Поговори со мной, пока я не рассыпался

Чуя ненавидит курить, но справляться по другому просто не умеет. Однако делает он это не часто. Раздражает, что после пары тяжёлых месяцев появляется зависимость. С давних пор он ненавидит зависеть от чего-либо. “От кого-либо. Договаривай, мальчишка.” В любом случае Чуя знает, что в этом Дазай его понять может. Он сам сторонник мазохистского саморазрушения в те моменты, когда здравый смысл шлёт на три буквы. Молчание на протяжении уже довольно долго времени прерывается лишь ритмичным тиканьем невольного свидетеля над ними. Третья сигарета летит из открытого окна, а бутылка пуста и плевать уже на успокоительные. — У Мори есть план. — голос Дазая утопает в шуме ночной улицы — В противном случае он пытается избавиться от тебя. Чуя думает, а не слишком ли низко отстроили эту чёртову квартиру. Никакой шумоизоляции. Это даже возмутительно. — В последнее время не надумывал перейти ему дорогу? Не набрался силёнок перекусить руку, которая кормит? — Я не стану откровенничать с тобой, мудила. — долгая затяжка обжигает лёгкие. — И не надеюсь. Просто мысли вслух. — Дазай усаживается на кухонный гарнитур и подгибает одну ногу, благо напуганным он не выглядит — Мори не станет списывать со счетов будущего преемника. Да и ты слишком преданный песик, за этого паршивца кому угодно глотку перегрызешь. — Я не его преемник. И никогда им не был. — Не недооценивай себя, Чуя. — Это всегда была твоя роль. И все это прекрасно знают. — Тут загвоздка вот в чем. Никто никогда не интересовался, хотел ли я им быть. Мори было плевать. Да ровно как и остальным. — Это не помешало тебе слинять. Вновь воцаряется молчание, а Чуя не знает от чего ему так несказанно дерьмово, от грёбаных сигарет, холода с улицы, головной боли или пустого взгляда напротив. — Ты тоже можешь уйти. Нужна будет помощь с прикрытием или финансами, жильём, да чем угодно… я помогу. В конце концов агентству твоя способность будет очень кстати. Громкий надрывный смех разноситься по всей кухне. Давно Накахаре не было так до одури весело. “Похоже агентство заинтересовано в новой игрушке не меньше мафии. А твой человечишка молодец. Покружил рядом с красивыми речами и грустным взглядом, а ты уже готов слепо бежать к врагам по его указке. Признайся, мальчишка, готов ведь? ” — Я лучше сдохну, чем вступлю в ваш клуб святош. — Умереть ты всегда успеешь. Зная Мори шансов предоставится действительно масса. Я предлагаю выбор. “Как благородно!” — Согласен. Судя по непонимающему взгляду Дазая, Чуя только что чуть не вскрыл все карты. Он ведь один его слышит. — Я думал уговаривать придётся дольше. — Уговаривать вообще не придётся. Я не уйду из мафии. — пальцы тянутся к ещё одной сигарете за спасительной гарью — Мне сложно стать лживым ублюдком и предателем. Да и у тебя пока монополия на эту роль. — Берешься судить, не зная даже причины моего ухода. Как это на тебя похоже. Свет от проезжающих внизу машин падает на каштановые пряди и тёмные глаза, надламываясь в них, как стекла неисправного калейдоскопа. В своей чертовой светлой рубашке Осаму сейчас напоминает святого мученика, который также снисходительно осуждает лишь тогда, когда сам больше не причастен ко всему тому дерьму, в котором сам Чуя увяз по горло. — Ода Сакуноске. И да, я всё знаю. Босс не то чтобы особо скрывал информацию все эти годы. Чуя замечает какое влияние оказывает произнесённое им имя на Дазая. Он впервые отворачивается, прячет взгляд, словно желает отгородиться. Не верь Чуя в наличие у него такого органа, как сердце, определённо сложилось бы впечатление, что Осаму сейчас больно. — Знаешь…я никогда не был хорошим напарником. Не стремился стать другом и тем более не смог бы спасти того, кто успел для тебя им стать, но… Сердце предательски сжимается от собственной лжи, однако Чуя скорее поддастся безумию Арахабаки чем признает, что место Оды было его самой желанной мечтой, которая обернулась самым болезненным поражением. — Но черт подери, Дазай, мы два года жили под одной крышей. Я давился твоей отвратительной стряпней, прикрывал тебя перед Мори, после очередных выходок. Я устану считать, если буду пытаться вспоминать сколько конкретно раз мне приходилось вытаскивать тебя из петли, откачивать после передозировок или доставать из ванной твою тушу со вскрытыми венами. Меня в лицо знали во всех больницах округи. И да, я действительно ненавидел и ненавижу тебя за это. Чуя ловит на себе взгляд Дазая и понимает, что собственноручно закапывает себя прямо в эту минуту. И кажется пить определённо не стоило, только вот остановиться уже не выходит. — Но неужели ты действительно думаешь, что после всего случившегося было так сложно просто блядь поговорить со мной? Думаешь я бы выгнал тебя или отказался бы выслушать? Что-ж, очевидно думал, раз выбрал слинять. — Я был в отчаянии. — впервые за эту ночь удаётся вывести Осаму на эмоции, что-ж спасибо за это дорогому Одасаку — О тебе не думал тогда. Хотелось просто уйти. Куда угодно, лишь бы… в прочем это уже неважно. — Я думал ты убил себя в тот день. — Чуя давиться нервной усмешкой — Знаешь, тебе не хватит денег, чтобы расплатиться со мной за каждый литр бензина, что я сжёг, когда, как придурок, ездил по всему городу, обыскивая каждую чёртову свалку и реку, а ты просто… не подумал… Дазай кажется впервые не находит, что сказать. Его молчание наполняет смыслом Арахабаки. “А ты ждал от него иного ответа? Словно тупая собачонка. Хорошее твой ненаглядный сравнение однако придумал.” Хочется пустить пулю себе в висок, лишь бы ненавистный голос заткнулся. Бороться уже не хочется. — Выглядит Чу-чу даже хуже обычного. Тебя с вина так накрыло? — Катись в задницу. — Чуя запускает ладонь в волосы, оттягивая их до боли. Не помогает. “ Ты полнейшее разочарование. Бесполезный сосуд. Ничтожество.” — Мне стоит беспокоиться, что здесь сейчас всё может взлететь на воздух? — Дазай осторожно ступает на кафельный пол и делает всего один шаг навстречу — Чуя, говори со мной. “Он презирает тебя. Неужели за столько лет этого не удалось уяснить? ” — Расскажи, как ненавидишь меня, вешалка для шляп. Давай. Я, признаюсь, успел уже порядком отвыкнуть от этого. Накахара будто в бреду отрицательно мотает головой. “Смеётся над тобой. Даже сейчас. ” Дазай уже слишком близко. Он кажется хочет его коснуться. — Чуя, посмотри на меня. Он пытается оторвать лоб от коленей и вдруг чувствует бешеное головокружение — пытается вдохнуть, но в горле встаёт стена, не пропускающая воздух. — Чуя, сделай глубокий вдох, сейчас же. Вспотевшие ладони ощущают ледяную хватку ладоней Осаму. Картина перед глазами все еще расфокусирована: чернота ночи, синее пятно, белое пятно… “Ты не был нужен ему. Никогда не будешь. Ты лишь жалкое подобие человека. Такое… не способно вызвать в ком-либо какие-то чувства.” — Чуя, приходи в себя. Тянуть всё в одиночку глупо, мы же… ну… партнёры, помнишь? “Лжец! ” – разъярённый голос вспыхивает с новой силой, отчего у Накахары на мгновение темнеет в глазах. Надо уходить. Срочно. Он буквально спрыгивает с подоконника, но подкашивающиеся ноги едва ли держат тело. Дазай пытается приблизиться, но резко выставленная вперёд рука, не дает этого сделать. — Не подходи! — голос Чуи срывается. “Защищаешь даже сейчас? Даже когда твоё состояние – полностью его вина? Как отвратительно. Мальчик, ты так отчаялся.” Его буквально колотит от рыка Арахабаки, который ощущается буквально каждой клеткой тела. Боль в животе становится всё сильнее, превращаясь в ощутимую тошноту, мерзким комом вставшей поперек горла. Пусть и не сразу, но он всё же замечает Дазая, замеревшего в нескольких метрах. — Хоть один раз в жизни скажи мне блядскую правду, Осаму. — Чуя из последних сил старается не позволит порче взять над собой контроль —Хоть, о чем-нибудь! Я не хочу сдохнуть во всём тобой обманутый! Он чувствует, как оседает на пол, вжимаясь в кухонный гарнитур. Тело бьёт озноб, а на руках расцветают кровавые цветы способности. Чуя напуган. Алкоголь стал катализатором всего пиздеца. Как бездумно принятые лекарства. Как и в целом идея прийти сюда. Он лишь надеется, что чертов Дазай додумается деактивировать всё, прежде чем они оба подохнут здесь. — Чуя, ты… — Пиздецки жалкий сейчас. Знаю. Так что заткнись. — Это паническая атака. — Дазай опускается на пол, располагаясь рядом — Такое даже ты со своим упрямством контролировать не сможешь. Так что не надо тут играть в крутого. — Тебя спросить забыл. Молчание между ними наполнено слишком многим, чтобы казаться чем то незначительным. Чуя старается выровнять дыхание, чтобы алые узоры ушли с его лица и рук. Он ненавидит терять контроль. Ненавидит показывать кому-либо своё уродство. Дазай отчего-то цепляется взглядом, будто желая пробраться под кожу, запомнить каждый миллиметр. Спустя некоторое время всё же решает нарушить тишину. — Знаешь, несмотря на то, что мы тут сейчас пытаемся не отправиться на тот свет, ты… восхитительный… со всеми этими замашками бога, я имею ввиду. Он искренне не понимает. Он такой слепой. — Не смей говорить так. — отрезает Накахара, не желая сносить столь жестокую шутку. — Не ты ли просил правды, Чуя? “Просил? А он избирателен в выражениях. Да ты молил о ней, ничтожество!” Осаму отчего-то медлит, словно взвешивая все за и против. Однако придвигается ближе, сокращая между ними расстояние, кладет руку на чужую щеку, с нежностью заглянув в полные отчаяния глаза. — Чуя такой непонятливый. Никогда не замечает моих стараний. — Не трогай меня, придурок. Он смотрит на бывшего напарника, как на идиота. Словно тот совсем-совсем ничего не понимает. Затем кладет свою руку поверх чужой, желая ее сбросить, но так и не решается. Теплота забинтованной ладони, к его разочарованию, ощущается панацеей, и от нее не хочется отказываться. — Если бы ты видел хоть что-то дальше собственного крошечного носа, возможно, ещё когда нам было по пятнадцать всё понял бы. — Что ты несёшь, Дазай? — Правду. И не по своей воле, заметь. И тут Чую накрывает. Ему даже не нужен голос в голове, чтобы почувствовать себя униженным. А глупая улыбка на лице напарника окончательно заколачивает гвозди в крышку гроба. — Ты блядь снова врешь мне! Как делал сотни раз до. Я ведь знаю. Это всё часть очередного плана? Убогой шутки? Новый способ унижения? Дазай вздрагивает, ощущая влагу на своих пальцах. “ Оу что это…слезы? Очевидно ниже падать уже некуда” Чуя отпихивает его ладонь, чтобы зарыться в согнутые колени лицом, чтобы скрыться от чужого взора. — Ты лжец. Всё что когда-либо нас связывало лишь ебаный черновик для тебя. Ему до боли стыдно. Он не помнит, когда в последний раз плакал — Всё наше прошлое. Я, Рю, наш дуэт… ты избавился не сожалея, как только появилась возможность. Нашёл замену в лице лучших, хороших, тех кто не захлёбываются в чужой крови. Умер святоша Ода и мы оказались лишь жалким напоминанием о твоих ошибках. Даже блядского прощания не заслужили. “Убей его. Уже завтра это даже не будет иметь значение. Всё равно любить себя ты его не заставишь” — Чуя… — Что? — он давиться тихим всхлипом, ненавидя себя за чёртову слабость — Думаешь я не знаю, что ты был в сговоре с Верленом, пока на моих глазах умирали те, кто меньше всего этого заслуживал. Или думаешь, так просто можно сжечь мою машину? Издеваться над Акутагавой? Да ты… Ты предатель организации, которую я считаю своей семьей! Ты не сказал мне ни слова на прощание, когда я рассчитывал на тебя. Ты манипулирующий кусок дерьма, ты высмеиваешь всех остальных и лжёшь, причём блядь постоянно… “Отвратно вынесенный приговор. Мог бы хоть покалечить. Как тогда в тюрьме.” Мягкое поглаживание по щеке нехотя, но возвращает в реальность. — Посмотри на меня, пожалуйста. — Что? Решил потешить дрянное самолюбие моими слезами, предательский кусок дерьма? — Мне жаль, Чу-чу. — Дазай выдыхает эти злосчастные слова ему в губы, прежде чем прильнуть к ним окончательно. Внезапная прохлада разливается по всему телу, практически полностью останавливая мыслительный поток, как Арахабаки, так и самого Накахары. Он настолько теряется, не ощущая больше боли от порчи, что даже не понимает – реально ли происходящее? Дазай не пытается придать поцелую страсти или напора, нет. Он лишь слегка склоняет голову на бок, прижимаясь ближе. Чуя ощущает, как дрожат пальцы напарника, теперь мягко зарывающиеся в его волосы. Сжавшийся в плотный комок воздух, рывком вырывается из груди Накахары, позволяя вновь дышать. Но не позволяя ответить на мучительный поцелуй. В голове полностью перестаёт гудеть. Вместо проклятого бога её теперь наполняет густой прохладный туман, забивший сознание до отказа. Чуя не может сосредоточиться на том, что происходит: телу становится непозволительно жарко и хорошо, от того как осторожно и ласково его целуют. Они спали до этого и не раз. Но сейчас всё совсем не так. И именно это возвращает в реальность.