Двойной эспрессо

Дверь в допросную внезапно распахнулась с тяжелым, глухим стуком, от которого мелкая пыль взметнулась с бетонного пола. На пороге показался человек, от одного вида которого стоящие у входа охранники мгновенно вытянулись по швам, затаив дыхание. В комнату не спеша, мягкой, почти кошачьей походкой вошел Мори Огай. Его взгляд, всегда холодный и пугающе проницательный, медленно скользнул по разгромленному помещению. Он мазнул глазами по стонущему у стены коллектору, который всё еще баюкал разбитую челюсть и утирал кровь, а затем перевел взор на привязанного к стулу Чую. На лице босса мафии на секунду отразилось искреннее, неподдельное удивление. На его губах заиграла тонкая, едва заметная улыбка — смесь опасного любопытства и циничного одобрения. Он явно не ожидал, что истощенный, бледный парень, который еще недавно числился обычным студентом-художником, сможет дать такой яростный, дикий отпор его профессиональным ищейкам. — Надо же, какой поразительный напор, — вкрадчиво произнес Мори, слегка склонив голову набок и заложив руки за спину. Кроваво-красный шарф на его шее слегка качнулся в такт движению. — Твой отец был трусливым и ничтожным человеком, Чуя. А вот ты, как я вижу, сделан из совершенно другого теста. С такой гордостью и упрямством гнить в этой каморке — непозволительная роскошь. Чуя ничего не ответил. Он лишь тяжело, со свистом дышал сквозь сжатые зубы, продолжая яростно смотреть на главу организации из-под растрепанной рыжей челки. Багровый след от пощечины на его бледной щеке горел огнем, а костяшки пальцев побелели от бесполезного напряжения, но сдаваться он не собирался. В его глазах не было страха — только чистая, концентрированная злость. Мори повернулся к опешившим охранникам и небрежно, едва заметным жестом руки в белой перчатке махнул в сторону пленника. — Снимите с него наручники. И приведите в мой кабинет. Нам нужно поговорить в более... подобающей обстановке. Здесь слишком грязно для столь интересного гостя.

***

Уже через десять минут Чуя стоял посреди огромного, роскошного кабинета на верхнем этаже небоскреба. Металл больше не стягивал запястья, оставив на коже багровые потертости, но свободой здесь и не пахло. Панорамные окна за плотными багровыми шторами выходили на залив Йокогамы, а полумрак помещения разбавлял лишь мягкий свет дорогой настольной лампы. Мори не спеша прошел к своему массивному дубовому столу, заваленному отчетами, и плавно опустился в глубокое кожаное кресло. Он закинул ногу на ногу и соединил кончики пальцев перед лицом, внимательно рассматривая стоящего перед ним парня. — Присаживайся, Чуя, — Мори указал взглядом на стул напротив, но Накахара даже не шелохнулся, продолжая стоять на подкашивающихся от усталости ногах. Босс мафии лишь понимающе усмехнулся. — Что ж, как угодно. Я внимательно изучил твое дело, пока мы шли сюда. Ты усердно платил все эти месяцы. Распродал свое имущество, бросил университет, устроился на три работы, где из тебя буквально выжимали все соки. Расскажи мне, ты действительно готов умереть, но закрыть этот проклятый долг? — Я не собираюсь умирать, — хрипло отозвался Чуя, с трудом разлепляя сухие губы. Голос слегка подвел его, но взгляд оставался твердым, как гранит. — Мне просто нужна неделя. Произошла накладка. Я верну всё до последней иены, я же сказал вашим псам. Я не бегаю от долгов. — Неделя ничего не решит, Чуя. Сумма слишком велика для обычного человека, — Мори чуть подался вперед, и его глаза опасно блеснули в полумраке. — Но мне нравятся люди с такой железной выдержкой. С такой несгибаемой верностью своему слову. У меня есть к тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Я могу полностью аннулировать долг твоего отца. Списать всё до единой монеты прямо сейчас. Чуя прищурился, чувствуя, как внутри всё напряглось. В криминальном мире бесплатный сыр бывает только в мышеловках, а перед ним сидел главный хищник этого города. — И что вы хотите взамен? — прямо спросил он. — Ты станешь работать на меня, — спокойно и веско озвучил условия Мори. — Твоя верность, твоя стойкость, твоя физическая выносливость и готовность идти до самого конца — это ценные качества. Портовой Мафии нужны такие люди, Чуя. Ты отработаешь этот долг своей службой в наших рядах. Чуя замер, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Выбор был без выбора: либо остаться бесправным должником, которого в любой момент могут ликвидировать за малейшую просрочку, либо добровольно шагнуть в бездну криминального мира, из которой уже никогда не будет возврата к прежней жизни художника. В голове на секунду промелькнуло бледное лицо Дазая. Согласившись, он окончательно отрежет себе путь назад. Чуя молчал несколько секунд. В тишине кабинета было слышно только, как за панорамным окном глухо шумит вечерняя Йокогама. Он понимал, что Мори Огай не оставил ему выбора, но гордость и последняя ниточка, связывающая его с прошлой, нормальной жизнью, не позволяли сдаться без боя. Накахара сделал глубокий вдох, прямо встретил ледяной взгляд босса мафии и твердо произнес: — Хорошо. Я согласен. Но у меня есть одно условие. Только одно. Мори слегка удивленно приподнял бровь, явно не ожидая от загнанного в угол должника такой дерзости. На его губах снова заиграла снисходительная, опасная улыбка. — Надо же. И какое же условие может быть у человека, чья жизнь висит на волоске? Просвети меня, Чуя. — Мне нужно свободное время, — четко, не давая голосу дрогнуть, отчеканил Чуя. — Хотя бы несколько часов в неделю. Вы забираете мою свободу, мою жизнь и мою верность, но вы не заберете у меня дело всей моей жизни. Мне нужно время на рисование. Мори Огай на мгновение замер. Кончики его пальцев, соединенные перед лицом, чуть дрогнули. Босс Портовой Мафии ожидал чего угодно: требования снизить риски, повышенного содержания, гарантий безопасности. Но этот оборванный, истощенный парень, у которого коллекторы только что чуть не выбили зубы, просил не о деньгах. Он просил оставить ему холсты и кисти. Секундная тишина в кабинете казалась вечностью. Затем Мори откинулся на спинку кресла и тихо, искренне рассмеялся. Это не был добрый смех — в нем слышался восторг хищника, который нашел по-настоящему редкую добычу. — Рисование? Художник в рядах мафии... Какая потрясающая ирония, — отсмеявшись, Мори снова стал серьезным, а его глаза сузились. — Знаешь, Чуя, а это даже поэтично. Руки, которые создают искусство, будут пачкаться в крови ради процветания этой организации. Что ж, я согласен. У тебя будет твое время. Нам не нужны сломленные куклы, нам нужны верные псы со стержнем. А твоя страсть — это твой стержень. Но помни: если твои художества хоть раз помешают выполнению приказа, я лично сожгу все твои холсты. Вместе с тобой. Чуя лишь сильнее сжал кулаки, проглатывая угрозу. Главное — он выжил. И главное — он сохранил то единственное, что еще напоминало ему о Дазае и о тех временах, когда он был счастлив. — По рукам, — хрипло бросил Чуя. Мори нажал на кнопку селектора на столе. — Оформить Накахару Чую в исполнительный состав. Выдать подъемные, одежду и подготовить его к первому заданию.

***

С этого дня жизнь Чуи кардинально изменилась. Долг был списан, но взамен он надел на себя невидимые, самые тяжелые цепи Портовой Мафии. В его крошечной новой квартире в охраняемом секторе теперь всегда стоял новенький мольберт и пахло дорогими масляными красками, которые ему выделили по приказу Мори. Но по ночам он больше не рисовал мирные пейзажи. Он смывал с рук чужую кровь, садился перед чистым холстом и по памяти, со слезами на глазах, раз за разом рисовал карие глаза, которые когда-то смотрели на него с любовью. Чуя никогда не показывал слабину в мафии. Сначала в организации его приняли не всерьез: старшие исполнители и рядовые бойцы лишь посмеивались за его спиной, считая, что изнеможенный мальчишка-художник сбежит или погибнет при первой же серьезной возможности. Но Чуя заставил их заткнуться. После каждой миссии, какой бы суицидальной и невыполнимой она ни казалась, он всегда возвращался победителем. Его дикий напор, выносливость и абсолютное бесстрашие перед лицом опасности за короткий срок принесли мафии колоссальное влияние. Благодаря его точным и жестким действиям дела организации пошли в гору, а доходы выросли в разы. Мори Огай всегда ценил и поощрял людей, которые были готовы идти на всё ради дела, несмотря ни на какие преграды. Стойкость Накахары восхищала босса. Чуя доказал свою абсолютную преданность кровью и делом, и цена его триумфа была высока. Уже через три года непрерывной работы в организации Чуя официально пополнил ряды главного исполнительного комитета Портовой Мафии, став самым молодым и опасным руководителем. Теперь у него был собственный роскошный кабинет, дорогие черные костюмы и безупречная шляпа, ставшая его визитной карточкой. И только глубокой ночью, когда двери его квартиры закрывались на все замки, он наконец оставался наедине со своим условием. В углу просторной комнаты пахло терпким разбавителем и масляной краской. Чуя брал в руки кисть, подходил к холсту и в абсолютной тишине, скрытый от всего мира, продолжал рисовать.

***

Где-то на другом конце мира, в своем роскошном доме в Америке, за массивным столом сидел Дазай. В полумраке комнаты шуршало перьевое ручка — он что-то увлеченно писал на плотной бумаге. За эти три года его моральное состояние действительно улучшилось. Он повзрослел, остепенился и с блеском выполнял все дистанционные поручения Мори, что очень радовало босса Портовой Мафии. Но, несмотря на внешний успех и холодную маску идеального преемника, Дазай так и не смог забыть человека, который когда-то заставил его сердце бешено переворачиваться в груди. Он искал Чую везде: прочесывал социальные сети, взламывал базы данных университета, но всё было тщетно. Накахара словно испарился. Единственной ниточкой, связывающей его с прошлым, оставались письма. Дазай писал ему каждый день, бережно запечатывал в конверты и отправлял на тот самый старый адрес, где Чуя раньше снимал жилье у Коё. Осаму, конечно же, не знал, что все его послания действительно доходят до того дома, но так и остаются лежать мертвым грузом в почтовом ящике — получателя там давно не было. Дазай думал, что Чуя просто сознательно игнорирует его, искренне желая навсегда вычеркнуть из памяти. Но всё равно упрямо продолжал писать. «Здравствуй, Чуя. Я снова пишу тебе, хотя мой здравый смысл твердит, что это глупо. Прошло уже три года, но в этой огромной, чужой стране, я до сих пор чувствую себя паршиво без тебя. Только с тобой мне было хорошо, а сейчас — невыносимо. Я безумно скучаю. Скучаю по терпкому запаху кофе, по твоим вечно испачканным в краске пальцам, по тому, как сердито сужались твои невероятные голубые глаза, когда я в очередной раз заказывал какую-нибудь глупость из меню, чтобы просто подольше на тебя посмотреть. Мне не хватает наших перепалок. Не хватает того, как ты злился. Без твоего голоса весь этот мир кажется мне какой-то дешевой фальшивкой. Знаешь, сегодня я успешно закрыл крупную сделку для Мори. Все вокруг улыбаются, поздравляют меня, твердят, что я идеальный преемник. Мой отец доволен. Но мне плевать, Чуя. Американские пейзажи за моим окном кажутся серыми, блеклыми и абсолютно мертвыми. В них нет твоих ярких рыжих красок, которые когда-то вдохнули в меня жизнь. Я знаю, что ты ушел сам. Знаю, что ты просил прощения и хотел, чтобы я тебя забыл. Но я не верю, что всё то тепло между нами было ложью. Я не могу стереть тебя из памяти, как бы сильно ты этого ни хотел. Мои письма уходят на твой старый адрес, и я понятия не имею, читаешь ли ты их. Но если ты всё еще помнишь ту кофейню... Чуя, умоляю, дай мне знать, что ты жив. Твой невыносимый придурок, Дазай». Дазай так и не смог признаться вживую, кем он являлся на самом деле. Сказать вслух, что он наследник кровавой криминальной империи и сын чудовища, державшего в страхе весь город, было выше его сил — он смертельно боялся увидеть в глазах Чуи презрение и ужас. Но на бумаге всё было гораздо проще. Доверить сокровенные тайны и свою уязвимость безмолвному белому листу казалось единственным способом остаться честным с тем, кого он любил. Отложив готовое письмо на край стола , Дазай устало вздохнул и улегся на кровать, собираясь наконец отойти ко сну. Ночную тишину бесцеремонно нарушила громкая трель рабочего телефона. Дазай поморщился. Что его «дорогому» отцу нужно на этот раз? — Здравствуй, Осаму. Как ты поживаешь? — раздался в трубке неизменно вкрадчивый голос Мори Огая. — Привет. Всё хорошо. Давай ближе к делу, — сухо отозвался Дазай, прикрывая глаза рукой. — Хорошо-хорошо, — усмехнулся Мори, ничуть не задетый тоном сына. — За эти годы ты сделал многое для организации. Ты изменился в лучшую сторону, повзрослел. И я принял решение, что тебе пора возвращаться в Йокогаму. Ты пополнишь ряды руководителей и станешь отличным исполнителем своего дела на месте. Не забывай, Осаму, что в будущем ты займешь мое кресло босса, поэтому тебе нужно уже сейчас привыкать к высшему руководству. К тому же, я хочу познакомить тебя с нашим самым ценным и опасным молодым исполнителем, который за эти годы поднял мафию на новый уровень. Думаю, вы сработаетесь. Дазай равнодушно хмыкнул, даже не догадываясь, о ком говорит отец. — Завтра пришлю за тобой самолет, — подытожил Мори. Сборы на родину не вызвали у Дазая абсолютно никаких эмоций. Он ходил по своему роскошному американскому дому, лениво бросая в дорожную сумку вещи, и чувствовал лишь привычную серую скуку. Новость о том, что Мори хочет познакомить его с каким-то «невероятным и самым ценным» исполнителем Портовой Мафии, оставила его совершенно равнодушным. Ему было глубоко плевать, кто этот новый любимчик его отца. Очередная преданная ищейка, безжалостный убийца или гениальный стратег — для Дазая все они были безликими фигурами на шахматной доске Мори Огая. Ни один человек в Йокогаме не мог вызвать в нем даже капли искреннего интереса. Кроме одного.

***

Когда частный самолет набрал высоту, оставляя Штаты далеко позади, Дазай откинулся на кожаное сиденье и прикрыл глаза. Мерный гул двигателей убаюкивал, и вскоре он провалился в глубокий, непривычно спокойный сон. И впервые за долгое время ему приснился Чуя. Это был невероятно яркий, залитый солнцем сон, сотканный из их прошлых, счастливых дней. Дазай снова видел Чую за барной стойкой кофейни — живого, сердитого, с забавными пятнами акрила на бледных щеках. Осаму чувствовал, как в груди разливается забытое тепло, когда Чуя ворчал, забивая кофейную таблетку, а потом внезапно оборачивался и ловил его взгляд. В этом сне они снова были в той тесной подсобке, и Чуя не кричал, не просил прощения и не убегал. Он стоял совсем близко, мягко улыбался своей редкой, искренней улыбкой и позволял себя обнимать. Касания были настолько реальными, а хрипловатый смех Чуи звучал так отчетливо, что Дазаю казалось — стоит протянуть руку, и он снова коснется этих огненных волос. Дазай резко открыл глаза. Самолет уже шел на посадку, а за иллюминатором в предрассветных сумерках показались знакомые очертания залива Йокогамы. Сон оставил после себя щемящую, острую тоску. И в этот момент Дазай принял окончательное, твердое решение. Сразу же, как только он ступит на родную землю и разберется с первыми делами мафии, он начнет искать Чую. Начнет искать его где угодно: перевернет вверх дном весь город, наймет лучших ищеек, проверит каждую больницу, каждый притон, каждую захудалую улочку. Да, он понимал, что прошло три года. Да, возможно, уже слишком поздно. Дазай и сам не знал, что именно владело им в тот момент, когда он покорно отпустил Чую тогда в парке. Наверное, собственное малодушие и страх. Но теперь ему было всё равно. Он решил, что обязан найти его, чего бы это ни стоило. Даже если Чуя возненавидел его еще сильнее, даже если он построил новую жизнь. Дазаю нужно было просто увидеть его. Своими глазами убедиться, что с ним всё в порядке, что он жив и здоров. Это стало его новой, единственной осязаемой целью.

***

К самолету уже подкатил тяжелый черный седан с глухой тонировкой — машина ждала исключительно его. Дазай ловко запрыгнул на заднее сиденье, захлопнув дверь, и автомобиль плавно тронулся в сторону назначенного места. За тонированным стеклом замелькали до боли знакомые, родные улицы города. Йокогама за эти три года почти не изменилась: всё тот же соленый, влажный воздух, доносящийся со стороны залива, те же бесконечные лабиринты портовых складов и неоновые вывески, которые начинали блекнуть в лучах утреннего солнца. Машина проезжала мимо центральных кварталов, и Дазай невольно вглядывался в витрины уличных кафе. На мгновение ему показалось, что на углу мелькнул знакомый силуэт с рыжими волосами, но это был лишь обман зрения. Город жил своей привычной суетливой жизнью, даже не подозревая, какая буря зреет в его криминальном сердце. Вскоре автомобиль затормозил у подножия величественного, уходящего в самое небо комплекса небоскребов — главного штаба Портовой Мафии. У входа Дазая уже встречал Хироцу Рюро. Этот пожилой мужчина, фактически являвшийся правой рукой Мори и много лет безупречно преданный организации, выглядел как всегда элегантно и строго. — Здравствуйте, молодой господин, — Хироцу уважительно склонил голову, приветствуя наследника. — Приятно вновь видеть вас в Йокогаме. Босс уже ожидает вас в своем кабинете. — Здравствуй, Хироцу. И я рад тебя видеть вновь, — Дазай окинул старика внимательным взглядом и слабо улыбнулся. — Гляжу, ты в полном расвете сил? Всё так же крепок? — Стараюсь, спасибо, — спокойно ответил Хироцу, поправив свое неизменное монокль-стекло. — Ну а теперь, пройдемте за мной, я провожу вас. — Не стоит, Хироцу, — Дазай мягко поднял руку, останавливая его. — Я найду дорогу сам. Можешь идти отдыхать. — Как пожелаете, молодой господин, — старик еще раз поклонился и отступил назад, пропуская его внутрь здания. Дазай уверенно зашагал по просторному, залитому мрамором холлу. Вокруг него то и дело мелькали рядовые бойцы в черных костюмах, которые при его появлении испуганно вжимались в стены и склоняли головы. «А тут сильно ничего не изменилось», — мысленно усмехнулся Дазай, заходя в скоростной лифт, который должен был поднять его на самый верхний этаж, прямиком к Мори. Он всё еще думал о своем плане поисков Чуи, совершенно не догадываясь, что лифт везет его прямо к нему. Дазай стоял перед величественными дверями кабинета своего отца. Шагнув за порог, он привычно приготовился увидеть Мори, раздражающего своей фальшивой заботой. Босс мафии, как и всегда, восседал в своем роскошном кожаном кресле. Но в этот раз он был не один. Рядом со столом, вытянувшись по струнке, стоял тот самый подчиненный, которого Мори так настойчиво и гордо обещал представить сыну сразу по приезде. — Ну здравствуй, сын мой, как я рад, что ты приехал! —радушно пропел Мори, всплеснув руками. — Познакомься, это мой лучший исполнитель — Чуя Накахара. В ту же секунду весь тщательно выстроенный мир Дазая с грохотом рухнул. Оба парня мгновенно застыли, погрузившись в глубокий, оцепенелый ступор. Время в кабинете будто остановилось, а воздух стал настолько тяжелым, что дышать стало физически невозможно. Чуя смотрел на Дазая, и внутри него всё клокотало от подступившей к горлу обиды и злости. Так вот кем был его «подозрительно праздный» незнакомец . Сын босса Портовой Мафии. Человек, который тогда, в больнице, с невозмутимой улыбкой заявлял: «Я чист, просто мой папаша немного подсуетился». Он врал. Нагло, изощренно врал ему прямо в лицо на протяжении всего времени их отношений. Пока Чуя разрывался между парами и кофейней, пока он тонул в долгах и сходил с ума от страха за их безопасность, Дазай просто играл с ним. Он с самого начала был частью этого гнилого, преступного мира, но предпочел разыграть комедию. Дазай же не мог оторвать взгляда от Чуи. В его груди смешались совершенно полярные, взрывоопасные чувства. С одной стороны, он был в абсолютном, диком восторге от того, каким стал Чуя. Перед ним больше не было хрупкого мальчика. Три года в мафии выковали из Накахары потрясающую, магнетическую силу. Дазай завороженно разглядывал его идеальную осанку, выразительные рельефные мускулы, скрытые под дорогим мафиозным костюмом, и ту непоколебимую мужскую уверенность, которая теперь исходила от каждого его движения. Вся эта зрелая, опасная мужественность Чуи манила и восхищала Дазая, заставляя сердце биться чаще. Но с другой стороны, Дазай пребывал в полном недоумении. В голове судорожно бился один-единственный вопрос: как?! Как этот гордый, чистый художник, который ненавидел насилие и превыше всего ставил свою свободу, вообще умудрился попасть сюда, в самое пекло Портовой Мафии? Что должно было произойти в Йокогаме за время его отсутствия, чтобы сломать принципы Чуи и заставить его взять в руки оружие? Они стояли друг напротив друга — преданный исполнитель и законный наследник, — разделенные тремя годами молчания и целой пропастью из взаимных секретов. На их лицах застыли холодные маски безразличия, но в глазах полыхала настоящая война, которую Мори пока еще не успел заметить. Дазай первым нарушил это удушающее молчание. Он слегка наклонил голову набок, упрятал руки в карманы брюк, и на его губах расплылась та самая невыносимая, язвительная ухмылка, которую Чуя не видел долгие три года. В карих глазах заплясали опасные, изучающие огоньки. — Приятно познакомиться, — бесцеремонно и с явной издевкой протянул Дазай, глядя на Чую сверху вниз. Чуя почувствовал, как внутри всё мгновенно закипело от этой знакомой, доводящей до исступления наглости. Этот придурок бесил его так же сильно, как и в их первую встречу у барной стойки. Но одновременно с этой яростью Чуя ощутил, как земля уходит из-под ног от бешеного, непреодолимого притяжения. Его буквально тянуло к Дазаю физически. За три года разлуки он так отчаянно, до боли в груди скучал по этому невыносимому человеку, по его голосу, взгляду и шагам, что сейчас ему безумно, до дрожи в пальцах не хватало возможности просто коснуться его. С трудом заставив свои пальцы сжаться в кулаки под полами черного пальто, Чуя сделал глубокий вдох. Нацепив самую холодную, профессиональную маску из своего мафиозного арсенала, он процедил сквозь зубы: — Не могу сказать того же. Голос прозвучал резко и колюче, хотя внутри Чуи всё буквально кричало от мешанины боли и восторга. Атмосфера в кабинете в ту же секунду накалилась до предела. Мори, заметив это внезапное напряжение, лишь тихо и снисходительно усмехнулся. Он перевел взгляд с сына на своего лучшего исполнителя и мягко пожурил последнего: — Чуя, будь помягче. Извини его, Осаму, он у нас бывает излишне вспыльчивым. Ну что ж, я представил тебе его вовсе не просто так. Я хочу, чтобы отныне вы работали дуэтом — слаженным, сильным и непоколебимым. Эти слова ударили по обоим сильнее, чем весь предыдущий шок. Работать вместе? Каждый день видеть друг друга, дышать одним воздухом, скрывать бурю внутри и делить опасные миссии после всего, что между ними произошло? — Но, босс! — Чуя резко повернулся к Мори, напрочь позабыв о своей безупречной мафиозной выправке. В его голосе прорезалось прежнее, знакомое Дазаю упрямство. — Я же отлично справляюсь и один! Мои отчеты идеальны, ни одна миссия не была провалена. Зачем мне напарник? — Это да, Чуя, твои заслуги перед организацией неоспоримы, — спокойно прервал его Мори, откидываясь на спинку кресла и складывая пальцы домиком. — Но твоя разрушительная сила и гениальный ум Дазая сделают вас абсолютно непобедимыми перед любыми врагами. Вы станете идеальным оружием Портовой Мафии. Это решение уже принято, Чуя, и оно не требует никаких протестов. Вы свободны. Чуя замер, понимая, что спорить с Боссом — это самоубийство. Ему пришлось подчиниться, хотя сердце колотилось как сумасшедшее, разрываясь между злостью на ложь Дазая и диким желанием остаться с ним рядом. Развернувшись на каблуках, Чуя первым быстрыми, решительными шагами направился к выходу из кабинета, мечтательно надеясь скрыться и взять эмоции под контроль. Тяжелые дубовые двери глухо захлопнулись за его спиной. Дазай уже собирался сделать шаг следом, готовый сорваться с места, но тихий, властный голос Мори заставил его замереть у самого порога. — Осаму, останься, пожалуйста. Нам нужно побеседовать. Дазай мысленно выругался, но послушно обернулся. Мори не спеша поднялся из-за стола и подошел к панорамному окну, глядя на раскинувшуюся внизу Йокогаму. Он искренне надеялся, что теперь, спустя три года разлуки, его повзрослевший сын наконец-то сможет довериться ему и рассказать, что именно так жестоко мучило и ломало его тогда, перед самым вылетом в Америку. Мори повернулся к сыну, и в его взгляде на мгновение проскользнуло что-то похожее на искреннее родительское тепло. — Ты не хочешь со мной поделиться тем, что тебя тогда беспокоило? — мягко спросил он. — Нет, — отрезал Дазай, пряча руки в карманы и возвращая на лицо маску полного безразличия. — Я не буду рыться глубже, Осаму. Я не хочу поднимать архивы или заставлять своих людей шпионить за твоим прошлым, — Мори вздохнул, сделав шаг навстречу. — Я хочу узнать это лично от тебя. Что тогда произошло? Дазай долго молчал, разглядывая мыски своих дорогих туфель. Внутри него шла жестокая борьба. Образ Чуи — сильного, повзрослевшего, в этих мафиозных черных перчатках — до сих пор стоял перед глазами, выжигая остатки самообладания. Наконец Дазай поднял тяжелый взгляд на отца. — Единственное, что я могу сказать... Всё это было из-за человека, которого я люблю. И люблю до сих пор. Очень сильно. Мори удивленно приподнял брови. На его губах появилась понимающая, чуть грустная улыбка. — Неужели она бросила тебя? По тому, как на долю секунды дрогнули губы Дазая, а в глазах промелькнула яростная, глухая боль, Мори всё стало понятно без слов. Босс мафии сочувствующе покачал годовой. — Слушай, не стоит так убиваться по одной девчушке. Мир велик, Осаму. Найдется и та, которая пойдет с тобой и в огонь, и в воду. Ты молод, у тебя всё впереди. Дазай горько усмехнулся. Ему стало тошно от этого недопонимания. Собрав всю свою волю в кулак, он тихо, но отчетливо произнес: — Отец... Мне тяжело тебе это говорить. Но это не девушка. В кабинете повисла секундная, звенящая тишина. Дазай приготовился к любому исходу: к ледяному презрению, к разочарованию, к новой вспышке отцовской жестокости. Но реакция Мори заставила его опешить. — О-о-у, сын мой... — Мори подошел вплотную и аккуратно, почти бережно положил ладонь ему на плечо. В его голосе не было ни капли осуждения. — Я приму тебя любым, какой ты есть. Я не смогу запретить тебе любить, это просто не в моих силах. Любовь — слишком сложная штука, чтобы загонять её в рамки. Так что же случилось с ним? Он действительно просто бросил тебя? Дазай замер, широко распахнув глаза. Он абсолютно не ожидал от отца такой реакции. За все эти долгие, серые годы ему так чертовски не хватало прежней, детской поддержки. Он так отвык от того, что его могут просто выслушать и принять, не пытаясь использовать его слабости в мафиозных интригах. Натянутая струна внутри Дазая наконец лопнула. Он сдался. Поняв, что больше не может держать этот груз в одиночестве, он решил рассказать отцу всё, как было на самом деле — от первой встречи в кофейне до рокового разрыва в парке, так и не подозревая, что объект его вечной любви прямо сейчас работает на его организацию.

***

Дазай глубоко вздохнул и начал свой рассказ. Он говорил тихо, подбирая слова, описывая того самого невыносимого, упрямого баристу-художника, который вечно пах разбавителем для красок и жженым зерном. Он описывал парня, чья гордость была ярче его рыжих волос, и то, как этот парень внезапно, без объяснения причин, вышвырнул их любовь в грязь посреди ночного парка. Мори слушал молча, не перебивая. Его проницательный взгляд становился всё более задумчивым. Чем дальше Дазай продвигался в своем повествовании, тем сильнее менялось выражение лица босса мафии. Пазл в голове опытного стратега сошелся с идеальной точностью. Рыжий студент-художник, подрабатывающий баристой, который резко оборвал все связи три года назад и буквально испарился из жизни его сына. На губах Мори появилась горькая, тяжелая усмешка. Он убрал руку с плеча Дазая и медленно отошел обратно к своему столу. — Кажется, я знаю, почему он так поступил, Осаму, — неторопливо произнес Мори, возвращаясь к своему привычному, взвешенному и слегка циничному тону. — И поверь мне, это вовсе не пропажа чувств с его стороны. Видишь ли, его отец... задолжал нашей организации просто астрономическую сумму. Этот подонок мало того что наделал долгов, так в итоге и вовсе не пожелал расплачиваться по счетам, тупо сдохнув и оставив нас ни с чем. И вся эта неподъемная, грязная ноша тяжелым грузом свалилась на плечи твоего Чуи. Мир перед глазами Дазая на секунду поплыл. Слова отца ударили наотмашь, выбивая остатки воздуха из легких. Все эти три года... Всё это проклятое время, пока он считал, что Чуя просто бросил его, разлюбив, тот в одиночку горел в персональном аду, созданном Портовой Мафией. — Ты что?! — Дазай резко подался вперед, его голос сорвался на яростный, хриплый крик, а маска безразличия окончательно разлетелась вдребезги. — Он же еще был студентом! Как, по-твоему, он вообще мог выплатить этот долг?! Вы швырнули его на растерзание своим цепным псам! Мори принял этот удар спокойно, даже не моргнув. Он плавно опустился в свое кресло и посмотрел на сына со всей серьезностью, на которую был способен. — Хочу напомнить тебе, Осаму, — мягко, но твердо осадил его босс, — что на самом начальном этапе я лично не занимаюсь каждым мелким должником в этом городе. Мне приносят отчеты только о тех людях, которые не выплачивают деньги в назначенный срок, чтобы я мог определить степень их наказания. И знаешь, что самое удивительное? Всё это время Чуя Накахара выплачивал свой долг строго в сроки, до единой иены. Мне никто из исполнителей даже не заикался о том, что всю эту сумасшедшую сумму взвалили на плечи обычного паренька. Если бы я узнал об этом раньше, я бы, разумеется, постарался принять совсем другие меры. Из уважения к его упорству. Мори сделал небольшую паузу, переводя дух, и его взгляд потеплел от искреннего профессионального восхищения. — Но однажды он впервые не выплатил долг в срок, и мне сразу же сообщили об этом нарушении. Его притащили в допросную. И когда я пришел туда, его история искренне заинтересовала меня. Его железный характер, его несгибаемое рвение и гордость были просто на вес золота. Он один вырубил моего коллектора, будучи связанным! Я посмотрел на него и понял, что не могу позволить такому самородку просто сгнить на криминальных улицах Йокогамы или погибнуть от рук моих недальновидных шестерок. Я предложил ему сделку, аннулировал долг и забрал к себе. Теперь ты понимаешь, Осаму? Он бросил тебя не потому, что разлюбил. Он бежал от тебя, чтобы защитить от шлейфа своего проклятого отцовского наследства. Дазай стоял посреди кабинета, тяжело и часто дыша. Вся его трехлетняя глухая обида и цинизм в одно мгновение испарились, оставив после себя лишь выжигающее, ослепительное чувство вины и безумной, запоздалой нежности. Чуя не предавал его. Чуя спас его, пожертвовав своей свободой, своей мечтой и своей жизнью. — О боже, отец, какой же я дурак! — выдохнул Дазай, хватаясь за голову. Вся его хваленая гениальность в один миг показалась ему полнейшей глупостью. Все эти три года в Америке он не ненавидел Чую — нет, он просто физически не мог ненавидеть человека, который стал для него целой вселенной. Но тогда, в парке, гордость и страх быть отвергнутым сковали его. Дазай решил просто оставить всё как есть. Он заставил себя не искать Чую, не бегать за ним и не добиваться объяснений, посчитав, что раз Накахара сделал свой выбор, то так будет лучше для них обоих. Но при этом Дазай ни на секунду не переставал любить его всем сердцем. Он засыпал и просыпался с мыслями о нем, бережно храня в памяти каждую деталь их недолгой, но такой яркой жизни. И теперь, узнав правду, он понял, какую глупую ошибку совершил из-за собственного упрямства. Дазай резко развернулся на каблуках и быстро двинулся на выход. — Дазай, постой, — тихо, но отчетливо раздался вдогонку голос Мори. Дазай на секунду замер у самого порога, крепко сжимая ладонью ручку двери. — Не забывай, что я всегда готов помочь тебе и выслушать, — мягко произнес босс мафии. В его тоне сейчас не было ни капли холодного расчета — только искреннее отцовское тепло. — А теперь беги к своему любимому и исправляй ошибки, которые ты натворил. Эти слова окончательно растопили лед, годами копившийся в душе Дазая по отношению к отцу. — Конечно, отец... — Дазай слегка повернул голову, и на его бледном лице впервые за долгое время промелькнула слабая, но абсолютно живая, искренняя улыбка. — Спасибо огромное. Он толкнул тяжелую дверь и пулей вылетел в коридор штаб-квартиры. Одиночество, которое он сам на себя обрек три года назад, наконец-то закончилось. Чуя не разлюбил его. Чуя жертвовал собой, пока Дазай просто плыл по течению. Теперь пришло время Дазаю бороться за их общее будущее. Он был готов перевернуть вверх дном все этажи этого здания, лишь бы догнать своего упрямого, гордого художника.