Граница зенита, "скоропостижное познание"

Щелчок выключателя прозвучал неестественно громко в гнетущей тишине, разрывая размеренное, утробное гудение ламп дневного света, которое до этого момента было единственным подтверждением того, что время в этой квартире вообще движется. В одно мгновение квартира погрузилась в тяжелую, маслянистую тьму, и тишина, лишенная даже этого жалкого фонового шума, упала на плечи Лейфа с почти физической весомостью. Но зачем он это сделал? Что вообще изменилось от этого пустого жеста? Какой глубочайший, извращенный смысл был в том, чтобы делать это место еще более беззвучным и мертвым, чем оно уже было, чем оно стало после того, как из него ушла сама жизнь – его младшая сестра, Джевел, его маленькая Жемчужина, его Kleine Perle, как он с таким теплом и нежностью, которых теперь в его голосе не осталось и следа, всегда называл ее в минуты редкой, хрупкой радости? Лейф даже не смог бы с точностью сказать, в какой именно момент произошло это чудовищное смещение реальности. Он помнил лишь смазанные, липкие друг к другу кадры: вот он сидит за партой, слушая мертвый, монотонный голос учителя, механически водя ручкой по тетради, но взгляд его стеклянными глазами устремлен в окно, за которым серое, безликое небо давит на землю, а внутри черепа пульсирует необъяснимое, давящее ощущение, будто кто-то изнутри распирает кости черепа тяжелым, горячим воздухом. А в следующую, липкую секунду он уже стоит, ссутулившись, у свежего, пахнущего сырой землей холмика, в руке его зажата одинокая красная гвоздика, и он с каким-то болезненным, отстраненным любопытством разглядывает собственную руку, испачканную в этой липкой, жирной черноземной грязи, которая намертво въелась под ногти. Мать, изможденная и посеревшая лицом, никогда и ни единым словом не упрекнула сына в этой ледяной, почти патологической отстраненности. Она слишком хорошо помнила – и этот секрет она унесет с собой в могилу, – как врачи, еще на ранних сроках, с озабоченными лицами предупреждали ее: нервное перенапряжение во время беременности, вызванное грязным, унизительным разводом с человеком, которому было наплевать на все, кроме собственного эго, может аукнуться отклонениями у плода. Но она, сжав зубы и вцепившись руками в спинку кресла, заявила тогда с вызовом, который теперь казался ей чудовищной гордыней: она родит этого ребенка, даже если у него не будет ног. Это были слова отчаяния и любви, но она поклялась себе, что никогда, ни под каким давлением, не признается вслух, что в самые темные, бессонные ночи, когда младенец захлебывался плачем, а старший сын смотрел на мир пустыми, всевидящими глазами, она сжимала подушку в бессильной ярости и проклинала тот день, когда решила пойти против судьбы. Отца не было в этой картине – он исчез, растворился, как дым, и его плевать было абсолютно, ему было глубоко безразлично, на какие жертвы идет его бывшая семья, чтобы выжить, чтобы удержаться в этом мире, который ускользал из-под ног. И вот теперь тяжелая, вязкая тишина, воцарившаяся в комнате, прогрызала в сознании Лейфа огромную, зудящую дыру, края которой горели и требовали немедленного заполнения – любым, самым идиотским действием, лишь бы заткнуть эту пульсирующую пустоту, лишь бы не слышать, как в этой пустоте эхом отдаются его собственные, бешено колотящиеся мысли. Парень сидел на полу, скрестив ноги, и с каким-то маниакальным упорством уже целый час, сам того не замечая, играл с выключателем, включая и выключая свет в строго выверенных, пугающих своей ритмичностью временных интервалах. Его пальцы, дрожащие и неестественно бледные, нажимали на клавишу снова и снова, выстукивая безумную азбуку Морзе – длинные и короткие нажатия сливались в бессмысленный, повторяющийся паттерн, который он и сам уже не мог бы расшифровать: .- .-.. ... -.-- -- ... / - . -. / -... .- -... .- .... . Он сам не знал, что это значит, его палец просто двигался, подчиняясь какому-то внутреннему, разрушительному ритму, который диктовала боль. И в тот самый момент, когда этот ритм достиг своего крещендо, хрупкая, перегруженная лампочка на люстре сдавленно, почти по-человечески хлопнула, и в тот же миг вся квартира погрузилась в абсолютную, девственную тьму – вышибло пробки, и даже тусклый свет фонарей за окном казался теперь далеким, недосягаемым миражом. Только этот резкий звук, похожий на разрыв тонкой перепонки, вырвал юношу из его транса. Он резко подскочил, сердце его бешено заколотилось где-то у самого горла, и он, тяжело дыша, уставился в черноту перед собой. – Опять... – хрипло, с надрывом прошептал Лейф, и в этом одном слове смешались бесконечная усталость, тупая злоба и какое-то горькое, всезнающее смирение. Он устало, всем телом ощущая тяжесть каждой кости, провел ладонью по лицу, чувствуя, как кожа лица холодна и липка, затем обвел потухшим, невидящим взглядом контуры комнаты, на мгновение зажмурился, до боли стиснув веки, чтобы согнать навязчивое, пляшущее перед глазами мерцание, и затем, не глядя, ткнул ноги в тапки и тяжело, пошатываясь, вышел в темный, пахнущий сыростью и старой штукатуркой подъезд, чтобы разобраться с этим долбаным счётчиком... Когда с этой ненавистной, проклятой коробкой, которая вся была покрыта слоем въевшейся пыли, наконец было покончено, и в щитке зажужжало, а за спиной в прихожей тускло загорелась лампочка, Лейф с облегчением, но все с тем же гнетущим чувством перешагнул порог. И в ту же секунду его снова атаковал этот противный, нарастающий звон в ушах, который бил по перепонкам, как безжалостный молоток, заставляя каждый нерв в его теле вибрировать в унисон с этим адским шумом. Но он был слишком опустошен, слишком выжат досуха, чтобы хоть как-то реагировать на этот привычный уже аккомпанемент собственного безумия. Снотворное и транквилизаторы, которые в огромных дозах выписал ему участковый психиатр, больше не действовали на его расшатанную нервную систему; они просто текли по венам мертвым грузом, не принося ни облегчения, ни сна. В комнате снова было темно, но на этот раз Лейф принял осознанное решение не включать свет. Он уже понял: в темноте ему становилось легче, в темноте он мог дышать ровнее, здесь, в этой вязкой, осязаемой черноте, он чувствовал себя в относительной безопасности. Ты никогда не знаешь, что таится за следующим поворотом, какой новый кошмар выпрыгнет из мрака, и от этого животного, первобытного незнания у нормального человека начала бы закипать голова, но медикаменты, которыми Лейф был нашпигован по рецепту врача, притупили все острые углы его сознания, превратив его мысли в тягучую, застывшую патоку, из-за чего он пребывал в каком-то странном, пугающе-спокойном оцепенении, похожем на состояние между сном и явью, когда кошмар уже закончился, но ты все еще боишься открыть глаза. В темном проеме коридора, освещенная лишь слабым светом, просачивающимся из кухни, возникла бесшумная фигура матери. Она выглядела как призрак, как тень себя самой, и взгляд ее был полон той бесконечной, всепоглощающей печали, которая не имеет дна. Она тихонько, почти шепотом, позвала сына, боясь спугнуть его хрупкое равновесие: – Милый... У тебя сегодня профильные уроки, помнишь? Сходи в школу, я тебя очень прошу. Я побуду здесь... Я пригляжу за комнатой Джевел, – произнесла она, и голос ее дрогнул на последнем слове, как натянутая струна. Ее печальный, темный, как зимнее небо, взгляд всегда отрезвлял старшеклассника, заставляя его возвращаться из мира собственных фантазий и панических атак в серую, но реальную действительность. – Черт, точно... – Лейф провел рукой по лицу, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу. – Прости, я совсем забыл. Я уже выхожу. Сколько сейчас время? – спросил он хрипло, и голос его, казалось, шел откуда-то издалека. – Не торопись, ты успеешь ко второму. Сейчас без пяти девять, – ответила мать, с натянутой, вымученной улыбкой, которая должна была изображать спокойствие, но лишь сильнее подчеркивала ее измученный вид. – Понял, спасибо, – буркнул он, уже механически натягивая на себя первую попавшуюся куртку. Спотыкаясь на каждом шагу, будто его ноги налились свинцом, Лейф быстро, но хаотично собрался: сунул в зубы школьный пропуск на шнурке, наспех обнял мать, чувствуя, как хрупки и холодны ее плечи, и быстро, почти бегом, выскочил из квартиры, хлопнув дверью. Он уже промчался мимо лифта и кубарем скатился до третьего этажа, когда внезапно его пронзила ледяная мысль – рюкзак! Он, как в тумане, развернулся и бегом, перепрыгивая через ступеньки, вернулся обратно, рывком распахнул дверь, схватил с пола так и оставленный у порога рюкзак, на бегу заглянул в мутное, царапанное зеркало в прихожей, увидев в нем лишь бледное, осунувшееся лицо с запавшими глазами, которое принадлежало совершенно чужому человеку, снова рывком обнял мать, которая так и стояла в проеме, и наконец, с чувством выполненного, но нелепого ритуала, снова выбежал вон и уже не останавливаясь, кубарем понесся вниз по лестнице. Выйдя из подъезда, его лицо обдало приятным, но обманчиво-нежным весенним ветерком, от которого по коже побежали мурашки. В воздухе витал запах капели, талого снега и легкий, терпкий аромат прогретой солнцем дорожной пыли. Он на секунду зажмурился, вдыхая этот чистый, свободный воздух, и в его голове промелькнула запоздалая мысль: (Когда только успела наступить эта чертова весна?... Надо же, придется браться за этот дурацкий проект... А кто, интересно, вообще мой научный руководитель в этом году? Надо бы вспомнить...) Но мысли эти были вялыми, словно мухи в янтаре, и быстро ускользнули в никуда. Его длинные, быстрые ноги сами вели его, почти автоматически, к знакомому магазинчику прямо напротив школы, потому что его организм требовал ритуала – неизменной банки энергетика и какого-нибудь перекуса. Не гоже ведь идти на серьезные занятия голодным, это нарушало привычный, хоть и бессмысленный порядок вещей. Заодно, уже у самой кассы, он машинально схватил плитку молочного шоколада – вспомнил, что должен отплатить однокласснице Линнее за то, что она на прошлой неделе дала ему списать контрольную по математике, когда его голова была совсем никуда не годной. Тихое, занудное пиканье кассы самообслуживания, монотонный голос из динамика и мерное шуршание термопринтера, печатающего чек, наконец вырвали его из липкого, несуразного потока мыслей. Он только что лихорадочно думал о том, как неестественно бледна сегодня кожа Линнеи, и почему это его так волнует, а следующая его мысль уже была о том, как же омерзительна и безвкусна любовь большинства людей к этим унылым бежевым стенам, которые были в магазине. С облегчением выдохнув, что хоть что-то, этот примитивный бытовой шум, способно вырвать его из этого болезненного бреда, Лейф сильно встряхнул головой, разгоняя туман, и наконец решительно направился к школьным воротам, прямо из дверей мелкого подобия продуктового. Он уже почти дошел до калитки, как вдруг над головой разнесся противный, дребезжащий звонок, возвещающий начало урока, и парень, чертыхнувшись, ускорил шаг, почти переходя на бег. – Твою ж мать... Опять классная будет на мозги капать, – проскулил он себе под нос с искренней досадой и, сделав глубокий вдох, будто ныряя в ледяную воду, вошел в огромное, шумное, пропитанное запахом дешевого освежителя и подросткового пота здание старшей школы... *** Утро. Долгожданная, бледная весенняя тьма наконец отступила перед натиском солнечного света, пробивающегося сквозь тонкие занавески. Линнея открыла глаза и от души потянулась, с наслаждением прогибаясь в спине. Растрепанная, заспанная, с чуть опухшим от сна лицом, но все равно довольно милая девушка перевернулась на другой бок и, щурясь от ярких лучей, лениво глянула в окно, где начинали распускаться набухшие почки. Она встала раньше будильника, как это часто бывало в последние дни, но на удивление ее сознание было кристально ясным, а настроение – почти приподнятым. Голова была легкой, мысли текли плавно и четко, без обычной утренней ваты. Вдруг в комнату бесшумно заглянула мама, улыбнувшись дочерней задумчивости. – Милая, у тебя сегодня ведь профильные уроки? Тебе не нужно пораньше выйти, чтобы не спешить? – Да... – Линнея зевнула, прикрывая рот ладошкой. – Я сейчас встану, дайте мне просто прийти в себя. Женщина понимающе кивнула и выскользнула за дверь, прикрыв ее за собой. Лин снова нырнула под пуховое одеяло, закутавшись в него с головой, чтобы почувствовать себя в уютном коконе. Как же не хочется вылезать из теплой постели, но уснуть повторно уже не получится – организм проснулся окончательно. – Боже, ладно... – вздохнула она с легким сожалением, и, отбросив одеяло, решительно встала с кровати. Взяв с тумбочки деревянную расческу, девушка направилась в ванную, чтобы привести себя в порядок. В доме было уютно, тепло и солнечно. Ну, конечно, уже скоро каникулы, а значит – защита изнурительных проектов. Линнея чуть заметно улыбнулась своему отражению в зеркале: у нее, в отличие от многих одноклассников, всё уже было готово, оставалось лишь довести до ума презентацию и выучить текст защиты, чтобы отвечать уверенно и без запинки. Пока эти приятные мысли крутились в голове, она успела умыться, освежить лицо прохладной водой, расчесать длинные волосы и почистить зубы до скрипа. Оставалась самая приятная часть – накраситься и выбрать одежду, чем она с удовольствием и занялась. Прошло около сорока минут, когда Линнея наконец собралась полностью. На ней была свежая, чистая одежда: строгие, но не слишком большие стрелки на глазах, фиолетовые, переходящие в нежно-белые, блестящие тени у внутреннего уголка глаза, длинные, пушистые ресницы, которые делали взгляд выразительным. Одним словом – красота. Одежда была не занудной: серый топ с изящным вырезом, поверх него – полупрозрачный белый лонгслив и удобные, свободные черные штаны, в которые она небрежно заправила левый край кофты, создавая стильный, небрежный образ. Волосы были ловко заколоты фиолетовым крабиком в виде изящного цветка, который так шел к ее глазам. Схватив легкий рюкзак и закинув его на плечо, Лин звонко крикнула в коридор: – Мам, я ушла! Дверь закрой за мной! На прощание она присела на корточки и погладила свою лохматую собаку, которая виляла хвостом, провожая хозяйку, и быстро выбежала из квартиры. Впервые за долгое время она не забыла сменную обувь – вот это настоящая удача! В последнее время она и вправду стала мыслить гораздо лучше, концентрация улучшилась, и голова перестала быть тяжелой. На маршрутке она быстро, почти без пробок, доехала до школы и, вбежав во двор учебного заведения, радостно выдохнула – она успела за целых пятнадцать минут до первого звонка. Улыбнувшись своим мыслям, Линнея быстро скрылась в уютном, пахнущем книгами и мелом, знакомом с детства здании старшей школы, предвкушая легкий и продуктивный день...