяет. — Милый. — Ага. Я поцеловал его в плечо. — Знаешь, что я понял за эти три дня? — Что? — Что без тебя мир становится серым. Не чёрно-белым, а именно серым. Как старый телевизор, по которому ничего не идёт. Пустота и шум. Феликс повернулся ко мне. В глазах — слёзы, но он улыбался. — Я тоже понял кое-что. — Что? — Что я идиот. И что больше никогда не буду проверять тебя такими способами. — Какими будешь? — Другими, — он усмехнулся. — Мягкими. Например, буду спрашивать: «Ты меня ещё любишь?» А ты будешь отвечать: «Да, дурак». — Я и так отвечаю. — Значит, будем просто жить. Без драм. — Согласен. Мы лежали в кровати, обнявшись, и слушали, как просыпается город. Новый день. Новая жизнь. Мы снова вместе. И больше никаких проверок.