Что с тобой не так, Грейнджер

Она проснулась не сразу. Сначала пришёл звук — ровный, повторяющийся, почти убаюкивающий. Что-то тихо позвякивало: стекло о стекло или металл о керамику. Где-то рядом звучали шаги, доносились приглушённые голоса — их обладатели явно старались не шуметь, но в тишине больничной палаты даже шёпот казался громким. Потом — ощущение. Тяжесть в теле, будто её накрыли несколькими одеялами из свинца. Не боль — странно, но почти никакой боли не было. Только слабость, словно она пролежала без движения целую вечность. И только потом — мысль. Я жива. Гермиона не открывала глаза ещё несколько секунд, словно проверяя это утверждение изнутри. Осторожно. Почти недоверчиво. Это не должно было закончиться так. Память не пришла сразу. Она не ударила, не накрыла — наоборот, подтекала медленно, как вода сквозь трещины в старой плотине. Обрывки: комната, крики, холодный смех, чужие грубые руки. Она резко вдохнула — и открыла глаза. Свет оказался ярким. Белым. Чистым до стерильности. Потолок — высокий, незнакомый. Не «Нора». Это было первое, что она поняла. Второе — запах. Зелья. Чистящие чары. Больница. Больница Святого Мунго. Мысль всплыла сразу, чётко, как вырезанная на пергаменте. Меня перевезли. Гермиона моргнула, пытаясь сфокусироваться. Края зрения всё ещё расплывались, но силуэты уже начинали обретать форму. Белые ширмы. Тумбочка. Стакан с водой. И фигура у кровати. Женщина в форме колдомедика — аккуратная, собранная, с выражением лица, которое отчаянно пыталось быть нейтральным, но не справлялось. — О… — женщина замерла, заметив движение. — Вы очнулись. Гермиона не ответила сразу. Она смотрела не на женщину — сквозь неё. Как будто пыталась понять, реальна ли та, или это очередной слой забытья, из которого нужно выбраться. — Вы были без сознания очень долго, — сказала колдомедик, будто прочитав её мысли. — Вас перевели из дома Уизли неделю назад… Неделя в Мунго. Гермиона медленно перевела взгляд на свои руки. Чистые. Слишком чистые. Кожа — бледнее, чем она помнила, почти прозрачная. По запястьям тянулись тонкие линии — шрамы, аккуратно сведённые, но не исчезнувшие. Она провела по одному пальцами. Холодно. Это… я. Мысль была спокойной. Почти сухой. Как констатация факта, не имеющего отношения к ней самой. Она попробовала пошевелить пальцами — они слушались, но с трудом, будто каждый сустав приходилось убеждать отдельно. Гермиона осторожно сжала ладонь в кулак и разжала. Получилось. Но медленно. Слишком медленно для неё. Она подняла взгляд выше — на отражение в стекле шкафа напротив. Лицо. Её лицо. Из её мира. Черты остались теми же — та же форма губ, тот же разрез глаз. Но что-то изменилось. Волосы казались темнее, тяжелее. Кожа — светлее, почти болезненно-бледной. И глаза… Гермиона чуть прищурилась. Глаза были тёмно-карими. Холоднее, чем она помнила. Как будто внутри стало меньше тепла. Как она и запомнила себя в последний раз — перед тем, как попасть в этот странный, чужой мир. Она отвела взгляд. Я не принадлежу этому миру. Мысль прозвучала отчётливо. Без эмоций. Как факт, который не требует доказательств. И в тот же миг занавеска резко отдёрнулась. Гермиона вздрогнула — инстинктивно, не успев себя остановить. Слабость сделала своё дело: тело отреагировало быстрее, чем разум. В палату вошли двое. Не колдомедики. Это стало понятно сразу. Чёрные мантии, строгие линии, резкие движения. Один — высокий, с жёсткими чертами лица и холодными глазами. Второй — ниже, но шире в плечах, с внимательным, почти хищным взглядом, который ощупывал каждый угол комнаты. Авроры. Они не поздоровались. — Гермиона Грейнджер? — спросил высокий. Не вопрос. Проверка. Гермиона медленно кивнула. Она специально сделала это медленно — отметила про себя, что нужно двигаться слабее, тише. Они смотрят. Оценивают. Ищут слабость или, наоборот, что-то подозрительное. — Хорошо, — сказал второй, уже доставая пергамент. — Значит, можем начать. Колдомедик рядом заметно напряглась. — Она только что пришла в себя, — тихо сказала женщина. — Ей нужен отдых, она ещё очень слаба… — Нам нужна информация, — перебил высокий, даже не взглянув на неё. Гермиона перевела взгляд с одного аврора на другого. Они не притворяются. Не будут мягкими. Не будут осторожными. Значит, нужно думать быстрее. — Вы помните, что произошло? — спросил второй. Слишком быстро. Без паузы. Без подготовки. Гермиона заставила себя помедлить. Сделала вид, что собирается с мыслями — хотя на самом деле мысли уже неслись вперёд, просчитывая варианты. Если скажу слишком много — будет подозрительно. Если слишком мало — не остановятся. — Да, — сказала она наконец. Голос прозвучал хрипло. Чуть слабее, чем она ожидала. Хорошо. Пусть думают, что я едва держусь. — Тогда начнём с простого, — сказал высокий. — Кто на вас напал? Прямо. Без предисловий. Гермиона закрыла глаза на секунду. Комната. Крики. Разбитое стекло. Надо сказать не всё. Только часть. Я подумаю над остальным позже. — Оборотень, — сказала она. Перо скрипнуло по пергаменту. — Имя? — сразу. — Я… не знаю. — Она чуть нахмурилась, добавляя паузу — достаточно долгую, чтобы выглядеть неуверенной, но не слишком, чтобы не показаться фальшивой. — Он был… не знаком мне. Правдоподобно. — И? — резко бросил высокий. Гермиона медленно вдохнула. Грудь сжалась — дыхание давалось с трудом, будто лёгкие забыли, как работать. Ей пришлось сделать усилие, чтобы не показать этого. — И Беллатриса… Перо остановилось на долю секунды. Оба аврора переглянулись. Коротко. Быстро. Многозначительно. — Беллатриса Лестрейндж? — переспросил второй. — Вы уверены? Лестрейндж? — мелькнула мысль. Женщина, которая посмела оставить клеймо и чуть не убила её. Гермиона решила подумать и об этом позже. — Да. Слишком уверенно? Она чуть отвела взгляд, добавляя в голос тень сомнения: — Я… видела её. Высокий сделал шаг ближе. Слишком близко. Гермиона почувствовала запах его мантии — дым, старое дерево и что-то металлическое. — Вы понимаете, что говорите? Конечно понимаю. — Да. Пауза. Тишина в палате стала плотной, почти осязаемой. Где-то в коридоре зазвенела тележка — далеко, не здесь. — Они убили ваших родителей? — спросил он. Прямо. Без подготовки. Без паузы. Колдомедик резко вдохнула рядом. Гермиона не двинулась. Вспомнила. Родители в этом мире теперь мертвы. Мама, папа... Она почувствовала, как внутри что-то… опустело. Не боль. Не шок. Пустота. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель, — чисто, аккуратно и совершенно безжизненно. Это странно. Она попыталась найти реакцию — любую. Вспышку гнева, слёзы, хотя бы напряжение в груди. Ничего. — Да, — сказала она. Я же потеряла память? Не покажется ли это странным? И только потом, через секунду — будто слово пробивалось сквозь вату, — добавила: — Я так думаю. Слишком поздно? Аврор прищурился: — Вы думаете? Гермиона опустила взгляд на руки. Пальцы слегка дрожали — от слабости, не от страха. — Я… не всё помню. Это была правда. И ложь одновременно. Второй аврор что-то быстро записал. — Хорошо, — сказал он. — Значит, нападение было спланировано. Гермиона подняла взгляд. Вот это важно. — Да, — сказала она. — Что вам известно? Пауза. Гермиона замерла. Мысли двигались быстрее слов, перебирая варианты, взвешивая риски. Сказать сразу — подозрительно. Не сказать — будут давить. Им нужно имя. Они хотят, чтобы я назвала его. — Их… прислали, — сказала она медленно, растягивая слова, будто пыталась вспомнить. Перо остановилось. Оба аврора одновременно посмотрели на неё. — Кто? — резко. Гермиона моргнула. Имя всплыло сразу. Слишком легко. Слишком привычно — как заученное заклинание, которое произносишь не думая. Волдеморт. Тот, кто хочет её убить. Но вместе с ним пришло другое — воспоминание о чужих словах. Табу. Гарри и Рон не произносили это имя в лазарете. Никто не произносил. Почему? Может, это фикция? Или… оно действительно имеет значение? Надо проверить. Она почувствовала это почти физически — как память о боли, не пережитой, но известной. Нельзя говорить. Но… они ждут. — Он… — она запнулась, как будто подбирала слово, — их главный. — Имя, — холодно сказал высокий. Гермиона медленно вдохнула. Грудная клетка сжалась — дыхание снова вышло коротким, рваным. Если не скажу — это странно. Если скажу — риск. Но какой? Она посмотрела на авроров. Потом — на колдомедика. Та стояла чуть в стороне, делая вид, что перебирает флаконы с зельями. Слишком внимательно перебирала. Слишком тихо дышала. Она слушала. Гермиона снова перевела взгляд на авроров. — Волдеморт. Слово прозвучало тихо. Но в тишине палаты — слишком громко, как камень, брошенный в стеклянную тишину. Ничего не произошло. Никакой вспышки. Никакой реакции магии. Только лёгкое движение воздуха — или показалось? Авроры переглянулись. Снова. Но теперь — иначе. С сомнением. С чем-то, похожим на… усталость? — Вы уверены? — медленно спросил второй. Вот оно. Гермиона нахмурилась — искренне, впервые за весь разговор. — Да. — На основании чего? — холодно. Они не верят. Это было неожиданно. Она ожидала другого — страха, напряжения, срочности. Но не сомнения. — Потому что… — она замялась, добавляя в голос неуверенность, — это логично. Перо снова заскрипело. — Логично, — повторил высокий, почти без интонации, смакуя слово, будто пробовал его на вкус. Гермиона почувковала, как внутри поднимается что-то холодное. Они не понимают. Или… не хотят понимать. Она опустила взгляд — туда, где её пальцы бессознательно комкали край больничного одеяла. Ткань была грубой, казённой, холодной. — Он… всегда за этим стоит, — сказала она тише. Пауза растянулась. Авроры молчали. Колдомедик у стола замерла, держа в руках флакон чуть дольше, чем нужно. Стекло блеснуло в резком больничном свету. — Хорошо, — сказал второй наконец. — Мы это проверим. Они не поверили. Гермиона кивнула. Слабее. Медленнее. Как и должна. Но внутри мысль уже оформилась — чёткая, холодная, как лезвие. Я не могу им доверять. Авроры ушли так же внезапно, как и появились. Занавеска дёрнулась и замерла, пропуская их в коридор, где тут же послышались приглушённые голоса — короткие, деловые, без тени сомнения в том, что они только что сделали. Колдомедик засуетилась, поправляя флаконы, проверяя какие-то показатели на пергаменте, но Гермиона почти не замечала её. Она снова посмотрела на свои руки. Чистые. Бледные. Чужие — но теперь уже немного больше похожие на свои, чем в прошлый раз, когда она смотрела на них в лазарете Хогвартса. Она попробовала пошевелиться — сесть, хотя бы приподняться на подушках. Тело ответило тупой, ноющей тяжестью. Мышцы ослабли за время неподвижности, каждое движение давалось с трудом, будто она пробивалась сквозь густую патоку. Гермиона стиснула зубы и всё же приподнялась, опираясь на подушки. Получилось. Но руки дрожали от напряжения. Она откинулась назад, восстанавливая дыхание. Здесь что-то не так. Это было не просто ощущение — это знание. Холодное, спокойное, безэмоциональное. Как расчёт. И я — единственная, кто это понимает. За окном больницы Святого Мунго серело пасмурное утро. Где-то внизу, в Лондоне, начинался новый день — обычный, равнодушный, полный людей, которые ничего не знали ни о Тёмном Лорде, ни о том, что война уже идёт. Гермиона закрыла глаза и открыла их не сразу. Не потому что боялась. Потому что пыталась разложить всё по полочкам — как всегда, как делала сотни раз перед экзаменами, перед сложными заклинаниями, перед тем, как шагнуть в неизвестность. Мысли шли медленно, но чётко — будто кто-то внутри неё включил режим анализа, отсекая всё лишнее: эмоции, страх, даже физическую слабость, которая тяжёлым одеялом давила на плечи. Комната. Голоса. Авроры. Беллатриса. Оборотень. Картина возвращалась фрагментами — не пугающими вспышками, а холодными, точными кадрами, как в старом магловском кино. Она помнила лицо. Смех. Интонацию. Руку, сжимающую палочку. И ещё — ощущение. Контроль. Они не просто напали. Они знали, что делали. Гермиона медленно вдохнула. Грудная клетка сжалась — дыхание всё ещё давалось с трудом. Их прислали. Прислал Темный лорд.  Мысль осталась неподвижной, как точка на карте, отмеченная красными чернилами. Но следующая мысль пришла резче, острее. Палочка. Она нахмурилась, не открывая глаз. Что-то было не так. Это ощущение она уже ловила раньше — ещё в доме Грейнджеров, когда взяла палочку в руки и решила опробовать её в деле. Тогда она списала это на слабость, на истощение. Но теперь — нет. Особенно после того, как палочка подвела ее в бою. Она знала, как чувствуется магия. Знала, как ощущается своя палочка — та, что выбирала её в одиннадцать лет в тесной пыльной лавке Олливандера. Связь. Отдача. Лёгкое напряжение в пальцах, будто держишь что-то живое, настроенное на тебя, готовое откликнуться на любой взмах. Здесь этого не было. Пусто. Как будто предмет — просто кусок дерева. Гермиона открыла глаза. Взгляд сразу упал на тумбочку. Палочка лежала там — тонкая, тёмная, почти сливающаяся с деревом. Гермиона не потянулась к ней сразу. Только смотрела. Это не моя. Или… Она сжала губы. Или это потому, что я не отсюда. Мысль была слишком спокойной. Слишком логичной. И именно поэтому — пугающе правильной. Она закрыла глаза на секунду — и в этот момент всплыло ещё одно воспоминание. Газета. Комната перед нападением. Смятая, лежащая на столе среди разбросанных книг и пыли. Заголовок. Крупный. Чёрный. Она не помнила текст. Но помнила название. Гермиона резко открыла глаза. — Извините? — позвала она. Голос всё ещё был слабым — хриплым, сорванным, будто она долго кричала, хотя не помнила этого. Но теперь в нём появилась направленность, собранность. Женщина тут же обернулась. — Да? — она подошла ближе, чуть быстрее, чем требовала ситуация. — Вам что-то нужно? Гермиона посмотрела на неё внимательно. Не на лицо — на поведение. Лёгкая напряжённость в плечах. Сдержанность в жестах. И… осторожность во взгляде. Она что-то скрывает. — Сколько я была без сознания? — спросила Гермиона. — Сложно сказать точно, — ответила колдомедик. — После того, как вас перевезли из дома Уизли, неделю вы пролежали без сознания.  Гермиона кивнула. Неделя. Семь дней, которые она провела в этой белой, стерильной тишине, пока тело восстанавливалось. — Ко мне кто-нибудь приходил? Колдомедик замерла на долю секунды. Почти незаметно — обычный человек не обратил бы внимания. Но Гермиона привыкла замечать детали. И она это увидела. — Да, — сказала женщина. — Пытались. Пауза. — Гарри Поттер и Рон Уизли. Фамилии. Гермиона повторила их про себя. Поттер. Уизли. Ничего. Никакой реакции. Ни ассоциаций. Ни эмоций. Пустота, как в заброшенной комнате. И всё же… Именно они спасли её. Раз она всё ещё жива. Если бы Поттер не написал адрес... — Их не пустили? — уточнила она. — Нет, — колдомедик опустила взгляд на пергамент, делая вид, что проверяет записи. — Авроры ограничили доступ. До вашего пробуждения. Гермиона молчала. Странно. Она их не знала. Вообще. Но она была важна для них в этой реальности. Мысль о том, что они пытались попасть к ней — и не смогли… вызвала лёгкое, едва заметное ощущение. Не доверие. Скорее… любопытство. Если они были рядом с ней раньше — значит, они были близки. А значит — они источник информации. Возможно, единственный, кому она может задать вопросы. — Я хотела бы с ними поговорить, — сказала она. Колдомедик подняла на неё взгляд. В глазах мелькнуло что-то — удивление? Беспокойство? — Я… передам. Но прозвучало это неуверенно. Слишком неуверенно. Гермиона отметила это. — Вам нужно отдохнуть, — добавила колдомедик, уже более формально, возвращаясь к роли. — И… мне нужно привести лечащего врача. Пауза. Она помедлила, будто решая, говорить или нет. — Есть кое-что, о чём вы должны знать. Гермиона смотрела на неё, не моргая. Вот оно. — Вы чудом выжили, — быстро добавила колдомедик, будто заполняя паузу, спеша сказать то, что должна. — Ваше состояние было критическим. Если бы не… Она не договорила. Гермиона отвела взгляд. Мимо. Это не важно. Она не привыкла жалеть себя. Не привыкла зацикливаться на том, что могло случиться, но не случилось. Эта информация не несла ценности. А вот то, как колдомедик говорила — несло. Осторожно. С паузами. С попыткой не сказать лишнего. — Дайте мне газету, — сказала Гермиона. Колдомедик моргнула: — Газету? — Любую. Короткая пауза. Потом — кивок. Женщина подошла к тумбочке, взяла сложенный пергамент с нижней полки и протянула его. Пальцы Гермионы сомкнулись на плотной бумаге. — Я позову врача. И вышла. Слишком быстро. Гермиона осталась одна. Она развернула газету медленно. Пальцы всё ещё плохо слушались — суставы ныли, мышцы отзывались тупой болью при каждом движении. Ей пришлось сделать паузу, перевести дыхание, прежде чем продолжить. Заголовки. Колонки. Движущиеся фотографии — крошечные фигурки людей на снимках жестикулировали, что-то доказывали, спорили с невидимыми оппонентами. Всё знакомо. И одновременно — нет. Она пробежалась взглядом по тексту. «Сбежавшие Пожиратели смерти…» «Нападения на маглорождённых…» «Паника, раздутая сторонниками…» Она остановилась. Фраза. «…верят, что Тот-Кого-Нельзя-Называть вернулся…» Гермиона нахмурилась. Высмеивают. Значит, официально — не признают. Министерство продолжает делать вид, что ничего не происходит, что Волдеморт — всего лишь выдумка параноиков и истериков. Интересно. Но это было не главное. Она опустила взгляд выше. На название. И замерла. «Ежедневный пророк» Пальцы сжали край газеты. Слишком сильно — бумага смялась под ними. Ежедневный. Не еженедельный. Гермиона медленно выдохнула. Вот оно. Первое доказательство. Чёткое. Конкретное. Неоспоримое. В её мире была другая газета. Другое название. И… не было Тёмного Лорда. Вообще. Никогда. Она опустила газету на колени. В комнате стало тише — как будто что-то внутри окончательно встало на место, щёлкнуло, как замок. Это другой мир. Не теория. Не предположение. Факт. Гермиона медленно повернула голову. Тумбочка. Палочка. И дальше — на столе у окна — стопка чистых пергаментов и банка с чернилами. Она потянулась к палочке. Пальцы сомкнулись вокруг неё. Дерево было гладким, отполированным годами использования — но чужим. Холодным. Ничего. Ни отклика. Ни привычного ощущения связи, которая должна быть между волшебником и его инструментом. Она направила палочку в сторону стола. — Акцио. Ничего. Она нахмурилась. Сильнее. Сосредоточеннее. — Акцио! Перо на столе дёрнулось — и упало. Следом соскользнули пергаменты, разлетевшись по полу с тихим шелестом. Глухой звук. Гермиона замерла. Потом — медленно выдохнула. Палочка не слушается. Не полностью. Или… не меня. Она опустила её на колени. Секунда. Две. Потом — она начала двигаться. Медленно. Очень медленно. Сначала — ноги. Они не хотели слушаться. Мышцы отзывались тупой слабостью, будто их долго не использовали, будто они забыли, что такое движение. Гермиона сдвинулась к краю кровати — сантиметр за сантиметром, каждый рывок давался с трудом. Остановилась. Собрала дыхание. И сползла вниз. Пол оказался холодным — ледяная плитка обожгла босые ступни. Гермиона сжала зубы, чтобы не вскрикнуть. Руки дрожали, когда она потянулась вперёд. Ладони скользнули по полу, пытаясь найти опору. Каждое движение давалось с усилием — медленно, неуклюже, почти унизительно для той, кто всегда была собранной и быстрой. Но она не остановилась. Она дотянулась до пергамента. Сжала его. Бумага была тонкой, шершавой — реальной. Перо лежало рядом — Гермиона подхватила его дрожащими пальцами. Она поднялась чуть выше, опираясь на край кровати. Села на пол, прислонившись спиной к холодному дереву. Дышала тяжело. Но ровно. Она положила пергамент на колени. Взяла перо. И начала писать. Медленно. Неровно. Но чётко. Ежедневный пророк Она остановилась на секунду. В её мире: Еженедельный пророк Следующая строка. Тёмный Лорд Пауза. В её мире: не существовал. Она провела линию — ровную, аккуратную, как в конспектах. Дальше. Уизли и Поттер — друзья? Она замерла. Фамилии всё ещё ничего не значили. Пустые ярлыки, не привязанные ни к лицам, ни к воспоминаниям. Но факт — они приходили вместе. Значит, связаны. В её мире: существовали, но не знакомы. Перо дрогнуло в пальцах. Последнее. Гриффиндор Она смотрела на слово дольше, чем нужно. Буквы расплывались перед глазами — не от слёз, от усталости. И написала. В её мире: Когтевран Перо остановилось. Тишина Гермиона опустила руку. Пергамент лежал на коленях — исписанный неровными строчками, с аккуратными линиями сравнения. Она смотрела на список. Чётко. Структурно. Как всегда. И всё же… Это была не просто разница в названиях. Это была другая реальность. Другая история. Другой мир, в котором всё пошло не так — или совсем иначе, чем в её. Она подняла взгляд. Комната. Белый свет, льющийся из высоких окон. Тишина, нарушаемая только редкими шагами в коридоре. И где-то внутри — холодное, ясное понимание, которое не спрятать, не отодвинуть, не забыть. Мне придётся разобраться в этом самой. Потому что никто здесь не знает правду. Потому что правда — только у неё. Гермиона медленно свернула пергамент и спрятала его под подушку. Палочку положила на тумбочку — туда, где она лежала раньше. Кто-нибудь мог войти и заметить, что предметы не на своих местах. Она с трудом поднялась с пола, опираясь на край кровати, и забралась обратно под одеяло. Каждое движение отдавалось болью в ещё не заживших мышцах. Когда дверь открылась — через несколько минут, а может, через час, она не следила за временем, — Гермиона лежала с закрытыми глазами, размеренно дыша, изображая сон. Пусть думают, что я сплю. Пусть думают, что я слаба. Она прислушивалась к шагам вошедшего. Колдомедик. Одна. Без врача. Гермиона услышала, как женщина остановилась у кровати, помедлила, потом тихо вздохнула и вышла. Дверь закрылась. Гермиона открыла глаза. В комнате снова стало тихо. *** В другом конце Лондона было не тише. Площадь Гриммо, 12, встречала их тяжёлым, давящим полумраком. Старый дом Блэков никогда не был гостеприимным, но сейчас он словно сжался, втянул голову в плечи, как человек, ожидающий удара. Окна были занавешены плотными портьерами, которые не пропускали ни лондонской суеты, ни дневного света. Даже магические лампы горели вполнакала — тускло, неохотно, будто сам дом экономил силы. Ковры в гостиной казались тяжелее обычного. Воздух — гуще. Часы на каминной полке тикали с какой-то болезненной медлительностью, как сердце, которое боится сделать лишний удар. Здесь пахло пылью, старыми заклинаниями и напряжением. Тем особенным напряжением, которое появляется, когда слишком много людей ждут слишком долго в слишком маленьком пространстве. Рон сидел за большим дубовым столом, уставившись в одну точку на скатерти. Перед ним стояла кружка с чаем — давно остывшим, с тёмной плёнкой на поверхности. Он не притрагивался к ней уже, наверное, час. Может, больше. Он перестал следить. Гарри ходил по комнате. Туда-сюда. От камина к окну, от окна к двери, от двери обратно к камину. Шаги короткие, резкие, как будто он пытался не просто двигаться, а удержать себя от чего-то другого — от действия, от решения, которое уже созрело внутри и требовало выхода. Половицы скрипели под его ботинками. Ритмично. Раздражающе. Рон знал, что должен попросить его остановиться. Но не мог заставить себя раскрыть рот. — Это не нормально, — сказал Гарри наконец. Голос прозвучал глухо — как будто он говорил не в комнату, а куда-то внутрь себя. Рон не поднял головы. — Я знаю. Пауза. Тишина стала плотнее. — Она должна была очнуться, — продолжил Гарри, остановившись у занавешенного окна. Он смотрел на тяжёлую ткань так, будто надеялся прожечь её взглядом и увидеть хоть что-то снаружи. — Уже давно. Неделя прошла. — Они сказали — состояние тяжёлое, — глухо ответил Рон. — Ей нужно время. — Они много чего сказали. Гарри резко развернулся. Зелёные глаза блеснули в полумраке — не магией, яростью. — Нас к ней не пускают. Вообще. Ни разу за всю неделю. Рон сжал пальцы в кулак. Костяшки побелели. — Может, это просто… — начал он, но запнулся. Сам понял, как это звучит. Гарри смотрел на него, не моргая. — Просто что? Тишина. Рон отвёл взгляд. Кружка с остывшим чаем, тёмное окно, пыльный ковёр — что угодно, только не лицо Гарри. — Я не знаю, — признался он наконец. И это было правдой. Гарри медленно провёл рукой по волосам, взъерошив их ещё сильнее — привычный жест, который сейчас выглядел почти агрессивным. — Это не похоже на них. — На кого? — На Мунго. На Орден. На Кингсли. На кого угодно. Он сделал шаг к столу, наклонился, опираясь руками о полированную поверхность. Дерево глухо стукнуло под его ладонями. — Когда кого-то из нас ранят — нас не держат в стороне. Никогда. Помнишь, когда я лежал в лазарете после третьего курса — меня навещали каждый час. Рон поднял на него взгляд. В серых глазах застыло что-то тяжёлое. — Ты думаешь, они что-то скрывают? Гарри замер на секунду. Только тиканье часов нарушало тишину. — Я думаю, — сказал он медленно, чеканя каждое слово, — что мы теряем время. Каждый день, который мы сидим здесь и ждём — это день, который они используют. — Кто — «они»? — Не знаю. — Гарри выпрямился. — Но я собираюсь это выяснить. Рон выпрямился тоже. Кружка осталась на столе — забытая, ненужная. — Тогда что? Короткая пауза. Тяжёлая. — Мы идём в Мунго, — сказал Гарри. Просто. Без пафоса. Как решение, которое давно было принято, просто вслух ещё не озвучивалось. — Прямо сейчас, — добавил он. Рон кивнул почти сразу. — Да. Он оттолкнул кружку, встал из-за стола, и в этом движении было больше решимости, чем во всём их разговоре до этого. Стул скрипнул по полу. — Плевать на запреты. — Плевать, — коротко согласился Гарри. В его голосе прозвучало что-то опасное. Та самая решимость, которую Рон научился узнавать за годы — та, что появлялась, когда Гарри переставал сомневаться и начинал действовать. И в этот момент дверь гостиной открылась. — Гарри. Рон. Голос Артура Уизли был тихим, но в нём звучало что-то, от чего оба сразу обернулись. Он стоял в проёме, ещё в мантии — видимо, только что аппарировал. Волосы растрёпаны, лицо бледное и уставшее, но не это бросалось в глаза. Что-то в его позе было не так. Слишком напряжён. Слишком собран для человека, который только что вернулся домой. — Что случилось? — спросил Гарри, не здороваясь. Артур перевёл взгляд с него на Рона. Помедлил — как будто подбирал слова. И этой паузы хватило, чтобы в комнате стало холоднее. — К нам гости, — сказал он наконец. — Кингсли и Ремус. Только что аппарировали. Гарри и Рон переглянулись. Что-то в тоне Артура было… не таким. Не просто тревога. Что-то глубже. — Где они? — спросил Рон. — Входят. Артур посторонился, пропуская их в гостиную. Кингсли Бруствер вошёл первым — высокий, массивный, в длинной тёмной мантии, скрывающей аврорскую форму. Он двигался бесшумно, как хищник, но в его движениях чувствовалась странная сдержанность, будто он держал себя под контролем сильнее, чем обычно. Глаза — тёмные, внимательные — обвели комнату быстрым взглядом, оценивая каждый угол. За ним следовал Ремус Люпин. Он выглядел усталым — сильнее, чем должен был. Лицо осунулось, под глазами залегли тени, в волосах прибавилось седины. Но не это было странным. Он не смотрел на них сразу. — Гарри, Рон, — сказал Кингсли, останавливаясь у камина. Голос ровный. Слишком ровный. Как у человека, который много раз репетировал то, что собирается сказать. — Что-то случилось? — спросил Гарри. Он не поздоровался. Не до этого. Кингсли на секунду задержал на нём взгляд. В тёмных глазах мелькнуло что-то — сожаление? Осторожность? — Пожиратели активизировались, — сказал он. Слова прозвучали чётко. Отработано. Рон нахмурился: — Что значит «активизировались»? Они и так не сидели на месте. — Были замечены перемещения, — ответил Кингсли. — Несколько источников, независимых друг от друга. Мы пока не знаем точной цели, но есть основания полагать, что они что-то планируют. Масштабное. Люпин чуть сдвинулся с места, будто хотел что-то добавить. Но промолчал. Только сильнее сжал губы. Гарри это заметил. Он всегда замечал такие вещи. — Где? — спросил он, не сводя глаз с Кингсли. — В Лондоне. Коротко. Как пощёчина. — В том числе… — Кингсли помедлил, — рядом с важными объектами. Пауза. Слишком выверенная. Словно он рассчитывал каждую секунду молчания. Гарри прищурился. — Мунго? Кингсли не ответил сразу. И этого молчания хватило, чтобы всё стало ясно. Рон сделал шаг вперёд. Стул, которого он коснулся бедром, с грохотом отъехал в сторону. — Гермиона там. Она лежит там без сознания уже неделю. — Мы знаем, — сказал Кингсли. — Тогда почему мы всё ещё здесь? — голос Гарри стал тихим — тем особенным тихим голосом, который пугал больше крика. — Нам нужно туда. Сейчас же. — Нет. Слово прозвучало быстро. Слишком быстро. Как щит, поднятый в последнюю секунду. Гарри замер. — Что? — Вы туда не пойдёте, — повторил Кингсли, уже спокойнее. Твёрже. Рон сжал зубы так, что желваки заходили под кожей. — Она там одна. Без нас. Там могут быть Пожиратели, а она не может даже палочку поднять. — Она под защитой. Мунго — одно из самых охраняемых мест в Британии. — Нас к ней не пускают! — голос Рона сорвался, прозвучав громче, чем он хотел. — Нас не пускали всю неделю. А теперь вы говорите, что Пожиратели рядом с Мунго, и мы должны сидеть здесь? Кингсли посмотрел на него. Долго. Тяжело. — Потому что она не очнулась. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Гарри нахмурился: — Нам сказали… — Она в тяжёлом состоянии, — перебил Кингсли. Голос его был ровным, но в нём чувствовалось что-то — то ли усталость, то ли раздражение. — Без сознания. Колдомедики делают всё возможное. Слова легли слишком ровно. Как заранее подготовленные. Как текст, который заучили наизусть. Гарри почувствовал, как внутри что-то сжалось — холодный комок под рёбрами. — Это точно? — спросил он тихо. На долю секунды — пауза. Почти незаметная. Если бы Гарри не ждал её, не заметил бы. — Да, — сказал Кингсли. Люпин отвернулся. Едва заметно. Всего на несколько градусов повернул голову, уставившись в стену. Но Гарри это увидел. И это было хуже всего. Рон провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали — от напряжения, от бессилия. — Если Пожиратели что-то планируют… — начал он, стараясь говорить спокойно, — если это связано с Мунго… мы должны быть там. Чтобы защитить её. — Мы этим занимаемся, — отрезал Кингсли. — Авроры уже развёрнуты. — А если нет? — Гарри сделал шаг вперёд. Один шаг, но он изменил всю динамику в комнате. — А если они уже там? Если всё это — отвлекающий манёвр? Кингсли выдержал его взгляд. Тёмные глаза не моргнули. — Тогда тем более вам там не место. Вы — цели. Оба. Если Пожиратели узнают, что вы в Мунго… — Нам не впервой быть целями, — резко сказал Рон. — Это не обсуждается. — А кто принимает решение? — голос Гарри стал холодным. — Ты? Орден? Дамблдор? Кингсли на секунду замолчал. — Мы переведём её, — сказал он наконец. Гарри моргнул. Слово не сразу дошло. — Что? — В безопасное место, — повторил Кингсли. — Как только это станет возможным. Как только колдомедики дадут добро на транспортировку. Рон нахмурился: — Куда? — Это не та информация, которую нужно обсуждать сейчас. Слишком быстро. Слишком закрыто. Гарри медленно выпрямился. Встал в полный рост, хотя Кингсли всё равно был выше. Но сейчас это не имело значения. — Мы должны быть с ней. — Вы не можете. — Почему? — Потому что вы не её семья. Потому что она совершеннолетняя. Потому что есть процедуры. — Плевать на процедуры! — Рон шагнул к Кингсли. — Мы единственные, кто… — Рон. Голос Люпина прозвучал тихо. Но в нём было что-то, что заставило Рона замолчать. Люпин наконец повернулся к ним. Свет лампы упал на его лицо, и Гарри увидел то, что пряталось за усталостью. Боль. — Я знаю, как вам тяжело, — сказал Люпин. — Я знаю, что вы хотите быть рядом с ней. Но сейчас… сейчас лучшее, что вы можете сделать — оставаться здесь. И ждать. — Сколько? — спросил Гарри. — Не знаю. — Вы не знаете, — повторил Гарри. — Кингсли не знает. Колдомедики не знают. А Пожиратели тем временем готовятся к чему-то в Лондоне. Он отошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. — А мы сидим здесь. В этой… гробнице. Артур, до сих пор стоявший у двери, тихо сказал: — Гарри, я понимаю твои чувства… — Вы не понимаете, — перебил Гарри, не оборачиваясь. — Вы не были там. Вы не видели, как она выглядела, когда мы нашли её в саду. Вы не держали её за руку, когда она почти не дышала. Тишина. Артур замолчал. Кингсли переглянулся с Люпином. Гарри развернулся от окна. — Когда вы в последний раз её видели? Лично. Своими глазами. Кингсли не моргнул. — Мы получаем отчёты от Мунго. Колдомедики докладывают о состоянии пациентов каждый день. — Я спросил не про отчёты. Я спросил про вас. Пауза. Кингсли молчал. Люпин тоже. — Я так и думал, — сказал Гарри тихо. Он обвёл взглядом комнату. Артура — бледного, растерянного. Рона — сжавшего кулаки так, что побелели костяшки. Кингсли — неподвижного, как статуя. Люпина — избегающего взгляда. И в этот момент он понял. Их не просто не пускают. Их держат в стороне. — Вы ничего не знаете о её состоянии, — сказал Гарри. — Потому что вам тоже не говорят. Кингсли открыл рот — и закрыл. Гарри усмехнулся. Безрадостно. Холодно. — Значит, мы в одном положении. — Гарри… — начал Люпин. — Я устал ждать. Гарри направился к двери. — Куда ты? — спросил Рон. — В Мунго. — Гарри, — голос Кингсли стал жёстче, — это приказ… — Я не аврор, — Гарри обернулся на пороге. — И я не член Ордена. Не официально. Так что твои приказы для меня ничего не значат. — Если ты выйдешь за эту дверь… — Что? — перебил Гарри. — Арестуешь меня? За то, что я хочу проведать подругу, которую пытали и чуть не убили? Кингсли замолчал. Гарри посмотрел на Люпина. Тот стоял неподвижно, но в глазах его Гарри прочитал то, что не мог высказать вслух. Он на нашей стороне. Но он не может этого показать. — Я иду с тобой, — сказал Рон. Гарри кивнул. Они вышли в коридор. — Гарри, — окликнул Артур. Оба остановились. Гарри обернулся. Артур выглядел старым. Уставшим. Но в глазах его было что-то — то, что Гарри не ожидал увидеть. — Будьте осторожны, — тихо сказал Артур. Гарри кивнул. Он развернулся первым. Рон — сразу за ним, почти вплотную. Они сделали всего два шага к выходу из гостиной, когда тяжёлые портьеры на окнах колыхнулись от сквозняка — или от чего-то другого. И в этот самый миг... — Петрификус Тоталус. Голос прозвучал спокойно. Почти буднично. Так говорят о погоде или о том, что на ужин. Заклинание ударило в спину. Гарри даже не успел обернуться. Не успел сжать палочку — она так и осталась в кармане, бесполезная, как кусок дерева. Тело резко выпрямилось, будто невидимые нити дёрнули его за плечи, за руки, за ноги. Мышцы свело — он почувствовал, как свело пальцы на руках, как онемели кончики. Он рухнул вперёд, не сумев выставить руки для защиты, и ударился лицом о холодные половицы. Рон упал рядом — так же резко, так же беззащитно. Только глухой стук двух тел, и тишина. На секунду — абсолютная. Артур дёрнулся вперёд, но замер на полпути, не понимая, что происходит. — Кингсли, что ты... — Не сейчас, Артур. Голос был тот же. Ровный. Без тени сомнения. Без тени извинения. Шаги. Медленные. Тяжёлые. Сапоги Кингсли глухо стучали по старым доскам. Кингсли Бруствер подошёл ближе. Его тень легла на пол рядом с неподвижными фигурами — длинная, чёрная, почти зловещая в тусклом свете камина. Гарри не мог двигаться. Но он слышал. Слышал каждый звук: потрескивание огня, тихое дыхание Люпина, прерывистый вдох Артура. Слышал, как бьётся собственное сердце — слишком громко, слишком быстро. Чувствовал, как внутри поднимается холод. Не от магии — от понимания. От того, что складывалось в голове в страшную, неумолимую картину. Люпин не сказал ни слова. Гарри не видел его — лежал лицом в пол, различая только тени, — но знал: он здесь. И он молчит. Почему? Шаги остановились совсем рядом. Кингсли опустился на одно колено. Тяжело, как человек, который делает что-то неизбежное, но не желаемое. Так, чтобы быть на уровне глаз Гарри. На долю секунды их взгляды встретились. Гарри не мог моргнуть — заклинание не позволяло. Не мог отвести глаза. И видел всё: тёмные, усталые глаза Кингсли, его сжатые губы, едва заметную складку на лбу. И в этих глазах не было злости. Не было ярости. Не было даже жестокости. Только что-то тяжёлое. Решённое заранее. Принятое как данность. — Прости, Гарри, — тихо сказал он. Так тихо, что Артур, стоявший в двух шагах, мог не расслышать. Но Гарри расслышал. Каждое слово. И поднялся. — Свяжите их, — добавил Кингсли уже другим голосом. Холодным. Рабочим. Голосом человека, который выполняет приказ. Из тени у стены выступили двое. Гарри не видел их лиц — только силуэты, только руки, сжимающие палочки. Как они тут оказались?Члены Ордена? Авроры? Он не знал. Не мог повернуть голову. Верёвки — толстые, грубые, пропитанные чем-то, от чего кожа начинала гореть, — впились в запястья поверх застывших пальцев. Кто-то грубо обыскал его карманы, вытащил палочку. Гарри лежал, не в силах пошевелиться, не в силах крикнуть, не в силах даже сжать кулаки от ярости. И в этот момент он понял. Они были правы. Он и Рон, когда говорили, что что-то не так. Что-то действительно было не так. Но теперь это уже не имело значения. Потому что было слишком поздно.