цена слов

— Серафим, какого хуя?! почему рядом с тобой опять эта шавка крутится? она же явно подкатывает к тебе, почему ты не замечаешь? тихий ужин в миг превратился в ссору на повышенных тонах.  — я же тебе уже много раз говорил, Глеб, мне всё равно на её внимание и в целом на неё. я только тебя люблю и мне никто не нужен кроме тебя. хочет крутиться вокруг меня — пусть крутится, мне кристаллически похуй на неё, — голубоглазый ударил по столу так, что Викторов, сидящий напротив него, дёрнулся.  — на моё внимание тебе тоже всё равно? я тебе столько раз говорил о том, что мне не нравится её поведение по отношению к тебе. она как банный лист к тебе липнет, а тебе «всё равно», почему ты ничего не предпринимаешь?  Серафим резко поднялся из-за стола и ударил по нему, звук от удара прозвучал словно выстрел. ужин был окончательно испорчен, в воздухе висело тяжелое, душное напряжение, которое всегда предшествовало их самым громким скандалам. —  «ничего не предпринимаю»? — Сидорин обошел стол, сокращая расстояние между ними до минимума. его глаза, обычно спокойные и глубокие, сейчас метали молнии. — а что я должен сделать, Глеб? ударить её? тебе мало того, что я позволяю тебе выедать мне мозг этой ревностью каждый божий день? мало того, что я в целом делаю для тебя?  — да мало!  Викторов вскочил из-за стола. он скрестил руки на груди и снизу вверх смотрел на голубоглазого перед ним.  — мне мало того, что ты делаешь, Серафим,  потому что я вижу, как она смотрит на тебя, как поглощает тебя взглядом, как желает твоего внимания. а то, что ты не устанавливаешь для неё границ, для меня выглядит так, будто тебе это нравится. Серафим замолчал. в его взгляде что-то изменилось: ярость внезапно сменилась ледяным спокойствием. — «тебе это нравится», — почти шепотом повторил Серафим. — значит, вот что ты обо мне думаешь после всего этого времени. — я думаю то, что вижу, Серафим! — Глеб не сбавлял тона, его задело это внезапное отчуждение. — ты купаешься в этом внимании, пока я здесь наизнанку выворачиваюсь от ревности.  — я устал доказывать, что я не вещь. если ты за столько лет не научился мне доверять, значит, никакой любви здесь нет. Сидорин развернулся и пошёл в сторону спальни. Викторов замер у стола, в груди клокотала обида вперемешку с осознанием, что он перегнул палку. но гордость и жгучая, отравляющая ревность не позволяли ему извиниться. кареглазый остался спать в зале. он не мог уснуть всю ночь, и до утра пролежал, глядя на потолок. Викторов всю ночь прокручивал  их вечерний диалог. слова Серафима эхом отражались в голове.  утро наступило достаточно быстро и Глеб решил приготовить завтрак для любимого, чтобы сделать первый шаг к примирению.  Викторов сделал всё в лучшем виде: он украсил любимую овсянку Серафима ягодами и на пенке кофе нарисовал сердечко. после того как кареглазый закончил с завтраком, он быстро ушел с кухни в ванную, чтобы умыться и привести себя в порядок. бессонная ночь дала о себе знать: огромные мешки под глазами и опухшее лицо сильно придавали Глебу усталости. он быстро умылся и причесался, но это почти не помогло.  кареглазый вернулся на кухню, где уже завтракал Сидорин и как бы невзначай встал у окна.  голубоглазый нарушил тишину. — посмотри на меня.  голос любимого был угрожающе холодным и из-за этого по телу Глеба пробежали мурашки. он повернулся лицом к Серафиму.  — ты вообще спал?  — нет.. я не смог уснуть. всю ночь.. думал.. прости, Сим.. я перегнул палку, я не должен был так словами разбрасываться..  вместо ответа голубоглазый покивал головой и продолжил завтракать.  слёзы выступили на глазах Глеба, он молча развернулся и ушёл в спальню. Викторов сел на край кровати и заплакал. его руки тряслись, а ноги подкашивались. от одной мысли о том, что он всё испортил, что разрушил их отношения, что он может сейчас потерять единственного близкого и самого любимого человека, его бросало в слёзы.  когда Серафим зашёл в комнату, кареглазый быстро вытер глаза и уткнулся в телефон как ни в чём не бывало.  Серафим стоял перед зеркалом, и его обычно точные, уверенные движения сейчас казались какими-то ломаными. шелковая ткань никак не хотела ложиться в правильный узел, выскальзывала из пальцев, словно чувствуя общее напряжение в комнате. Викторов не выдержал. он отбросил телефон на кровать и подошёл к Серафиму. ноги были ватными, а в груди всё еще стоял ком, мешающий дышать. он подошел к Серафиму со спины. тот замер, перестав мучить галстук, но в зеркало на Глеба не взглянул. — дай я... — хрипло прошептал Глеб. он протянул руки, и Серафим медленно опустил свои, позволяя Глебу перехватить концы шелковой ленты. старался сосредоточиться на узле, но близость любимого человека, его родной запах и это тягучее молчание выбивали почву из-под ног.  Глеб завел широкий конец галстука под узкий, и в этот момент его пальцы случайно коснулись теплой кожи на шее Серафима. Викторова буквально передернуло. скрывать слезы больше не получалось.  Глеб замер, уткнувшись лбом в плечо Серафима.  — прости.. прости меня, пожалуйста, — его голос сорвался на глухой всхлип. — я опять всё испортил.. опять вспылил и.. и.. я боюсь, что однажды ты поймешь, что я тебе не нужен и уйдёшь, Сим, мне страшно.. я не смогу без тебя.. Серафим не мог равнодушно смотреть на Глеба, который продолжал извиняться, заливаясь слезами.  голубоглазый прижал к себе черного кота и только сейчас заметил, как тот трясся в его руках. Сидорин нежно обхватил щеки кареглазого и поднял его лицо, чтобы их взгляды встретились.  — никогда не думай о том, что я уйду от тебя. что бы ни произошло, я люблю тебя больше всех на свете и всегда буду любить. ты же знаешь это??  — знаю.. Сим.. прости меня.. — и ты меня прости, прекращай плакать дурашка, всё хорошо, я с тобой.  их губы слились в нежном, долгожданном поцелуе. постепенно поцелуй перерос из нежного в более жгучий, отчаянный, почти болезненный. Глеб, который ещё пару минут назад дрожал и плакал в объятиях Серафима, сейчас сжимал его талию так, будто пытался врасти в него, оставить на его теле метки своего присутствия.  Сидорин ответил ему с тем же напором. он прижал кареглазого к стене, параллельно оставляя на его шее и ключицах фиолетово-красные отметины.  страсть, которая всегда была обратной стороной их ссор, накрывала с головой. Викторов все сильнее прижимался к Серафиму, будто пытался доказать себе, что тот здесь, рядом, настоящий, и принадлежит только ему.  — ты только мой, Сидорин, весь мой, и я не собираюсь делить тебя даже с тенью какой-то «коллеги».  — я только твой, кот. навсегда твой.  Глеб притянул к себе голубоглазого за галстук и продолжил отчаянно целовать его, постепенно спускаясь ниже. шею Серафима покрыли яркие метки. такие, которые ни одна тоналка, ни одна водолазка, ни один воротник рубашки не скроет.  руки кареглазого потянулись к пуговицам на рубашке Сидорина, но тот остановил его.  — продолжим вечером, кот.. я уже опаздываю.. — голубоглазый ухмыльнулся, увидев, как разочарованно на него смотрит Викторов. — а сейчас ты ложишься спать.  — а если не лягу?)) — игриво спросил кареглазый, накручивая прядь волос на палец.  Серафим снова впился в губы Глеба, также страстно и многообещающе, но в момент, когда кареглазый вновь потянулся к пуговицам на рубашке, Сидорин отстранился.  — узнаешь вечером, ложись спать, котёнок, — голубоглазый поцеловал своего чёрного кота в лоб, поднял его на руки и аккуратно положил на кровать. — люблю тебя.  — и я люблю тебя, больше всех на свете. — не переживай, я поговорю с ней на счёт её поведения, во что бы то ни стало. я не готов тебя потерять из-за какой-то коллеги.  слова Серафима успокоили Глеба и он со спокойной душой уснул.  Сидорин всегда знал, что их любовь никогда не будет спокойной. но в момент когда Викторов дрожал в его объятиях и плакал, Серафим понимал: он ни за что не променяет этот безумный хаос ни на какой другой «нормальный» мир.