Сердце света

Сентябрь в Люксембурге — это всегда маленькое чудо. Солнце ещё не устало греть по-летнему, но в его свете уже появилась та особенная, меланхоличная прозрачность, которая бывает только на пороге осени. Оно золотило старые камни Ville Haute, скользило по черепичным крышам и заглядывало в узкие улочки, где тени от балконов ложились на брусчатку причудливым кружевом. Листья только начинали желтеть. Кое-где среди зелени платанов и каштанов уже вспыхивали первые жёлтые искры — ещё робкие, но неумолимые. Воздух пах пылью, тёплым камнем и чем-то неуловимо сладким — то ли поздними цветами из чьих-то палисадников, то ли просто приближением осени. Был час дня. Самое живое время в центре города. Офисы, банки, адвокатские конторы и бесчисленные евроинституты, которыми полнится столица Великого Герцогства, выдыхали наружу армию служащих. Потоки людей в строгих костюмах и удобных туфлях (потому что на каблуках по брусчатке долго не находишь) растекались по узким улочкам в поисках еды, кофе и десяти минут тишины среди рабочего дня. Французская речь мешалась с люксембургским, немецким и английским. Где-то смеялись, где-то устало говорили по телефону, прижав трубку плечом к уху и пытаясь одновременно достать сигарету. Кто-то нёс бумажные пакеты с сэндвичами, кто-то спешил в ресторанчик, где уже ждал забронированный столик. Но большинство сворачивало в переулок, который вёл не к пафосным ресторанам, а к неприметной двери с вывеской: «Chez Arame» Кофейня семьи Арамиса. Табличка на двери гласила, что заведение работает с 1968 года, и это была чистая правда. За полвека здесь почти ничего не изменилось — те же деревянные панели на стенах, та же большая кофемашина, урчащая как довольный зверь, те же столики у окна, за которыми поколения люксембуржцев пили кофе, читали газеты, влюблялись, ссорились и мирились. Здесь пахло так, как должна пахнуть идеальная кофейня: свежемолотыми зёрнами, корицей, ванилью, тёплым молоком и домашним уютом, отчего хотелось не просто взять стаканчик на вынос, а сесть, выдохнуть и остаться. Дверной колокольчик звенел не переставая. — Bonjour, monsieur! Вам как обычно? Двойной эспрессо с миндальным сиропом? — спросила девушка, улыбчиво смотря мужчину в костюме. — Salut, Ирен! Да, и если можно, побыстрее, у меня совещание через десять минут... — Уже готово. Круассан свежий, берите — сами сегодня утром пекли. — протягивая стаканчик кофе, бариста указала на ветрину свежей выпечки. — Чёрт с тобой, уговорила... Как твои дела? — Как сахарная пудра — всё отлично! Короткий смех, звон монет, шум пара из кофемашины — и следующий клиент уже подходит к стойке. Ирен двигалась в этом ритме, как рыба в воде. Чёрные волнистые волосы собраны в небрежный, вечно норовящий развалиться пучок на затылке. Серые глаза — сегодня казались почти прозрачными, под цвет осеннего неба — смотрели внимательно и чуть насмешливо. На ней был простой чёрный фартук поверх белой рубашки с закатанными рукавами, открывавшими сильные, привычные к работе запястья. На правой руке, на безымянном пальце, поблёскивало кольцо. Старое, потемневшее серебро с мутноватым камнем — то ли опал, то ли лунный камень. Простая вещь, без изысков. Ирен никогда его не снимала — привыкла, наверное, как привыкают к родинке или шраму. Отец когда-то надел ей это кольцо и сказал: «Никогда не снимай. Оно от бабушки». Она и не снимала. — Ирен! Спасай! — в кофейню влетела рыжеволосая девушка в офисном костюме, но с развязанными шнурками на туфлях. — У нас презентация через полчаса, я сдохну без латте, и если ты не нарисуешь мне на пенке сердечко, я уволюсь к чёртовой матери! — Давно пора, Жюли, — усмехнулась Ирен, уже протягивая подруге стакан. — Ты грозишься уволиться каждый вторник. Твой латте, сердечко прилагается. Беги, а то опоздаешь. Жюли чмокнула её в щеку через стойку и вылетела обратно на улицу, едва не сбив с ног пожилого господина в твидовом пиджаке. Тот только покачал головой, но без злости — в этой кофейне злиться было невозможно. Ирен перевела дух и улыбнулась. Ей было двадцать два. Она владела этой кофейней — единственным, что оставил после себя отец перед смертью два года назад. Она просыпалась в пять утра, чтобы запустить первую партию круассанов, закрывалась в девять вечера, считала выручку, ругалась с поставщиками, улыбалась клиентам и чувствовала себя... счастливой. Странное слово для той, кто потеряла родителей и осталась совсем одна. Но Ирен не умела жалеть себя. Кофейня была её домом, её ребёнком, её смыслом. Здесь становилось все просто и понятно: если клиенту плохо — сделай ему сладкий капучино. Если тебе плохо — работай, руки заняты, голова отключается. Она взяла тряпку и привычным движением протёрла стойку. Солнце падало сквозь витринное стекло, рисуя на деревянном полу тёплые прямоугольники. За окном текла обычная жизнь: люди спешили по делам, молодые мамы катили коляски по брусчатке, где-то вдалеке зазвонил собор Нотр-Дам, отсчитывая час дня. Дверной колокольчик вновь звякнул особенно весело, и в кофейню ворвался свежий воздух, поднимая своим дуновением скатерти столиков. — Guten Nachmittag, Ирен! Мне жизненно необходим самый вкусный кофе! Она подняла глаза и незаметно для себя улыбнулась. В дверях стоял он. Высокий, подтянутый, в тёмно-серых спортивных штанах и футболке, прилипшей к влажной после пробежки груди. Каштановые волосы взлохмачены, на лбу блестит пот, щёки раскраснелись — но улыбался он так, будто только что выиграл марафон, а не пробежал свои обычные десять километров по парку. — Себастьян, — покачала головой девушка, уже доставая его любимый стакан. — Ты же знаешь, что кофе после тренировки — это вредно? Обезвоживание и всё такое. — Знаю, — он опёрся локтями о стойку и склонил голову набок, разглядывая её с той лёгкой, ненавязчивой насмешкой, которая появляется у людей, когда им действительно рады. — Но твой кофе лечит всё. Даже обезвоживание. Это научный факт. — Научный факт, — фыркнула Ирен, засыпая зёрна в кофемашину. — И где ты взял этот диплом, интересно? — В том же университете, где учат пить кофе у самой красивой бариста Люксембурга. Она закатила глаза, но щёки предательски потеплели. Себастьян заходил в «Chez Arame» почти год. Сначала просто как клиент — брал американо после пробежек, улыбался, платил и уходил. Потом начал задерживаться. Рассказывал про свои тренировки, про работу в какой-то IT-компании, про путешествия. А пару месяцев назад позвал её на свидание. Она отказалась. Не потому что он был неприятен — наоборот, слишком приятен. Слишком красив, слишком обаятелен, слишком правильный. У Ирен после смерти отца было правило: никаких серьёзных отношений, пока в кофейне не появится постоянные рабочий персонал. Но пока, девушка трудилась одна и у нее попусту не было времени на романтические приключения. Кофейня, работа, сон — вот и весь мужчина в её жизни. Но Себастьян, кажется, не обиделся. Он продолжал заходить, продолжал улыбаться, продолжал шутить. Иногда Ирен ловила себя на мысли, что ждёт его появления. Что в дни, когда он не прибегал после работы, кофейня кажется чуть пустее. — Как прошла пробежка? — спросила она, ставя перед ним стакан с дымящимся американо. — О, сегодня просто сказка, — он сделал глоток и зажмурился с таким блаженством, будто пил нектар богов. — Парк почти пустой, листья уже шуршат под ногами, воздух — пальчики оближешь. Тебе надо бегать со мной. Серьёзно. Бросишь свою кофемашину и вперёд, к здоровому образу жизни. — А кто клиентам кофе варить будет? — А клиенты подождут, — он подмигнул. — Или я буду ждать тебя с термосом на финише. Ирен усмехнулась и принялась протирать соседний столик, делая вид, что не замечает, как он смотрит на неё. В этом взгляде было что-то... что не могла объяснить. Не навязчивое, нет. Скорее, изучающее. Будто тот пытался прочитать её, как книгу на незнакомом языке. — Кстати, — Себастьян отставил стакан. — Ты сегодня во сколько закрываешься? — Часов в девять, как обычно. А что? — Да у меня тут друг из Франции приехал, хотим посидеть вечером в баре на rue Philippe II. Говорят, там крафтовое пиво отличное. Может, заскочишь после работы? Просто посидеть, выпить по бокалу. Без обязательств, — он поднял руки, изображая капитуляцию. — Чисто по-дружески. Ирен задумалась. Вечером она планировала разобрать бумаги по поставкам, но перспектива сидеть одной над скучными счетами вдруг показалась унылой. А Себастьян... он был приятным собеседником. И правда, без обязательств. — Посмотрим, — уклончиво ответила она. — Если сил хватит. — Я зайду перед закрытием, напомню, — он допил кофе одним глотком и поднялся. — Спасибо, Ирен. Ты чудо. — Пока, Себастьян. Удачной работы. Колокольчик звякнул, выпуская его на улицу. Ирен посмотрела вслед, на мгновение задержав взгляд на широкой спине, исчезающей в потоке прохожих. «Милый», — подумала она. — «Очень милый. Но не моё». Остаток дня пролетел как один долгий, тягучий глоток кофе. Ирен двигалась в привычном ритме: столики, заказы, улыбки, сдача, спасибо-до-свидания. Кофемашина шипела и урчала, молочник напевал свою вечную песню, а руки делали всё сами, пока голоса где-то там, на фоне, о чём-то болтали. К двум часам наплыв поутих. Ирен успела выпить свой собственный эспрессо — стоя, у окна, глядя, как по брусчатке бредёт пожилая пара, держась за руки. Старик нёс пакет с круассанами — их, между прочим, утренних. Ирен улыбнулась и допила кофе. К трём пришла мама с двойняшками, и пришлось варить детский горячий шоколад с мини-зефирками, пока малыши пытались разрисовать столик пальцами в шоколаде. К пяти вернулись офисные — те, кто работал во вторую смену или просто сбежал с совещаний пораньше. Ирен взбивала молоко, резала сэндвичи, отвечала на вопросы о погоде и планах на выходные. — Ирен, ну когда ты уже наймёшь кого-то? — вздыхала мадам Клэр, постоянная клиентка лет шестидесяти, которая заходила каждый день ровно в пять и брала один круассан и один кофе с собой, для мужа. — Ты же не железная. — Железная, — улыбалась она. — Меня папа закалил. Я в его бизнесе с самого детства и привыкла выполнять одну и ту же работу по кругу. Мадам Клэр качала головой, но в глазах читалось тепло. К шести вечера солнце начало клониться к закату, и тени на брусчатке стали длиннее, гуще. Золотой свет лился в окна, делая кофейню похожей на шкатулку из янтаря. Ирен на минуту замерла, глядя, как пылинки танцуют в солнечных лучах. «Красиво», — подумала она. — «Надо будет сфотографировать когда-нибудь». Но фотографировать было некогда. В полседьмого дверь распахнулась — и в кофейню влетела Жюли, словно фурия. — Ты ещё работаешь?! — с порога заорала она, игнорируя немногочисленных посетителей. — Ирен! Ты вообще смотришь на часы? Вечер! Пятница! Жизнь проходит мимо! — Жюли, тут люди, — шикнула на неё Ирен, но беззлобно. — Люди поймут, — отмахнулась подруга и плюхнулась за столик у окна, закинув ногу на ногу. — Так. Собирайся. Через час я за тобой заезжаю. Мы идём в бар. — Жюли... — Никаких «Жюли»! — подруга театрально прижала руку к груди. — У меня была самая ужасная неделя в моей жизни. Начальник — козёл, клиенты — идиоты, а личная жизнь... какая личная жизнь, если я ночую в офисе? Ты обязана меня спасти. Два бокала вина. Один час. И я отпускаю тебя до следующей пятницы. Ирен вздохнула, но в груди шевельнулось что-то тёплое. Жюли была единственной, с кем она могла быть просто собой — не бариста, не владелица кофейни. Просто Ирен. — Ладно, — сдалась она. — Один час. И только потому, что я тебя люблю. — Я твой должник! — Жюли вскинула кулак в победном жесте. — В смысле, ты мой спаситель. Жди, я заеду в полдевятого. Она вылетела так же стремительно, как влетела, оставив после себя запах духов и лёгкий хаос. Ирен покачала головой и вдруг вспомнила. Себастьян. Он обещал зайти перед закрытием. Вытащив телефон из кармана фартука, пальцы судорожно принялись искать контакт мужчины. Она быстро набрала сообщение, стараясь, не обидеть: «Привет! Подруга вытаскивает в бар сегодня, так что не получится посидеть. В другой раз обязательно :) Хорошего вечера!» Отправила. Убрала телефон. И почему-то на секунду замерла. Странное чувство — будто она только что сделала что-то важное. Что-то, что изменит всё. Но тут же отогнала эту мысль: глупости, просто устала. — Ирен! — позвал клиент из дальнего угла. — Можно ещё один капучино? — Да, конечно! — откликнулась она и вернулась к работе. Продолжая заниматься своим обыденным делом — варить кофе. Квартира Ирен находилась прямо над кофейней — маленькая, но своя. Узкая винтовая лестница вела с заднего двора на второй этаж, в бывшую кладовку, которую отец когда-то переделал в жильё для себя. А теперь — для неё. В запахе старого дерева и кофе въелся в стены за полвека, и Ирен давно перестала его замечать, но каждый, кто входил впервые, всегда удивлённо тянул носом: «У тебя пахнет как в кофейне!» «Потому что это и есть кофейня», — смеялась она в ответ. Комнат было всего две: маленькая гостиная, она же кухня, и спальня, куда едва влезала кровать и старый платяной шкаф. Но Ирен не жаловалась. Ей хватало. В гостиной всё было устроено с любовью и той особой заботой, которая бывает только у людей, обустраивающих дом для себя, а не напоказ. У окна стоял потёртый диванчик, застеленный пледом ручной вязки — толстым, шерстяным, с геометрическим узором в серо-синих тонах. Ирен сама купила его на рождественской ярмарке два года назад, когда поняла, что зимы в Люксембурге бывают очень холодными, а одной греться — тоскливо. Рядом с диванчиком — маленький деревянный столик, весь в кругах от горячих чашек. На нём всегда лежала книга. Сегодня — томик Симоны де Бовуар, заложенный бумажной салфеткой из кофейни на пятьдесят второй странице. Ирен читала редко и урывками, чаще всего перед сном, когда мозг уже не переваривал информацию, но уснуть ещё не получалось. Подоконник был широким, каменным, и девушка превратила его в небольшой сад. Горшки с базиликом, мятой, розмарином и странным растением с мясистыми листьями, которое ей подарила Жюли на прошлый день рождения со словами: «Это суккулент, его поливать почти не надо, как и тебя!». Базилик Ирен использовала для сэндвичей, мяту — для чая, а на суккулент просто смотрела и думала, что, наверное, это и есть идеальное растение для неё — выживает без ухода. На стенах висели фотографии. Их было немного, но каждая — на своём месте. Вот чёрно-белый снимок, на котором смеётся молодая женщина с тёмными кудрями и серыми глазами — такими же, как у Ирен. Мать. Она умерла, когда Ирен была совсем маленькой, и память о ней была зыбкой, как сон. Но отец хранил эту фотографию всю жизнь. Вот они вдвоём с отцом — Арамис де Люмьер, высокий, чуть сутулый, с тёплыми морщинками у глаз, обнимает дочь за плечи. Ей там лет пятнадцать, она в смешной шапке с помпоном, идёт снег. Снимок сделан где-то в парке, давно, в другой жизни. Вот Жюли и Ирен в какой-то дешёвой забегаловке, обе пьяные, с рожками из пальцев над головами. Жюли заставила распечатать и повесить, сказав: «Чтобы ты помнила, что у тебя есть я, даже когда я бешу». Ирен улыбнулась, глядя на это фото. На подоконнике, среди горшков с зеленью, стояла старая керамическая кружка — в ней Ирен хранила мелочь на всякий случай. Рядом — пепельница, хотя Ирен не курила. Просто лежала, пустая. Отец курил трубку, и пепельница осталась после него. Ирен не могла ее выбросить, рука не поднималась. Кухонный уголок занимал меньше всего места: две конфорки, раковина, маленький холодильник и полка с кастрюлями. Ирен готовила редко — в основном разогревала то, что приносила из кофейни. Но сегодня на плите стоял чайник, а на столе — тарелка с двумя круассанами, которые припрятала с утра. Она подошла к окну, раздвинула лёгкие шторы и посмотрела вниз, на улицу. Сентябрьский вечер опускался на город, словно вуаль. Фонари ещё не зажглись, но солнце уже клонилось к закату, окрашивая старые улочки в тёплый золотисто-розовый цвет. По дорогам торопились прохожие, где-то лаяла собака, из открытого окна соседнего дома доносилась музыка — какая-то старая французская песня, которую Ирен смутно помнила из детства. Сделав глубокий вдох, Люмьер отошла от окна, и включив старый радиоприёмник на подоконнике — тот самый, который отец слушал каждое утро, — и из динамика полился тихий джаз. Ирен налила себе воды из-под крана, сделала глоток и посмотрела на часы. Без четверти восемь, а значит Жюли уже близко. Она подошла к шкафу у входа, открыла дверцу и задумалась. Что надеть? В кофейне девушка была в рабочей форме, пропахшей молоком и кофе. Надо переодеться во что-то нормальное. Руки сами потянулись к тонкому свитеру цвета тёмной охры — мягкому, уютному, любимому. Чёрные джинсы лежали на полке, всегда готовые. А с вешалки свисало длинное пальто песочного оттенка — прошлогодняя покупка, первая серьёзная вещь, которую она позволила себе после множества дней работы. Ирен переоделась быстро, привычно. Поправила воротник, посмотрела на себя в маленькое зеркало у двери. Чёрные волнистые волосы падали на плечи, и в сумрачном свете лампы в них мелькали те самые тёмно-вишнёвые оттенки, серые глаза смотрели устало, но спокойно. Кольцо на пальце поблёскивало в тусклом свете лампы. «Надо бы почистить когда-нибудь. Потемнело совсем», — подумала она, глядя на кольцо. Но чистить было некогда. Снизу донёсся звук мотора, а через минуту — оглушительный вопль: — Ирен! Ты готова? Голос Жюли разнёсся по маленькой квартирке над кофейней, заглушив негромкую музыку, льющуюся из радио. — Заходи, не заперто! Жюли ворвалась внутрь как маленький ураган — рыжие волосы распущены, на губах яркая помада, в руках уже открытая, бутылка вина. — О, у тесса уже уютно, — слегка заплетающимся голосом сообщила она, плюхаясь на маленький диванчик у окна. — А я пока ехала, решила начать вечеринку без тебя. Нервы, понимаешь. — Ты пьяна, — констатировала Ирен, завязывая ремешок часов на запястье. — Я прилично навеселе, — поправила Жюли и широко улыбнулась. — Но это только начало! Давай, собирайся, такси ждёт внизу. Я оплатила, между прочим. Чтобы ты не сбежала. — Я и не собиралась сбегать. Люмьер накинула пальто, сунула ноги в удобные ботинки на толстой подошве, проверила, на месте ли ключи, телефон, кошелёк. Кольцо на пальце блеснуло в свете уличного фонаря, когда она закрывала дверь. — Ты никогда не снимаешь эту штуку? — спросила Жюли, кивая на кольцо, когда они спускались по узкой лестнице. — Нет, — коротко ответила Ирен. — Семейная реликвия? — Что-то вроде. Жюли не стала допытываться. В этом и была прелесть их дружбы: Жюли умела не лезть, когда не надо. Такси нырнуло в узкие улочки Старого города. За окном проплывали огни, тени, витрины, люди, спешащие по своим пятничным делам. Сентябрьский вечер был прохладным, но не холодным — тем особенным временем, когда хочется закутаться в шарф, но при этом дышать полной грудью. — Ну рассказывай, — повернулась Ирен к подруге. — Что там у тебя стряслось на этой неделе? Судя по тому, что ты уже успела накатить одна, случилось что-то эпичное. Жюли закатила глаза так выразительно, что даже таксист хмыкнул в зеркало заднего вида. — Эпичное, говоришь? О, детка, это даже не эпичное. Это трагикомичное. Слушай сюда. Она приняла драматическую позу на заднем сиденье и начала: — В понедельник наш горячо любимый начальник, месье Дюпон, — она произнесла эту фамилию с таким презрением, будто это было ругательство, — вызывает меня в кабинет. Думаю, ну всё, сейчас будет похвала за тот дурацкий отчёт, который я делала три ночи. А он... — Жюли сделала паузу. — Он предлагает мне «обсудить мои карьерные перспективы в неформальной обстановке». За ужином. В ресторане. С намёком на продолжение вечера у него. Ирен засмеялась, явно не ожидая такого поворота событий. — И что ты? — А что я? Я посмотрела на него. На его лысину. На его брюшко, которое висит над ремнём. На его золотые часы, которые он купил, чтобы казаться моложе. И сказала: «Месье Дюпон, я ценю ваше внимание, но я встречаюсь с девушками». — Жюли довольно ухмыльнулась. — А что мне еще нужно было говорить? Пусть лучше думает так, чем представляет меня в своих влажных фантазиях. — Жюли Майер! — Ирен рассмеялась на сморщенное выражение лица подруги, что всем видом показывала напускное отвращение. — Ты гений. — Подожди, это ещё не всё, — девушка подняла палец. — Во вторник он делает вид, что ничего не было. В среду — подсовывает мне отчёт на трёхстах страницах, который нужно вычитать за два дня. В четверг — добавляет ещё один, говорит, срочно, Европарламент ждать не будет. А сегодня утром, — её голос дрогнул от праведного гнева, — он вызывает меня и говорит, что я должна сдать все проекты к понедельнику. Все. Включая те, которые делают ещё три человека. И если я не успею — он поставит вопрос о моём снятии с должности. В машине повисла тишина. Даже таксист, кажется, слушал внимательнее. — То есть он тебя подставил, — тихо сказала Ирен. — Из-за того, что ты ему отказала. — В яблочко, — Жюли откинулась на спинку сиденья и уставилась в потолок. — И знаешь, что самое дурацкое? Я ничего не могу доказать. Он же не идиот, всё оформлено как рабочие задачи. Формально он прав. А по факту — просто мстительный карлик с комплексом Наполеона. — И что ты будешь делать? — Воевать, естественно! — Жюли вскинула подбородок, но в её голосе вдруг прорезалась сталь. — Работать. Сделать всё. Идеально. В срок. А потом... — она повернулась к Ирен и хитро прищурилась. — А потом я найду другую работу. У меня уже есть пара вариантов. И когда я уйду, то покручу средним пальцем прямо у его носа и пошлю на три веселые буквы. Пусть он сам разбирается со своими отчётами. И с тем, что половина клиентов уйдёт за мной. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Я, может, и выгляжу как легкомысленная дурочка, — Жюли поправила волосы, — но я, между прочим, лучший специалист в отделе. И он это знает. Поэтому и бесится. Ирен смотрела на подругу и в который раз думала: какая же она всё-таки сильная и независимая. За этой дурашливостью, вечными шутками и любовью к вину скрывался стальной стержень, которому девушка втайне завидовала. — Ты справишься, — сказала она просто. — А если что — кофе в «Chez Arame» для тебя всегда бесплатно. И круассаны. — О, это угроза? — подруга засмеялась. — Я тогда вообще от тебя не отлипну. Буду твоим профессиональным едоком круассанов. — Договорились. Такси остановилось у входа в небольшой паб на rue Philippe II. Из дверей доносилась негромкая музыка, смех и звон бокалов. Над входом горела неоновая вывеска: «Le Bouc Émissaire» — «Козёл отпущения». — О, название — прямо про моего начальника, — хмыкнула Майер, расплачиваясь с таксистом. — Пошли. Сегодня я официально объявляю вечер забывания проблем. Точнее, заливания их вином. Они вышли из машины, и прохладный сентябрьский воздух обнял Ирен за плечи. Она запахнула пальто и на секунду задержалась взглядом на тёмном небе над крышами. Звёзд не было видно — только тяжёлые, тёмно-синие тучи, плывущие куда-то в сторону Германии. Ирен поёжилась. — Ты чего замерла? — Жюли уже взялась за дверную ручку. — Идём, там тепло и есть средство от всех невзгод. — Идём, — Ирен стряхнула с себя странное оцепенение и шагнула за подругой в тёплый, пахнущий хмелем и жареными орешками полумрак паба. Внутри «Le Bouc Émissaire» оказался именно таким, каким и должен быть настоящий паб: приглушенным, чуть прокуренным, с низкими деревянными потолками и стенами, увешанными старыми фотографиями и выцветшими вывесками. Народу было много, но Жюли уже высмотрела свободный столик в углу — небольшой, деревянный, с двумя высокими стульями и свечой в толстом стеклянном стакане. — Туда! — скомандовала она и рванула сквозь толпу, как маленький рыжий торпедоносец. Ирен поспешила за ней, лавируя между посетителями и извиняясь на трёх языках сразу. Люксембург приучил: никогда не знаешь, на каком языке говорить с незнакомцем. Они плюхнулись на стулья, скинули пальто на спинки, и Жюли уже махала рукой, подзывая официанта. — Два бокала красного! Самого лучшего! И тарелку с сырной нарезкой! — выпалила она, даже не взглянув в меню. — И воду без газа. Ирен, ты что будешь? — Я же только за... — Красное. Не спорь. Люмьер только покачала головой и улыбнулась. Спорить с Майер, когда та в таком настроении, было бесполезно. Официант — молодой парень с серьгой в ухе и уставшим взглядом — кивнул и исчез. «Наверное, трудно работать по вечерам, когда вокруг одни не соображающие тела» — Ну, — Жюли сложила руки на столе и уставилась на подругу с выражением кота, который только что заметил открытую банку с тунцом. — Рассказывай. — Что рассказывать? — Ирен сделала невинное лицо. — Как прошла неделя. Кто приходил. Кто не приходил. Кто звал на свидание. Всё рассказывай. — Жюли... — Я серьёзно! — подруга театрально прижала руку к груди. — Я тут страдаю на работе, жизнь мою рушат, а ты сидишь в своей уютной кофейне, варишь кофе красивым мужикам, и даже ничего не рассказываешь! Это не по-дружески. Девушка рассмеялась. Через минуту принесли вино — два больших бокала тёмно-рубинового цвета, в котором плясали блики от свечи. Жюли подняла свой: — За нас. За то, чтобы начальники горели в аду, а у нас были хорошие парни и бесплатное вино. — За нас, — согласилась Ирен и сделала глоток. Вино оказалось чуть терпким, с вишнёвой ноткой. Вкус явно удивил Ирен, ожидая меньшего за недорогую стоимость. Она откинулась на спинку стула и почувствовала, как напряжение рабочей недели начинает потихоньку отпускать. — Ну так что? — Жюли не отставала. — Кто там к тебе заходит? Тот симпатичный брюнет, который вечно в костюмах? Или молоденький студент, что таращится на тебя как на Мадонну? — Студент? — Ирен поперхнулась. — Жюли, ему лет семнадцать, не начинай. — Семнадцать — это уже почти восемнадцать, — философски заметила та. — Ладно, проехали. А тот, бегун? Себастьян? Он ещё заходит? Люмьер отвела взгляд и сделала ещё глоток. — Заходит. — Ага! — Майер подалась вперёд, и в её глазах загорелся охотничий азарт. — Я так и знала! И что? Зовёт куда-то? — Зовёт, — нехотя призналась Ирен. — Сегодня даже звал в этот паб, кстати. Но я ему отказала, сказала, что иду с тобой. — Чего?! — Жюли чуть не поперхнулась вином. — Ты отказала мужику, который за тобой бегает уже полгода, ради меня? Ирен, ты святая или дура? — Я — подруга, — спокойно ответила Ирен. — И потом, он не бегает. Он просто... заходит. — Просто заходит, — передразнила Жюли. — Каждый день. В одно и то же время. С цветами раз в неделю. С расспросами о твоей жизни. С приглашениями. Детка, это называется «ухаживание». Ты вообще в курсе? Ирен закатила глаза, но щёки снова предательски потеплели. — Он не с цветами каждый день, — пробормотала она. — И вообще, мы просто болтаем. — О чём? — Обо всём. О работе, о погоде, о его пробежках. Он много путешествует, рассказывает про разные страны. У него смешная собака, лабрадор, он фотки показывал. — Собака, — Жюли мечтательно закатила глаза. — Мужчина с собакой — это сразу плюс сто к карме. Ирен, ну почему ты не хочешь дать ему шанс? Он симпатичный? — Ну... да, — девушка сделала вид, что очень заинтересована разглядыванием вина в бокале. — Симпатичный. — Высокий? — Высокий. — С руками? Ногами? Головой на месте? — Жюли! — Что? Я просто уточняю! — подруга расплылась в довольной улыбке. — Так, значит, он тебе нравится. Просто ты упрямая ослица и не хочешь себе в этом признаваться. — Он мне не нравится, — твёрдо сказала Ирен. — То есть... он приятный. С ним легко. Но я не чувствую того... ну, ты понимаешь. Бабочек в животе. Чтобы сердце замирало. Чтобы хотелось бросить всё и бежать за ним на край света. Майер посмотрела на неё с неожиданной серьёзностью. — А ты вообще когда-нибудь чувствовала такое? Ирен задумалась. Свеча на столе мерцала, отбрасывая тени на её лицо. Где-то за соседним столиком громко смеялись, но здесь, в их маленьком углу, вдруг стало очень тихо. — Не знаю, — наконец сказала она. — Наверное, нет. В школе там... была влюблённость, но это же детство. А потом папа заболел, потом кофейня... как-то не до того было. — Тебе двадцать два, — тихо сказала Жюли. — У тебя вся жизнь впереди. Ирен, ты не можешь вечно хоронить себя в работе. Твой папа не хотел бы этого. — Я знаю, — Ирен уставилась в бокал. — Просто... мне страшно, наверное. Страшно, что если я кого-то впущу в свою жизнь, то снова потеряю. Как маму. Как папу. Жюли протянула руку через стол и сжала ладонь. — Эй. Слышишь? Ты не потеряешь. Потому что ты — это ты. Ты сильная. И если какой-то мужик не оценит, мы его просто сожжём на костре из его же вещей. Договорились? Ирен фыркнула и улыбнулась сквозь внезапную влажность в глазах. — Договорились. — А теперь давай вернёмся к Себастьяну, — подруга снова стала собой. — Значит, так. Он красивый, высокий, с собакой, работает в IT, путешествует, улыбается тебе каждый день, зовёт на свидания, а ты отказываешь. Ирен, дорогая, признайся ты уже состоишь в отношениях с каким-то прекрасным принцем, у которого есть особняк и личный остров? — Нет у меня принца. — Вот именно! — Майер торжествующе ткнула пальцем в лоб напротив. — Поэтому план такой: в следующий раз, когда он позовёт — ты идёшь. Одно свидание. Один вечер. Если будет скучно — уйдёшь. Если окажется козлом — я лично приеду и выцарапаю ему глаза. Но ты хотя бы попробуешь. Идёт? Ирен молчала, глядя на огонёк свечи. «А ведь Себастьян действительно был... приятным. С ним легко. Он не давил, не требовал, просто был рядом. Может, Жюли права? Может, я слишком зациклилась на своем долге и не замечаю, как жизнь проходит мимо?» — Ладно, — выдохнула она. — Если позовёт ещё раз — схожу. — Клянись! — Чего? — Поклянись! — Жюли прищурилась и положила ладонь на сердце, так будто военный давал обещание служить родине. — Скажи: «Я, Ирен де Люмьер, клянусь, что пойду на свидание с Себастьяном при следующем удобном случае». — Ты издеваешься? — Ни капли. Давай. Ирен закатила глаза, но улыбнулась и скопировала жест. — Я, Ирен де Люмьер, клянусь, что пойду на свидание с Себастьяном при следующем удобном случае. Довольна? — Ещё как! — Жюли подняла бокал. — За это надо выпить. За Ирен и её будущее свидание! — За Ирен и за то, чтобы её будущее свидание не оказалось козлом, — поправила Ирен. — Тоже вариант. Они чокнулись и выпили. Прошло ещё два часа. Или три? Ирен уже сбилась со счёта. Вино лилось рекой, Жюли рассказывала одну историю за другой — про школьные годы, про первую любовь, про то, как она случайно отправила начальнику сообщение, предназначенное подруге: «Ирен, представляешь, я написала ему: "Сегодня ночью мне снился мужчина в костюме, но без штанов", а хотела отправить это Клэр! Я думала, умру на месте!». Ирен смеялась до слёз, ловила на себе взгляды мужчин за соседними столиками и чувствовала себя почти счастливой. Почти. Потому что где-то на краю сознания зудела мысль о завтрашнем дне: поставки, отчётность, свежие круассаны к пяти утра. Но она старательно заталкивала эту мысль поглубже и снова поднимала бокал. К полуночи Жюли превратилась в то состояние, которое сама называла «олимпийский уровень релаксации», а окружающие — «полный швах». — Ире-е-ен, — тянула она, пытаясь попасть пальцем в свой бокал и промахиваясь сантиметров на десять. — Ты самая лу-лу-лучшая подруга в ми-ми-мире. Знаешь? — Знаю, — улыбнулась Ирен. — Ты тоже. Давай-ка я поймаю тебе такси. — Не на-на-надо такси! — Жюли попыталась встать и тут же осела обратно на стул. — Я сама! Я во-во-воин! — Ты воин, который сейчас уснёт лицом в сырной тарелке, — Ирен огляделась в поисках официанта, чтобы попросить счёт. И в этот момент чья-то тень упала на их столик. — Ну надо же! Ирен? Жюли? Какими судьбами? Ирен подняла глаза и на секунду замерла. Над ними стоял высокий молодой мужчина с тёплой улыбкой и копной русых кудрей, вечно падающих на лоб. Широкие плечи, простая клетчатая рубашка, джинсы, разношенные ботинки. И глаза — добрые, карие, с весёлыми искорками, которые Ирен помнила ещё со школы. — Кларк? — выдохнула она. — Собственной персоной, — он развёл руки в стороны, как будто собирался обнять весь мир. — Чёрт, Ирен, сколько лет? Ты совсем не изменилась! Кларк Вульф. Они учились в одном классе все двенадцать лет. Сидели за одной партой, списывали друг у друга контрольные, вместе сбегали с последних уроков в парк есть мороженое. Потом он уехал учиться в Брюссель, потом во Францию, и связь как-то потерялась. Мелькали редкие лайки в инстаграме, не больше. — Кларк! — Жюли, услышав знакомое имя, встрепенулась и попыталась принять вертикальное положение. Ей это удалось процентов на шестьдесят. — Клар-р-рк! Дружи-и-ище! Иди сюда, я тебя поцелую! — Жюли, ты пьяна, — констатировал Кларк с широкой улыбкой. — Впрочем, как всегда в последний раз, когда мы виделись. Помнишь выпускной? — Не по-по-помню! — гордо заявила Майер. — Это был лу-лу-лучший выпускной в моей жизни! Кларк рассмеялся и перевёл взгляд на Ирен. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное. — Как ты? Я слышал про твоего отца... — он запнулся. — Соболезнования. Я хотел приехать на похороны, но был в командировке в Азии, узнал только через неделю. — Всё нормально, — мягко ответила Ирен. — Ты здесь, и это главное. Садись, выпьешь с нами? — Я за рулём, — Кларк кивнул в сторону окна, где у входа стоял тёмный внедорожник. — Но посидеть немного могу. Тем более, судя по состоянию Жюли, вам нужна помощь. — Я в полном по-по-порядке! — Жюли для убедительности стукнула кулаком по столу и чуть не опрокинула бокал. Вульф ловко поймал его в воздухе. — Да, я вижу, — усмехнулся он. — Ирен, давай я помогу. Где она живёт? — В Боннвуа, — вздохнула Ирен. — Но я сама могу... — Ты сама можешь, я знаю, — Кларк посмотрел на неё с той спокойной уверенностью, которая всегда в нём была. — Но зачем делать всё самой, если рядом есть старый друг? Я довезу вас обеих. Сначала Жюли, потом тебя. Идёт? Ирен на секунду заколебалась. Что-то внутри неё — та самая интуиция, которая заставляла её никогда не садиться в машину к незнакомцам — шевельнулась и замерла. Но Кларк не был незнакомцем. Он был Кларком. Тем самым, с которым они делили бутерброды на переменах. Тем самым, кто защищал её от школьных хулиганов. Тем самым, кто плакал на её плече, когда его родители разводились. — Ладно, — сдалась она. — Спасибо, Кларк. Ты нас правда спасаешь. — Для того и нужны старые друзья, — он улыбнулся и помог Жюли подняться. — Давай, солдатик, пошагали. Жюли повисла на нём, как мешок с картошкой, но счастливо улыбалась. — Клар-р-рк, — бормотала она. — Ты такой хо-хо-роший. Женился бы на мне. — Обязательно, — серьёзно кивнул Кларк, подмигивая Ирен поверх Жюлиной головы. — Как только разведусь с третьей женой. — У тебя есть жена? — нахмурилась Жюли. — Пока нет. Но для тебя готов завести хоть пять. Ирен рассмеялась и пошла следом, накидывая пальто. На улице оказалось тихо — слишком тихо для центра города в пятницу вечером. Она просто села на заднее сиденье рядом с пьяной Жюли, Кларк завёл мотор, и машина мягко тронулась с места, унося их в тёплую сентябрьскую ночь. Машина Кларка мягко затормозила у знакомого поворота. — Приехали, — сказал он, оборачиваясь к Ирен с тёплой улыбкой. — Как в старые добрые, да? Помнишь, я провожал тебя после школы до самого дома, потому что ты боялась собак? — Ты сам боялся собак, — усмехнулась Ирен. — Просто не хотел признаваться. — Ладно, раскрыла, — Вульф поднял руки в шутливом жесте капитуляции. — Дальше справишься? Тут два шага. — Справлюсь, — Ирен покосилась на Жюли, которая мирно посапывала на заднем сиденье, привалившись головой к окну. — Ты её довезёшь нормально? — Обижаешь, — Кларк подмигнул. — Я её чуть ли не до подъезда донесу, если надо. Ирен... — он на секунду замялся. — Рад был тебя увидеть. Правда. Давай не теряться, хорошо? Напиши мне завтра, чтобы я знал, что ты в порядке. — Напишу, — пообещала Ирен и выскользнула из машины. Прохладный ночной воздух обнял её за плечи. Она запахнула пальто, махнула Кларку на прощание и шагнула в узкий переулок, ведущий к чёрному входу в кофейню — а оттуда и к её квартире. Фонари здесь горели тускло, через один. Город экономил электричество, или просто лампочки давно не меняли — Ирен уже привыкла. Она шла быстро, но без паники, нащупывая в кармане пальто связку ключей. Пальцы скользили по металлу. Один, второй, третий... где же он, этот чёртов ключ от чёрного входа? Она замедлила шаг, почти остановилась, склонив голову, чтобы хоть что-то разглядеть в полумраке. И в этот момент — удар. Не сильный, но неожиданный. Она налетела на кого-то — точнее, кто-то налетел на неё, вынырнув из тени так внезапно, что Ирен не успела даже вскрикнуть. — Осторожнее, — знакомый голос. Смеющийся. Тёплый. Такой обыденный, что сердце на секунду пропустило удар. Ирен подняла глаза и увидела Себастьяна. Он стоял в двух шагах, улыбаясь своей обычной улыбкой — той самой, от которой у посетительниц кофейни подкашивались колени. На нём была тёмная куртка, которую Ирен раньше не видела, и спортивные штаны. Обычная одежда для вечерней прогулки. — Себастьян? — выдохнула она, чувствуя, как адреналин схлынывает, сменяясь недоумением. — Ты что здесь делаешь? Ты меня напугал. — Прости, прости, — он поднял руки в примирительном жесте, но с места не сдвинулся. — Не хотел тебя пугать. Просто гулял, думал... может, ты уже вернулась? Хотел проверить, всё ли в порядке. — Всё в порядке, — Люмьер попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. Что-то было не так. Что-то в его голосе. В том, как он стоял — слишком неподвижно, загораживая проход. — Я с подругой была, потом нас друг подвёз. Я уже домой. — Друг? — Себастьян склонил голову набок. В этом жесте вдруг проступило что-то... чужое. Слишком плавное, слишком неестественное. — Какой друг? — Старый, со школы. Кларк. — Ирен сделала шаг в сторону, пытаясь обойти его. — Слушай, уже поздно, я завтра работаю с утра, давай завтра поговорим? Зайдешь, как обычно после пробежки? Себастьян не сдвинулся. — Кларк, — повторил он, и это имя прозвучало в его устах липко. Будто он пробовал его на вкус. — Милый Кларк. Помогает девушкам. Как благородно. — Себастьян, ты пьян? — нахмурилась девушка, делая ещё один шаг в сторону. Сердце уже колотилось где-то в горле. Интуиция орала: беги. Но ноги будто приросли к земле. — Я? Нет, — он улыбнулся, и в этой улыбке вдруг не осталось ничего человеческого. Только зубы. Слишком белые. Слишком острые. — Я просто ждал тебя. Долго ждал, Ирен. Ты даже не представляешь как долго. — Послушай... — она наконец нашла в себе силы сделать шаг назад. — Мне пора. Правда. Давай завтра... — Завтра, — эхом отозвался Себастьян. — Завтра может быть поздно. Для тебя. Для меня. Для всех. Он шагнул вперёд. Ирен попятилась, но наткнулась спиной на стену — она даже не заметила, как оказалась в тупике. — Не подходи, — голос дрогнул. — Я кричать буду. — Кричи, — ласково сказал Себастьян. — Здесь никого нет. Фонари погасли. Люди спят. А те, кто не спят сейчас заняты. Он протянул руку к её лицу. Ирен зажмурилась, готовая закричать... И в этот момент — боковым зрением — она увидела, как его лицо изменилось. На секунду. На долю секунды. Этого хватило, чтобы её сердце остановилось. Кожа стала серой, как пепел. Глаза — чёрными, без белков, только бездонная тьма, в которой плясали красные искры. Рот растянулся в улыбке слишком широко, обнажая ряды игольчатых зубов. А потом видение исчезло. Снова стоял Себастьян — обычный, красивый, улыбающийся. Но Ирен уже поняла. — Что ты... — выдохнула она. — ... такое. — Увидела? — шепнул он. — Ну наконец-то. И в тот же миг сзади — оттуда, откуда она пришла — раздался звук быстрых шагов. Ирен попыталась обернуться, но не успела. Удар в затылок был точным и безжалостным. Сознание погасло, как тот самый фонарь в начале переулка. Последнее, что она увидела — лицо Себастьяна, склонившееся над ней, и его губы, шевелящиеся в беззвучном слове. Последнее, что она услышала — собственный крик, застрявший в горле. А потом — тьма. Себастьян ловко подхватил падающее тело. — Тяжелее, чем кажется, — заметил он будничным тоном, обращаясь к фигуре, возникшей из тени. — Люди. Столько воды и костей. — Заткнись и грузи, — прошипел второй. Он убрал в карман кастет. — Быстро, пока никто не вышел. Себастьян уже тащил Ирен к припаркованному в двух шагах чёрному микроавтобусу без опознавательных знаков. Задние двери распахнулись, открывая тёмное нутро. — Аккуратнее, — бросил Себастьян, когда второй попытался взять Ирен за ноги. — Она ценная. В прямом и переносном смысле. — Я знаю, что делаю, — огрызнулся тот. Через минуту тело Ирен исчезло в багажнике. Двери захлопнулись. Себастьян обошёл машину, сел на пассажирское сиденье. Второй занял место водителя. — Сработало, — довольно сказал Себастьян, глядя в темноту за лобовым стеклом. — Четыре года выслеживать последнюю Люциду... Я уж думал, она никогда не снимет это чёртово кольцо. Но сегодня — сегодня она была без защиты. — Кольцо на ней, — буркнул водитель, заводя мотор. — Кольцо на ней, — согласился Себастьян. — Но кольцо не работает, если она без сознания. Оно реагирует на угрозу, на страх, на боль. А сейчас она просто спит. И будет спать, пока мы не довезём её до места. Микроавтобус бесшумно тронулся с места, ныряя в тёмные переулки Старого города. В салоне, в полной темноте, Ирен де Люмьер, последняя из рода Люцидов, даже не пошевелилась. Кольцо на её пальце тускло мерцало, пока не погасло.