Граница зенита, "скоропостижное познание"

Я споткнулся. Нога на секунду зацепилась за край волнистого линолеума, и всё тело на мгновение потеряло равновесие. Я прошёл мимо, обогнул этот дурацкий выступ, чувствуя, как подошва скользит по старому, вытертому покрытию. Потом я резко развернулся на каблуках и, словно проверяя себя, перепрыгнул через неровность, будто она была чертой, за которой начинается что-то иное. Я пробежал несколько шагов, сердце колотилось где-то в горле, и вдруг – я упал. Но в то же мгновение понял: меня там не было. Вообще. То есть, там был я, но одновременно и не я. Я – человек, я чувствую холодный пот на спине и слышу собственное дыхание. Я не человек, потому что человек не может двоиться в собственных мыслях. Я не един. И это осознание впилось в сознание, как заноза. – Тц, когда уже этот линолеум выровняют? – недовольно чертыхнулся я, стараясь прогнать наваждение, и тут же вздрогнул от резкого, почти болезненного «прикосновения» тяжёлой ладони Реми к плечу. Пальцы у него были холодными, несмотря на духоту в коридоре, и это прикосновение обожгло сквозь тонкую ткань рубашки. – Тогда, когда у дочки директора закончится фантазия на её хотелки, – хохотнул друг, но смех вышел каким-то механическим, безжизненным. Он пихнул меня в плечо, и я с усилием закатил глаза, чтобы не выдать дрожи в конечностях. – Придурок, я тебе говорил: не трогай меня со спины. Клянусь, в следующий раз я тебе ногой с разворота врежу, – процедил я сквозь зубы, хотя внутри всё сжалось от липкого страха. Я терпеть не мог, когда кто-то подкрадывается сзади, особенно сейчас, когда реальность то и дело рассыпается на осколки. – Ладно тебе, ты чего злой-то такой? Таблеточки свои принял хоть? – голос друга звучал язвительно, но в его серых глазах, которые на долю секунды задержались на моём лице, я отчётливо увидел тревогу. Вот дурак. Он боится за меня, а я даже не могу сказать ему, что боюсь сам – боюсь каждого нового моргания, каждого звука, который может оказаться плодом моего воспалённого воображения. – Тупой вопрос от тупого человека. Да, принял... Сегодня что-то интересное было на истории, или Гаргамэль наконец сдох и не пришёл? – я прекрасно знал, что историк жив и здоров, но мне отчаянно нужно было перевести тему. Коридор казался бесконечным, стены сужались, и я слышал, как где-то далеко капает вода – или это снова звенит в ушах, заглушая собственные шаги? – Да этот урод такую фигню выкинул опять, – Реми оживился, и в его голосе проскользнула неестественная бодрость. – Он Лину выпер в центр класса и начал валить её идиотскими вопросами вообще не по теме. Знаешь, что он у неё спрашивал? – Мне уже интересно, – ответил я, хотя внутри всё похолодело. Где-то в подсознании уже мелькнула тревожная искра: я не помню, чтобы это происходило на самом деле. – Она хоть не двойку получила? – Да дослушай сначала! – Реми схватил меня за локоть, и его хватка показалась мне слишком сильной, почти судорожной. – Он спросил её, стала бы она спать с Наполеоном, если бы он согласился открыть окно в Европу, но только через время в постели с ней. А ещё интересовался, как она могла бы оправдать австрийского художника в плане его деяний, если бы у того были домашние животные, которые ей нравятся! – Чего?! – я остановился как вкопанный, чувствуя, как пол уходит из-под ног. – Как это вообще к уроку относится?! Надеюсь, она ему в лицо плюнула? – Нет, ты чего, ай, погоди, – Реми махнул рукой проходящим старшеклассникам, и я заметил, как один из них странно на меня посмотрел – будто видел призрака. – Линнея стояла молча минуту, а потом ответила как-то так, что он ей пятёрку поставил. Но я не услышал, что она говорила. – Ясно, – протянул я задумчиво, хотя мне не было ясно ровным счётом ничего. В голове снова воцарилась каша, а звон в ушах усилился до такой степени, что я едва различал собственные мысли. Этот гул был похож на электрический разряд, который пульсировал где-то в основании черепа, и я знал, что скоро он либо стихнет, либо вывернет сознание наизнанку. Реми смерил меня долгим взглядом, но промолчал, только тихо вздохнул и кинул свой потрёпанный рюкзак на пол около двери кабинета. Он опустился на корточки, проверяя телефон, и я заметил, как дрожат его пальцы. – Ты к зачёту хоть подготовился, или мне второй телефон сдавать? – спросил он, не поднимая головы, но в его голосе сквозила обречённость. Будто он знал мой ответ заранее. – ...Чёрт, так вот что я забыл, – выдохнул я, и холодная волна стыда окатила меня с головы до пят. – Да ты в последнее время нихрена не помнишь, – с сухой усмешкой подметил Реми, и в этой усмешке я уловил горечь. – Завались. Будто бы ты что-то понимаешь, – огрызнулся я, но имел в виду не учёбу. Я говорил о своей жизни, которая превратилась в клочья разрозненных сцен. У меня никого не осталось, кроме матери, которая смотрела на меня с вечной тревогой, а у него была полная семья – по крайней мере, так я думал. И тут светловолосый парень резко переменился в лице. Вместо привычного раздражения и лёгкой иронии в его глазах появилась звенящая пустота. Она была настолько глубокой, что я на секунду забыл, как дышать. Твою ж мать... Совсем забыл, что у друга не всё гладко в семье. Я видел эту пустоту пару раз раньше, и каждый раз она заставляла меня чувствовать себя монстром. – Эй, Рем, прости, я не со зла, – жалко попытался оправдаться я, протягивая руку, но он отшатнулся. – Ага, – ответил он сухо, отвернулся и уставился в телефон, хотя экран был тёмным. Он просто смотрел на чёрное стекло, и в этом было что-то жуткое, неправильное. – ...Тц, да и чёрт с тобой. Садись с кем хочешь, я ничего не знаю по этой теме, – бросил я и с этими словами развернулся, оставляя друга одного в коридоре. Это было неправильно. Я знал это, но ноги сами несли меня вперёд, к двери, за которой начиналась другая реальность. Я моргнул – и вдруг понял, что сижу рядом с Реми, смотрю, как он увлечённо играет в какую-то стрелялку на телефоне. Его лицо было расслаблено, на губах блуждала лёгкая улыбка. Значит, прошлый диалог – ссора, пустота в глазах, моё бегство – произошёл только у меня в голове. Или не произошёл. Ладно. Так даже лучше. Лучше верить в то, что я просто перепутал, чем признать, что мой разум начинает жить собственной жизнью. Прозвенел звонок, пронзительный и резкий, словно крик, и он прогнал остатки наваждения. Перед моим лицом возникла ладонь со шрамом на внутренней стороне, около костяшек. Реми предлагал помощь, чтобы быстро подняться. Шрам был старым, но я никогда не спрашивал, откуда он. Я перехватил его руку, почувствовав знакомое тепло, и с тихим вздохом встал на ноги. Кивнув ему, я двинулся следом в кабинет. Внутри уже сидели некоторые одноклассники, и в первом ряду я заметил Линнею. Она сидела за первой партой вместе с какой-то девчонкой, чьё имя я даже не помнил – лицо у той было бледным, почти прозрачным, и она неотрывно смотрела в одну точку на доске. Я наклонился к другу, стараясь говорить тихо, чтобы никто не услышал: – Лина не выглядит так, будто её недавно спрашивали про то, переспала бы она с Наполеоном. Слишком спокойная. Ты опять выдумал какую-то историю? – ...Лейф, ты идиот? – Реми уставился на меня с искренним недоумением, и его брови поползли вверх. – Кто тебе сказал, что у неё об этом спрашивали? Ты точно в себе? Я уставился на него не моргая, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот. Снова ложное воспоминание. Яркое, детальное, почти осязаемое – и полностью выдуманное моим собственным мозгом. Мерзость. В горле пересохло, а сердце забилось где-то в ушах. – Забей, – выдавил я, отворачиваясь. Мой голос перекрыл второй звонок – окончательный, неумолимый. Урок химии начался. Учительница вошла в класс, но я её почти не видел. Перед глазами всё ещё стояла пустота в глазах Реми, которой на самом деле не было, и я с ужасом осознавал, что больше не доверяю ни одному из своих воспоминаний. Где заканчивается реальность и начинается бред – я не знал. И это было самым жутким.