Сердце света

Сознание возвращалось ударом. Боль взорвалась в затылке, растеклась по черепу горячей волной и пульсировала где-то в висках — раз-два, раз-два, будто кто-то бил молотом изнутри. Ирен застонала, но звук не вышел — только сдавленный хрип, застрявший в пересохшем горле. Где я? Что случилось? В ушах звенело. Высокий, противный звук, от которого хотелось зажать голову руками, но руки не слушались. Они были где-то далеко, будто не её. И холодно. Очень холодно. «Я что, лежу на металле?» Она попыталась открыть глаза и захлебнулась паникой: перед глазами была только тьма. Абсолютная, беспросветная. Но не та тьма, к которой привыкаешь ночью, а другая — давящая, живая, пульсирующая в такт боли в затылке. «Я ослепла? Господи, я ослепла?!» Она заморгала часто-часто, чувствуя, как ресницы скребут по чему-то сухому, и только спустя бесконечную секунду поняла: глаза открыты. Просто вокруг — чернота. «Багажник. Я в багажнике.» Воспоминания хлынули рваными кусками: переулок, улыбка Себастьяна, его лицо, ставшее на мгновение... нет, не лицо. Морда. Пасть. Чудовище. А потом удар, и — ничего. «Это он. Это он меня похитил. Себастьян. Милый Себастьян, который пил кофе и показывал фото собаки...» Тошнота подкатила к горлу — острая, рвущая. Ирен зажмурилась, пытаясь справиться с позывами, но тело слушалось плохо, её трясло — то ли от холода, то ли от страха, то ли от того и другого вместе. «Это сон. Это просто кошмар. Сейчас я проснусь в своей постели, и Жюли будет звонить с похмелья, и всё будет нормально. Пожалуйста, пусть это будет сон...» Где-то снаружи хлопнула дверца машины. Ирен вздрогнула так сильно, что ударилась головой о крышку багажника — и едва не закричала от новой вспышки боли. Но крик застрял в горле, превратившись в жалкий всхлип. Шаги. Кто-то шёл к багажнику. Тяжёлые, уверенные шаги по гравию. Она сглотнула, пытаясь не закричать сразу. «Нет-нет-нет...» Лязг замка. Крышка багажника распахнулась, и в лицо ударил свет — ослепительный, беспощадный, режущий глаза даже сквозь сжатые веки. Ирен зажмурилась, но было поздно: огненные круги заплясали под веками, и теперь она действительно ничего не видела — только яркие пятна и тьму вокруг них. — Очнулась, — голос Себастьяна. Тот самый голос, которым он говорил «Доброе утро, Ирен, мне как обычно». Но сейчас в нём не осталось ничего тёплого. Только холодная, равнодушная констатация факта. — Быстро. Я думал, ты проваляешься до самого утра. Она хотела что-то сказать. Попросить. Закричать. Но из горла вырвался только сип: — П-пожалуйста... — Что — пожалуйста? — Себастьян наклонился ближе, и Ирен почувствовала его дыхание — холодное, с запахом мяты, за которым срывался ели уловимый смрад гнили. — Чтобы я тебя отпустил? Чтобы всё было как раньше? Чтобы я снова был милым парнем из кофейни? — П-почему... — выдавила она, чувствуя, как слёзы текут по щекам — горячие, бессильные. — За что... — Не за что. Для чего, — поправил он. — Ты мне нужна, Ирен. Вернее, то, что у тебя внутри. Не обижайся, ничего личного. Просто работа. Работа. Он говорит о похищении как о работе. Грубо, без церемоний руки схватили её, выдёргивая из багажника, как тряпичную куклу. Люмьер закричала рваным захлебывающимся голосом: — Нет! Отпусти! Помогите! Кто-Нибудь! Себастьян засмеялся. Коротко, сухо. — Ори громче. Это заброшенный монастырь. Тут на километр никого. Только лес, камни и мы. Он швырнул её на землю. Гравий впился в ладони, в колени — она даже не заметила, что на ней всё ещё пальто, джинсы, свитер, но обуви нет. Потеряла где-то. Или они сняли. — Не дергайся, — приказал он, и в его руке откуда-то появилась толстая, грубая верёвка. — Нет! Не надо! Пожалуйста! — Ирен попыталась отползти, но Себастьян просто придавил её коленом к земле, и все силы разом исчезли. Она даже не могла дышать — только всхлипывать и трястись. Верёвка впилась в запястья. Слишком туго. Больно. Пальцы начали неметь почти сразу. «Это происходит на самом деле. Это не сон. Меня похитили. Меня связывают. Господи, что они со мной сделают?» — А теперь — это, — Себастьян натянул ей на голову мешок. Грубая ткань, пахнущая пылью и сыростью, накрыла лицо, и мир исчез окончательно. Остались только звуки: собственное прерывистое дыхание, стук сердца, готового выпрыгнуть из груди, и голос чудовища, которое ещё вчера улыбалось ей. — Так-то лучше, — удовлетворённо сказал Себастьян. — Меньше соблазна оставить свидетеля. Не то чтобы я планировал тебя отпускать, но мало ли. — Что... что вы со мной сделаете? — спросила Ирен в темноту мешка. Голос звучал глухо, жалко, по-детски беспомощно. — Я ничего не сделала. Я никому не нужна. У меня нет денег... — Деньги? — Себастьян снова засмеялся. — Ирен, девочка моя, ты правда думаешь, что это из-за денег? Ты — самое ценное, что я нашёл за последние годы. Ты просто ещё не знаешь, кто ты. — Кто я? — эхом отозвалась она. — Я просто бариста. Я... — Ты — последняя из рода Люцидов, — перебил он, схватив ту за подбородок через мешок, прижимаясь своим носом к ее. — И твоё сердце — последний ключ. Сердце. Ключ. Люциды. Слова падали в сознание, как камни в воду, расходясь кругами паники. Девушка ничего не понимала. Совсем. Все происходящее походило на бред сумасшедшего. — Я не знаю никаких Люцидов, — прошептала она. — Вы ошиблись. Я просто Ирен. Ирен де Люмьер. У меня кофейня. Я... — Заткнись, — устало сказал Себастьян, оттолкнув лицо девушки с силой. — Ты слишком утомляешь. Я еще не ужинал, и ты не представляешь, как мне нужна плоть. «Плоть? Ему нужна человечна?» — предположила она, закрывая лицо руками, будто это могло спасти. Сильные руки подхватили её, взвалив без церемоний на плечо. Мешок на голове сполз, закрывая последние проблески света, которые ещё могли пробиваться сквозь ткань. Ирен болталась вниз головой, чувствуя, как кровь приливает к вискам, усиливая боль. Себастьян куда-то шёл. Шаги хрустели по гравию, потом по камню, потом по чему-то другому — может, плитке, может, старому дереву. Воздух стал холоднее и сырее, запахло плесенью и временем. «Куда он меня несет?» — Пожалуйста, — снова зашептала она в мешок, чувствуя, как слёзы заливают ткань, прилипая к губам. — Пожалуйста, отпустите. Я никому не скажу. Я забуду всё. Я уеду. Я сделаю что угодно. Только отпустите... — Скули сколько хочешь, — равнодушно бросил мужчина. — Здесь никто тебя не услышит. А те, кто услышат, пришли за тем же, за чем и я. Шаги стихли. Себастьян остановился, и Ирен услышала, как где-то рядом открывается тяжёлая дверь — со скрипом, похожим на стон раненого зверя. — Принимайте товар, — сказал он, переступая порог. Ирен забилась в его руках с новой силой — отчаянно, безнадёжно, как птица, попавшая в силок. Но хватка была железной. Её пронесли куда-то, бросили на что-то твёрдое и холодное — похожее на каменный стол или пол. — Развяжете — сразу усыпляйте, — донёсся голос Себастьяна уже издалека. — Света в ней много, может выкинуть фокус, если очнётся окончательно. Я подожду снаружи. — Боишься? — усмехнулся другой голос, незнакомый, грубый. — Осторожность никогда не помешает. Она — самая опасная. Шаги удалились. Дверь снова заскрипела и захлопнулась. Ирен осталась одна в темноте, связанная, с мешком на голове, в полном непонимании того, что происходит и почему всё это с ней. «Папа», — подумала она, сжимаясь в комок на холодном камне. — «Папа, прости меня. Я ничего не понимаю. Мне страшно. Я не хочу умирать. Я не хочу...» И впервые за много лет — с самой смерти отца — она заплакала не тихо, а в голос. Навзрыд. Как ребёнок, который потерялся и знает, что его не найдут. Голоса в темноте Сколько времени прошло? Ирен потеряла счёт минутам, а может, часам. В темноте мешка время текло иначе — тягуче, вязко, как патока. Она то проваливалась в забытьё, то выныривала обратно, каждый раз с новой волной боли в запястьях и затылке. Холод проник под одежду, забрался под кожу, поселился в костях. Люмьер дрожала мелкой, не прекращающейся дрожью и никак не могла согреться — ни от собственного дыхания, нагревающего ткань мешка, ни от отчаянных попыток пошевелиться, чтобы разогнать кровь. Верёвки врезались в руки. Пальцы давно онемели. Сколько ещё? Где я? Кто эти люди? Тишина вокруг была тяжёлой, давящей. Иногда где-то мерно капала вода, как метроном: кап... кап... кап... Иногда скрежетали камни под чьими-то ногами. Девушка пробовала позвать на помощь — один раз, второй, третий. Но голос срывался в хрип, а из горла вылетало только жалкое: — Есть кто... помогите... Ответа не было. Или она не слышала. А потом тишина кончилась. Где-то вдали, за толщей стен, хлопнула дверь. Послышались шаги — не один, много. Гул голосов, сначала неразборчивый, но с каждым мгновением всё ближе и громче. Ирен замерла, боясь дышать. «Идут. За мной идут.» Дверь распахнулась с тем же тоскливым скрипом. Тяжелые шаги ворвались внутрь, заполнив пространство. Ирен вжалась в камень, насколько позволяли верёвки, пытаясь стать маленькой, незаметной, невидимой. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. — ...я говорю, нельзя больше ждать! — грубый мужской голос, с хрипотцой и злобой. — Король будет с минуты на минуту, а она ещё даже не готова! — Успокойся, — второй голос, повыше, с насмешливыми нотками. — Куда она денется? Связана, с мешком на голове. Ни сбежит, ни позвонит. Успеем. — Ты не понимаешь! — первый явно нервничал. — Если босс приедет, а мы не подготовим товар, он нас самих на органы пустит. Ты знаешь, какой у него характер. — Знаю, — спокойно ответил второй. — Потому и не дёргаюсь. Успеем. Дай ей оклематься немного. Если усыплять прямо сейчас, сердце может дать сбой. А нам нужно идеальное состояние. «Сердце. Они говорят о моём сердце.» Ирен показалось, что воздух в мешке кончился. Она задышала часто, чувствуя, как кружится голова, как темнота перед глазами начинает пульсировать чёрным. — Анестезиолог готов? — третий голос, женский. Холодный, деловой, как у медсестры в процедурном кабинете. — Инструменты простерилизовали? — Всё готово, — ответил второй. — Операционная в соседнем зале. Стол, свет, инструменты. Лотки для... ну, ты понимаешь. — Для органов, — закончила женщина буднично. — Не надо стесняться в выражениях, мы все здесь взрослые люди. Ирен затошнило. По-настоящему. Желудок сжался в спазме, и она едва сдержала рвоту — только чудом, только силой воли, понимая, что если её вырвет в мешке, она захлебнётся. «Органы. Они хотят вырезать мои органы. Господи, Боже, помоги...» — Смотрите, — первый голос, нервный, снова подался ближе — шаги раздались совсем рядом с Ирен. — Дышит. Слышите? Дышит как заяц. Очнулась, кажется. — Тем лучше, — равнодушно бросила женщина. — Живой товар всегда лучше ценится. Главное, чтобы сердце билось ровно. — А если начнёт вырываться? — А если ты заткнёшься и дашь мне подумать? — вмешался второй, похожий на главного. — Никто никуда не вырвется. Сейчас введём ей укольчик, она уснёт сладким сном, а проснётся уже без всего лишнего. — Или не проснётся, — хмыкнул нервный. — Это уже не наша проблема. Наша проблема — чтобы сердце доехало до босса в целости. Шаги. Кто-то приблизился вплотную. Ирен почувствовала чужое присутствие кожей — волоски на руках встали дыбом, холод пробрал до костей. — Красивая, — сказал тот же нервный голос прямо над ней. — Жалко такую... того. — Работа есть работа, — отрезала женщина. — Не нравится — иди в монахи. А здесь платят за результат. — Да я ничего... просто констатирую факт. Молодая, симпатичная. Могла бы жить... — Могла бы, — согласился второй. — Но не повезло. Попала не в то место не в то время. «Не в то место. Не в то время.» Люмьер хотелось закричать им в лицо: Это не случайность! Меня выслеживали! Меня похитили! Я никуда не попадала, меня притащили! Но из горла вырвался только сдавленный всхлип. — О! — оживился нервный. — Слышали? Плачет. — А ты бы на её месте не плакал? — хмыкнул второй. — Ладно, хорош болтать. Тащите носилки, готовьте шприц. Босс будет через час. Мы должны встретить его с готовым товаром. — А если она не уснёт? — С чего бы ей не уснуть? Доза лошадиная. На троих таких хватит. Шаги задвигались, зазвучали громче — суета, подготовка, звон металла где-то в отдалении. Ирен лежала на холодном камне, прижимаясь щекой к шершавой поверхности, и пыталась не сойти с ума от страха. «Папа, прости меня. Я ничего не понимаю. Почему они говорят про сердце? Кто этот босс? Что я такого сделала?» Воспоминания рвались на части. Кофейня, утро, запах корицы, Жюли с её вечными проблемами, Кларк, машина, тёплый вечер... И Себастьян. Его улыбка. Его голос: «Ты — последняя из рода Люцидов». «Люциды. Что это? Фамилия? Проклятие?» — А кольцо? — вдруг спросил нервный. — Снимать будем? — Не трогай, — резко ответил второй. — Босс сказал — всё должно быть при ней. Кольцо ценности не представляет, а вот если снять — может сработать какая-нибудь магия. Эти старые рода вечно прячут сюрпризы в побрякушках. Ирен пошевелила пальцами — они не слушались, но кольцо было на месте. Холодное, тесное, привычное. Отец. Папа надел мне его и сказал: «Никогда не снимай». «Почему? Знал? Он знал, что такое случится?» — Готово! — крикнул кто-то издалека. — Операционная ждёт. Свет, инструменты, всё как надо. — Отлично. Тащите её. Руки грубо схватили Ирен за плечи и ноги. Она закричала — дико, захлёбываясь, не в силах больше молчать: — Нет! Не трогайте! Отпустите! Пожалуйста! Я не знаю никаких Люцидов! Я простая! Я никому не нужна! — Заткните её, — устало приказал второй голос. — Достала. Чья-то ладонь зажала рот сквозь мешок — грубая, воняющая табаком и железом. Ирен захрипела, забилась, но её уже тащили на смерть. Она слышала, как открываются двери, как меняется звук шагов — теперь они стучали по камню иначе, гулко, с эхом. Холод усилился. Появился отчетливый запах сырости, старость, и стерильности. Операционная. Они несут меня в операционную. — Клади на стол, — скомандовал женский голос. — Руки зафиксировать отдельно. Ноги тоже. Будет дёргаться — костей не жалеть. Её бросили на что-то твёрдое и холодное. Металл. Операционный стол. Девушка забилась с новой силой — отчаянно, безнадёжно, чувствуя, как ремни впиваются в запястья поверх верёвок, как холод стали проникает сквозь одежду. — Мешок снимите, — сказал женский голос. — Всё равно ничего не увидит со связанными руками, а мне её вены надо видеть. Рванули ткань. Свет ударил в глаза — ослепительный, беспощадный, заставивший зажмуриться даже сквозь пелену слёз. Люмьер заморгала, привыкая. Сквозь мутную пелену увидела высокие каменные своды, старые фрески на стенах, облупившиеся, едва различимые в свете ярких ламп, установленных прямо на переносных стойках. И лица. Четыре человека в медицинских масках и перчатках. Глаза над масками — равнодушные, усталые, деловые. Как у мясников перед разделкой туши. — Прекрасно, — сказала женщина, та, что, видимо, была главной здесь. — Давление в норме, пульс частый, но для её состояния нормально. Шприц. — НЕТ! — закричала Ирен, дёргаясь в ремнях. — НЕ НАДО! Я ВСЁ ОТДАМ! У МЕНЯ ЕСТЬ ДЕНЬГИ! КОФЕЙНЯ! Я ПРОДАМ ВСЁ, ТОЛЬКО ОТПУСТИТЕ! — Деньги нам не нужны, милая, — спокойно сказала женщина, набирая что-то в шприц из маленького пузырька. — Нам нужно то, что у тебя внутри. И это стоит гораздо дороже любой кофейни. Игла блеснула в свете ламп. — Не бойся, — почти ласково сказала женщина. — Ты ничего не почувствуешь. Просто уснёшь. А проснёшься... ну, или не проснёшься. Это уже как пойдёт. Ирен забилась так, что ремни заскрипели. Крик вырвался из горла — дикий, животный, полный такого отчаяния, что, казалось, камни должны были посыпаться со стен. — Помогите! Кто-нибудь! Игла вошла в вену. Холод побежал по руке, вверх, к плечу, к сердцу. Она замерла, глядя в равнодушные глаза женщины, и ждала. Ждала, когда придёт сон. Но он не приходил. Секунда. Две. Десять. — Странно, — нахмурилась женщина. — Должно было уже подействовать. Давайте ещё... Она ввела вторую дозу. Ирен чувствовала, как лекарство растекается по венам, но сознание оставалось кристально ясным. Более того — страх начал отступать, сменяясь чем-то другим. Чем-то горячим, что поднималось из самой глубины, из-под рёбер, из-под сердца. — Не работает, — прошептал нервный. — Почему не работает? — Не знаю, — голос женщины дрогнул впервые. — Не знаю. Такого еще не было. — Режьте так, — скомандовал второй голос. — Живьём. Босс ждать не будет. Скальпель блеснул в руках незнакомки. Девушка смотрела на него, чувствуя, как горячая волна поднимается всё выше. И где-то глубоко внутри, там, где кончался страх и начиналось что-то иное, рождалась мысль: «Если я умру, то заберу вас с собой.» Она закрыла глаза. И мир взорвался светом. Звук был одновременно внутри и снаружи. Ирен показалось, что её разорвало на миллион частиц — и тут же собрало обратно, но по-другому. Не так, как было. Иначе. Она не видела вспышки. Она была вспышкой. А потом её швырнуло куда-то — или, наоборот, стены отлетели от неё. Ирен не могла понять. Всё смешалось: свет, грохот, крики, чьи-то тела, мелькнувшие в воздухе, как тряпичные куклы. Она ударилась спиной обо что-то твёрдое — каменную стену? — и сползла вниз, хватая ртом воздух, которого вдруг стало слишком мало. Тишина. Звенящая, абсолютная, страшная. Ирен зажмурилась, чувствуя, как под веками ещё пляшут огненные сполохи. В ушах гудело так, будто рядом взорвалась бомба. Она попыталась пошевелиться — и чуть не закричала от боли в плече. «Что это было? Что случилось?» Она открыла глаза. Света больше не было. Только тусклые лампы на переносных стойках, две из которых повалились на пол и теперь отбрасывали жуткие, пляшущие тени на высокие каменные своды. И тела. Четыре тела в разных углах операционной. Женщина в медицинской маске лежала ничком у дальней стены, неестественно вывернув руку. Тот, нервный, который жалел девушку застыл грудой тряпья под разбитой лампой — стекло усыпало его спину, как блёстки. Двое других распластались у входа, один из них слабо постанывал, пытаясь приподняться, но падал обратно. Ирен смотрела на них и не могла пошевелиться. «Я... я это сделала?» Мысль была чужой, нелепой, невозможной. Она просто бариста. Она варит кофе. Она боится пауков. Она не может... не может... — А-а-а... — простонал кто-то из бандитов, пытаясь встать. Этот звук выдернул Ирен из ступора быстрее любого окрика. «Они очнутся. Они снова схватят меня. Беги. БЕГИ.» Люмьер рванулась в сторону — и только сейчас заметила, что ремней больше нет. Верёвки, стягивающие запястья, лежали рядом обугленными лохмотьями, пальцы были свободны. На коже — ни следа, ни ожога, будто пламя обошло её стороной. «Потом. Думать потом. Беги.» Ирен вскочила на ноги, пошатнулась, поймала равновесие и рванула к двери — той самой, тяжёлой, окованной металлом, через которую её внесли. Руки нашарили холодную ручку. Дёрнули. Дверь поддалась с тоскливым скрипом, и Ирен вывалилась в коридор. Тьма. Коридор уходил в обе стороны — чёрный, бесконечный, с редкими проблесками света из разбитых окон где-то высоко под потолком. Луна, что ли? Или просто отблески далёких фонарей? Девушка сделала несколько шагов в одну сторону, потом в другую, не понимая, куда бежать. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание рвалось, ноги подкашивались. «Где я? Что это за место?» Она заставила себя остановиться, прислониться к холодной каменной стене и просто посмотреть. Высокие своды. Облупившаяся штукатурка, под которой проглядывает грубый камень. Узкие окна-бойницы без стёкол, затянутые паутиной. Где-то капает вода — мерно, тоскливо, как в склепе. И запах. Сырость, плесень, старость и остаток ладана? Будто здесь когда-то молились, но очень давно. «Монастырь. Заброшенный монастырь.» Воспоминание хлестнуло по сознанию: Себастьян нёс её куда-то, говорил про монастырь, про то, что здесь никого нет. Значит, помощи ждать неоткуда. Только я сама. Ирен сглотнула, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу, но заставила себя думать. Холодно. Рационально. Как учил отец: «Если попала в беду — не паникуй. Паника убивает быстрее врага». — Папа, — прошептала она в пустоту. — Папа, помоги мне. Пожалуйста. Ответа не было. Только ветер завыл где-то в разбитых окнах, протяжно и тоскливо. Ирен отлепилась от стены и пошла. Наугад. Лишь бы подальше от операционной, от этих тел, от запаха крови и страха. Коридор петлял, разветвлялся, уходил вниз и вверх по каменным ступеням. Ирен сбилась со счёта поворотов. Несколько раз ей казалось, что она слышит шаги — и замирала, вжимаясь в стены, но это был только ветер. Или крысы. Или собственное сердце. Она наткнулась на лестницу, ведущую наверх. Узкую, винтовую, с выщербленными ступенями. Сверху виднелся свет — настоящий, не ламповый, а лунный, серебристый. «Там выход.» Ирен рванула вверх, цепляясь руками за холодные перила, не чувствуя, как острые края камней впиваются в босые ступни. Она вылетела на крытую галерею — когда-то здесь, наверное, гуляли монахи, глядя в небольшой внутренний двор. Теперь двор зарос бурьяном, камни обвалились, а в центре темнел колодец — или просто яма. Ирен перегнулась через перила, вглядываясь вниз. И замерла. Внизу, во дворе, стояли две фигуры. Мужские. Один курил, огонёк сигареты вспыхивал в темноте. Второй к чему-то прислушивался — может, к шуму, который Ирен устроила наверху. Охрана. Здесь есть охрана. Она отшатнулась от перил, прижалась спиной к холодной колонне и зажмурилась. «Назад нельзя. Там операционная. Вперёд нельзя — там охрана. Господи, что же делать...» И в этот момент с той стороны, откуда она пришла, раздался крик. — Очнулись! — заорал кто-то. — Она сбежала! Девка сбежала! Подъём! Заметили. Нашли. Люмьер рванула в противоположную сторону, не разбирая дороги, не глядя под ноги. Она бежала по галерее, потом снова нырнула в какой-то коридор, потом в другой, третий, падая, поднимаясь, сдирая ладони в кровь о стены. Где-то позади грохотали шаги — много, тяжело, неумолимо. Голоса перекликались в каменных сводах: — В подвал пошла! — Нет, наверх! — Делимся, прочесываем всё! Ирен забилась в какую-то нишу — бывшую келью, где не осталось ничего, кроме груды мусора и сгнившего тюфяка. Села на корточки, зажала рот рукой, пытаясь не дышать. Шаги прогрохотали мимо. Кто-то пробежал в двух метрах, матерясь и тяжело дыша. — В саду смотреть надо! — крикнул один другому. — Иди в сад, я в подвал! Голоса стихли. Ирен сидела, не шевелясь, считая удары сердца. Сто. Двести. Триста. Тишина. Она выдохнула — и тут же замерла, потому что в тишине отчётливо раздался новый звук. Шаги. Но не тяжёлые, не бегущие. Медленные, спокойные, уверенные. Кто-то шёл по коридору. Не спеша. Будто прогуливаясь. Ирен вжалась в стену, чувствуя, как холод камня проникает сквозь одежду. Шаги приближались. Размеренные. Жуткие в своей обыденности. Человек остановился прямо напротив её ниши. Ирен зажмурилась, молясь всем богам, которых знала и не знала, чтобы он прошёл мимо. Тишина. А потом голос — низкий, спокойный, с лёгкой насмешкой: — Здесь никого, — сказал он. — Идите в сад. Я проверю подвал. Шаги удалились. Девушка не сразу поняла, что он её не выдал. Не заглянул. Не тронул. Она не знала, сколько просидела в нише. Считая удары собственного сердца. Шаги за стеной то приближались, то удалялись, голоса перекликались эхом в каменных коридорах, но в её убежище никто не заглянул. «Тот человек... он не выдал меня. Почему?» Мысль царапнула сознание и утонула в липком страхе. Сейчас было не до вопросов. Сейчас надо было выбраться. Ирен подождала ещё немного — пять минут, десять, полчаса, — пока шаги окончательно не стихли. Потом осторожно высунулась из ниши. Коридор был пуст. Ирен выскользнула из укрытия и побежала куда глаза глядели. В конце коридора ноги вынесли ее в огромный зал. Высокие своды уходили в темноту, теряясь где-то под крышей. Готические окна-розы, давно лишённые стёкол, пропускали лунный свет, рисовавший на каменном полу причудливые узоры из серебра и тени. Вдоль стен стояли массивные колонны, увитые каменной резьбой — когда-то здесь были лица святых, но время и варвары стёрли их черты, оставив только безликие силуэты. Главный зал монастыря. Место молитв. Теперь здесь убивали. Ирен сделала шаг вперёд, заворожённая жуткой красотой этого места. Луна освещала её сверху, выхватывая из темноты бледное лицо, спутанные волосы, дрожащие руки. И в этот момент сзади раздался голос. — Куда же ты, милая? Она обернулась так резко, что чуть не упала. В проёме двери стоял он. Себастьян. Но не тот Себастьян, что улыбался ей в кофейне и показывал фото собаки. Другой. Его одежда была в крови — не его, чужой. Лицо застыло маской холодной ярости, глаза горели в полумраке жёлтым огнём. — Себастьян... — выдохнула Ирен, пятясь назад. — Пожалуйста... — Пожалуйста? — он шагнул вперёд. — Ты убила моих людей, Ирен. Четверо моих парней сейчас валяются в операционной, и двое из них уже никогда не встанут. Ты хоть понимаешь, что ты наделала? — Я не знаю, как это вышло! Я не хотела! — голос срывался на крик. — Отпусти меня, пожалуйста! Я никому не скажу! — Не скажешь, — согласился Себастьян, и в его голосе появилась странная, пугающая нежность. — Потому что ты никуда не уйдёшь. Ты — моя. Моя добыча. Мой билет наверх. Он шагнул ещё раз, и вдруг... Свет погас. Нет, не погас — изменился. Луна скрылась за облаками, и зал погрузился во мрак. Но Ирен видела его. Видела, как его тело начинает меняться. Кожа посерела, пошла трещинами. Рот растянулся, обнажая ряды острых, как иглы, зубов. Глаза провалились в чёрные глазницы, в которых зажглись красные искры. Руки вытянулись, пальцы удлинились, превращаясь в когтистые лапы. Из спины с противным хрустом прорвались кожистые крылья. Монстр. Настоящий монстр из ночных кошмаров. Ирен закричала. — БЕГИ, — прошелестел голос, уже не человеческий. — БЕГИ, МАЛЫШКА. БЕГИ, ПОКА МОЖЕШЬ. ЭТО ДЕЛАЕТ ОХОТУ ИНТЕРЕСНЕЕ. Она побежала. В темноте, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни, налетая на колонны. Сзади слышался топот — тяжёлый, нечеловечески быстрый, и хриплое дыхание зверя. — БЛИЖЕ, — гремел голос у самого затылка. — ЕЩЁ БЛИЖЕ. Ирен обернулась на бегу — и увидела, как тень отделяется от стены. Но это была не тень монстра. Это была другая тень — живая, текучая, чернее самой темноты. Она вырвалась из-за колонны, метнулась к Себастьяну и ударила его в грудь плотным, осязаемым копьем мрака. Монстр взревел и отлетел в сторону, проламывая каменную скамью. Люмьер замерла, не понимая, что происходит. Из тени, будто просачиваясь сквозь ткань реальности, вышел человек. Высокий. Чёрные волосы собраны в хвост. На шее — татуировка, похожая на сломанное крыло. И глаза — один жёлтый, огненный, один карий, глубокий. Они смотрели на неё сквозь полумрак, и в них не было угрозы. — Беги, — тихо сказал он. — Быстро. Ирен не стала ждать. Она рванула в сторону, к боковому проходу, и только краем глаза заметила, как из теней одна за другой начали появляться фигуры. Рыжеволосая девушка, от которой уже расходились волны жара. Худой парень с пепельными волосами, застывший в странной неподвижности. Девушка-азиатка с зелёными волосами, от которой пахло лесом. И светловолосый парень, двигавшийся так быстро, что казался размытым пятном. Команда. Они пришли из ниоткуда и вступили в бой. Ирен вбежала в коридор, но что-то заставило её обернуться. Она увидела, как Себастьян — поднимается из обломков. Как он прыгает на рыжеволосую, но та встречает его стеной пламени. Как парень с пепельными волосами что-то кричит, и монстр на секунду замирает, схватившись за голову. Как тени снова атакуют, опутывая его чёрными щупальцами. А потом она увидела других. Из противоположного проёма вырвались ещё две твари — одна похожая на гигантскую ящерицу, другая — на обезумевшего волка, стоящего на задних лапах. Они бросились в битву, и равновесие сил закачалось. — Беги! — крикнул тот, первый, с жёлтым глазом, отбиваясь сразу от двоих. Но Ирен не могла бежать. Ноги приросли к полу. Девушка смотрела, как твари теснят её спасителей, как рыжеволосая девушка похожая на Жюли, но еще более яростная падает, придавленная тушей ящера, как зелёноволосая пытается вытащить её, но волк уже прыгает на них... И одна из тварей, похожая на серую летучую мышь, вдруг развернулась и посмотрела прямо на Ирен. В её глазах горел голод. — Сожги его, Стелла! — заорал, кто-то позади. Зверь рванул к Люмьер. Быстрее, чем человек или мысль. Он пролетел ползала за секунду, и вот уже его окровавленная морда — в метре от неё, когтистая лапа заносится для удара... Ирен зажмурилась. Она не думала. Не молилась. Не надеялась. Она просто зажмурилась и ждала смерти. Но она снова почувствовала его. Свет. Он вырвался из неё сам — неконтролируемый, яростный, слепящий. На этот раз Ирен чувствовала его: горячая волна поднялась откуда-то из-под рёбер, из самой глубины, где билось сердце, и выплеснулась наружу. Волна ударила во все стороны разом. Ирен услышала визг — не один, а сразу несколько. Жуткий, захлёбывающийся, полный боли. Глаза распахнулись. Летучая мышь отлетела прямо в волка, стоявшего позади него. Белое пламя пожирало обоих прямо в воздухе, не оставляя даже пепла. Твари бились, выли, пытались сбить огонь — но свет оказался неумолим. Там, где только что ящер прижимал к полу девушку, сейчас полыхало два огненных столба. Ящер корчился, пытаясь отползти, но свет доставал его даже в тени. Его кожа плавилась, стекала с костей, обнажая внутренности, которые тут же вспыхивали. — Нет! — заорал тот человеческим голосом из пасти чудовища. Люмьер в ужасе смотрела, как монстр сжимается, уменьшается, трансформируется обратно в человека — мужчину лет сорока, с обожжённым до неузнаваемости лицом. Он прожил ещё секунду, глядя на неё невидящими глазами, и затих. Рядом с ним, в луже собственной крови, лежал второй — тот, кого она уже убила, превратившийся обратно в Себастьяна и незнакомого ей мужчину. Но свет не останавливался. Ирен почувствовала, как волна уходит дальше, вглубь коридоров, и оттуда донёсся ещё один крик — далёкий, приглушённый толстыми стенами. Третий монстр, который, видимо, поднимался по лестнице, чтобы присоединиться к битве, напоролся на световой удар и теперь умирал где-то в темноте. Всё кончилось. Ирен смотрела на него и не могла пошевелиться. — Что за... — выдохнул кто-то сзади. Она обернулась. Команда замерла, глядя на неё в шоке. Девушка азиатка протянула руку, сказав: — Подожди... не бойся... мы не причиним тебе... Но Ирен уже не слушала. Страх схлынул, уступив место чему-то холодному и пустому. Ей было всё равно, кто они. Ей было всё равно, что они хотят. Ей нужно было только одно — прочь отсюда. Та развернулась и побежала. — Стой! — крикнул кто-то. Но она бежала. По коридорам, по лестницам, через залы и переходы, пока лёгкие не начали гореть, а ноги — подкашиваться. И вдруг — дверь. Тяжёлая, деревянная, с ржавым засовом. Ирен навалилась всем телом. Засов поддался с душераздирающим скрипом. Ночь. Воздух. Свобода. Она вывалилась наружу и замерла. Прямо перед ней, в нескольких метрах, стоял чёрный микроавтобус. Тот самый, в котором её привезли. Ключи торчали в замке зажигания — кто-то из бандитов оставил в спешке. Ирен не думала. Она просто действовала. Рванула дверцу, вскочила на водительское сиденье, завела мотор. Ноги едва доставали до педалей — она была босиком, потеряла обувь где-то в монастыре, — но это было неважно. Машина рванула с места, взвизгнув шинами по гравию. В зеркале заднего вида Ирен увидела, как из дверей монастыря выбегают фигуры. Пятеро. Те самые. Они что-то кричали, махали руками. Она вжала педаль газа в пол. Фары выхватили из темноты лесную дорогу, и микроавтобус нырнул в ночь, унося её прочь от этого кошмара. На пороге монастыря Кассиан смотрел вслед удаляющимся огням. — Уехала, — выдохнула Стелла, прижимая руку к кровоточащей ране на плече. — Твою ж... мы её потеряли. — Мы её найдём, — тихо сказал Кассиан, не отрывая взгляда от темноты. — Марсель отследит машину. А пока... Он обернулся на дверь, из которой уже доносились голоса — оставшиеся бандиты приходили в себя. — Уходим. Быстро. Тени сомкнулись вокруг них, и через секунду пятеро фигур исчезли в ночи, будто их никогда и не было. Только мёртвый Себастьян остался лежать на каменном полу главного зала, глядя в пустоту невидящими глазами. И где-то в глубине монастыря, в операционной, где всё началось, зазвонил телефон. Тот самый, с определителем «Босс». Никто так и не взял трубку.