Беги от меня.

Pov Nanami. Настал тот день, которого я ждала меньше всего. День свадьбы. Родители сняли огромный дом около озера — старинную виллу с колоннами, фонтанами и подстриженными газонами. Всё было украшено — белые розы, белые ленты, белые скатерти. Красиво. Но это всё показуха. Отец хотел доказать, что у него есть деньги. Что он — влиятельный человек, который может позволить себе такое торжество. Мерзость. Я стояла перед зеркалом в своей комнате, в белом платье, которое выбрала мать — пышное, с корсетом, усыпанное стразами. Такое, о котором мечтают маленькие девочки. Такое, которое я ненавидела. Служанки колдовали над моими волосами, наносили макияж, поправляли фату. Я смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Я была бы рада такой свадьбе только если бы эта свадьба была с Риндо. Если бы он стоял у алтаря и смотрел на меня своими аметистовыми глазами. Если бы я шла к нему под тихую музыку, чувствуя, как дрожат колени. Если бы он надел мне кольцо на палец и сказал: «Ты — моя навсегда». Прошла неделя с моего звонка. Я ждала. Понимала, что это дело не самое быстрое — сначала нужно было найти моё местонахождение, потом составить план, потом прилететь в Чикаго. Это не кино, где герой врывается через пять минут после звонка. Нужно время. Нужны люди. Нужна подготовка. Но моё сердце чувствовало. Меня ищут, и Бонтен ближе, чем думает кто-либо. Я верила в Риндо. В его любовь. В его одержимость. Он не бросит. Он придёт. Даже если для этого ему придётся перестрелять всю чикагскую мафию. — Нанами, ты готова? — мать заглянула в комнату. Её глаза были красными — плакала. — Готова, — ответила я, не поворачиваясь. — Ты так красива, доченька. — Не называйте меня так. Она вздохнула, подошла, поправила фату. — Я знаю, ты ненавидишь нас. Но поверь, мы желаем тебе только добра. — Ваше «добро» — это продажа меня чужому человеку? — Джузеппе — хороший мужчина. Он будет заботиться о тебе. — У меня уже есть муж, который заботится, — я посмотрела на неё в зеркало. — И он скоро придёт. Мать побледнела. — Неужели ты всё ещё надеешься? — Я не надеюсь, — я улыбнулась. — Я знаю. Она вышла. Я осталась одна. Совсем скоро должен прийти мой отец и отвести меня под алтарь. Я чувствовала, как напряжение окутывает моё тело — не злость, не страх, а именно напряжение. Как струна, натянутая до предела. Как проволока перед тем, как лопнуть. Я стояла у двери, сжимая букет белых роз, и смотрела на длинный коридор, ведущий к выходу в сад. Там, за поворотом, ждали гости. Там, за живой изгородью, был алтарь. Там, в первом ряду, сидел Джузеппе в своём безупречном смокинге, с пустыми глазами и дежурной улыбкой. Я хотела поскорее пережить этот день и дождаться Риндо. Чтобы этот кошмар закончился. Чтобы я снова оказалась в его объятиях, в безопасности, в своём доме. Чтобы больше никогда не видела ни этого сада, ни этих людей, ни этого платья, которое было прекрасным — и чужим. — Нанами, — голос отца за спиной. Я обернулась. Он стоял в смокинге, с бабочкой. Красивый. Чужой. Я смотрела на него и не узнавала. Когда-то, в детстве, я любила этого человека — сильного, заботливого, который качал меня на руках, читал сказки на ночь, водил в парк. А потом он ушёл. Исчез. Оставил меня с мамой, которая вскоре бросила меня на произвол судьбы. А теперь вернулся — и хотел, чтобы я стала его марионеткой. — Готова? — спросил он, протягивая руку. — Нет, — ответила я, не взяв её. — Но ты должна. — Я ничего не должна. Он вздохнул, подошёл ближе, взял меня за локоть. — Идём. Гости ждут. — Пусть подождут. — Нанами... — Идём, — я выдохнула. Мы пошли по коридору. Мои каблуки цокали по мраморному полу, его — глухо ступали рядом. Я смотрела прямо перед собой, не поворачивая головы. В конце коридора горел свет — яркий, ослепительный, как вход в другой мир. Мир, в который я не хотела попадать. И вот, мы вышли на каменную плитку, по которой вёл меня отец под руку. Камни были нагреты солнцем, тёплыми, почти горячими — как моё дыхание, как моё сердце, которое колотилось где-то в горле. Гости сидели по бокам от алтаря, смотрели на меня. Я чувствовала их взгляды — оценивающие, любопытные, осуждающие. Шёпот, шелест, шорох. Букет белых роз дрожал в моих руках. — Улыбнись, — прошипел отец, наклоняясь ко мне. Вероятно, я смотрела на всех с презрением, и, кроме него, на моём лице не было ничего. — Не позорь меня. — Обязательно, — ответила я, растянув губы в хищной улыбке. Показала зубы — как зверь перед прыжком. Отец напрягся, но промолчал. Мы шли медленно — слишком медленно для меня. Каждый шаг отдавался в висках. Я смотрела прямо перед собой, на Джузеппе, который стоял под аркой, увитой белыми розами. Красивый, наверное. Но я не видела его. Перед глазами был другой мужчина — с тёмными волосами, с аметистовыми глазами, с кривой усмешкой. Мужчина, который ждал меня. Который, я знала, уже близко. — Ты дрожишь, — заметил отец. — От нетерпения, — ответила я. — Нетерпения всё это закончить. — Нанами, прошу тебя... — Просите дальше. Мы подошли к алтарю. Джузеппе шагнул навстречу, взял меня за руку. Отец отошёл в сторону, сел в первый ряд, рядом с матерью. Она плакала — вытирала слёзы кружевным платком. — Ты прекрасна, — сказал Джузеппе. — А ты предсказуем, — ответила я. Он усмехнулся — грустно, понимающе. — Прости, — сказал он, наклоняясь к уху. — Что так вышло. — Не извиняйтесь. Вы не виноваты, что ваш отец и мой — идиоты. Он кивнул, выпрямился. Священник начал читать проповедь. Я не слушала. Смотрела в небо, на облака, на пролетающих птиц. — Я спрашиваю вас, Нанами, — голос священника вырвал меня из мыслей. — Согласны ли вы взять в мужья Джузеппе... — Нет, — сказала я. Гости ахнули. Джузеппе побледнел. Отец вскочил. — Нет, — повторила я громче. — Я не согласна. — Нана, ложись! — услышала я мужской голос и наконец-то не английскую речь, а японскую. Родную. Такую долгожданную. Пока все оборачивались, пытаясь понять, откуда крик, я выполнила приказ — даже не задумываясь. Потому что знала, чей он. Моего мужа. Риндо Хайтани. Я упала на землю, прижимаясь к горячим камням, закрывая голову руками. Платье распушилось вокруг меня белым облаком — смешным, неуместным, как сама эта свадьба. Как только я коснулась земли, начали раздаваться выстрелы. Гул вертолётов стал громче, ближе. Крики, визг, звон разбивающегося стекла. Гости бросились врассыпную — кто-то бежал к дому, кто-то падал, кто-то кричал на английском, итальянском, японском. Мешанина языков, паника, страх. — Бонтен! — заорал кто-то, и я выдохнула. Свои. Они пришли. Не сон, не иллюзия. Риндо сдержал слово. Я подняла голову, огляделась. Вертолёты зависли над озером, из них спускались бойцы на тросах — чёрные фигуры, с автоматами, в бронежилетах. Со стороны леса бежали люди — наши, бонтеновцы. Я узнавала их по форме, по оружию, по тому, как они двигались. — Кошечка! — я знала, что это обращение предназначено мне. Голос был хриплым, сорванным, но таким родным, что у меня перехватило дыхание. Он звучал поверх выстрелов, взрывов и криков — как маяк, как якорь, как спасательный круг. — Давай сюда, котёнок! — Рин! — я улыбнулась как идиотка, счастливая, безумная, свободная. Слёзы текли по щекам, но я не вытирала их — бежала, спотыкаясь, разрывая подол белого платья, которое стало символом моего плена. Босиком по холодной земле, по острым камням, по мокрой траве. Мне было всё равно. Я бежала к своему мужу. Любимому и единственному. Мне не хватило каких-то жалких шагов, чтобы оказаться в объятиях мужа. Каких-то трёх метров. Каких-то секунд. Я уже видела его лицо — обветренное, злое, родное. Я уже чувствовала его запах — порох, пот, жизнь. Я уже протягивала к нему руки, раскрытые, как крылья, — и вдруг... Бок пронзила ужасная боль. Острая, как удар ножа, горячая, как расплавленный свинец. А к горлу хлынула кровь — солёная, густая, сворачивающаяся на языке. Я захрипела, попыталась сделать вдох, но лёгкие не слушались. Ноги подкосились, я упала бы, если бы не Риндо, который успел поймать меня. — Нана! — закричал он, опускаясь на колени вместе со мной. Я смотрела в его глаза — испуганные, бешеные, любящие — и пыталась улыбнуться. Хотела сказать: «Я в порядке», «Это просто царапина», «Не бойся». Но вместо этого кашлянула кровью, и красные брызги оросили его лицо. — Ты не достанешься никому, доченька! — сквозь пелену я услышала голос отца. Злой, истеричный, безумный. Лучше бы он молчал. — Твою мать, — прошипел Риндо. Он прижал меня к себе одной рукой, второй — выхватил пистолет, выстрелил в сторону голоса. Я не видела, попал или нет. Слышала только сухой щелчок выстрела, потом — ещё один. Я чувствовала, как тело немеет — сначала пальцы рук, потом ноги, потом всё остальное. Будто кто-то медленно выключал свет, один тумблер за другим. Жизнь покидала меня, как песок сквозь пальцы. Тёплая, липкая, солёная. А глаза закрывались — тяжёлые веки, которые я уже не могла поднять. Темнота наступала, мягкая, убаюкивающая, почти ласковая. — Котёнок, держись, прошу, — прошептал он, глядя на меня сверху вниз. Его лицо было мокрым — от слёз, от крови, от пота. Риндо Хайтани плакал. Я видела это даже сквозь пелену. Он никогда не плакал. Никогда. А сейчас — стоял на коленях в грязи, прижимал меня к груди и смотрел такими отчаянными глазами, что у меня разрывалось сердце. Слёзы сильнее прежнего покатились по моим щекам — горячие, солёные, бессильные. Я понимала. Я — мертвец. Вопрос времени — сколько мне осталось. Минута? Две? Десять? Я чувствовала, как внутри меня что-то обрывается, как пульс становится слабее, как дыхание — тише. — Рин... — прошептала я. На большее сил не было. Голос почти не слушался — хриплый, чужой, далёкий. — Я тебя люблю. Это лучший конец из возможных. Я постаралась выдавить улыбку, но у меня не получалось. Губы дрожали, слёзы текли, горло сжималось. Я надеялась, что он поймёт. Что увидит в моих глазах — благодарность, спокойствие, принятие. Что не будет ненавидеть себя за то, что не успел. Что не станет винить. — Моя девочка, нет... — хрипло простонал он. Голос его сорвался, превратился в какой-то звериный, надломленный вой. Я слышала его сквозь пелену, сквозь пульсирующую боль, сквозь темноту, которая наступала на меня со всех сторон. — Нет! А потом моё тело обмякло. Я почувствовала, как расслабились мышцы, как руки мои упали плетьми, как голова откинулась назад. И глаза закрылись. Тяжёлые веки слиплись, и я перестала видеть его лицо — последнее, что я хотела запомнить в этой жизни. Его заплаканные глаза, его сжатые губы, его дрожащие руки, которые держали меня так крепко, будто он мог удержать меня здесь, на земле, силой своей любви. Пустота. Сначала — пустота. Ни страха, ни боли. Уже ничего. Я словно падала в мягкую, тёплую бездну, которая обнимала меня, убаюкивала, шептала: «Отдохни, ты заслужила». Я пыталась бороться, цеплялась за его имя, за его голос, за его любовь. Но силы покинули меня. Я падала, падала, падала. *** Pov Rindou. — Моя девочка, нет... — хрипло простонал я, чувствуя, как её тело обмякает в моих руках, как голова запрокидывается назад, как ресницы — эти длинные, красивые ресницы — опускаются на бледные щёки. — Нет, нет, нет, нет! Я тряс её, прижимал к груди, гладил по лицу, целовал холодные губы. Но она не откликалась. Её глаза закрылись, и я провалился в бездну. В пустоту. В крик, который не мог вырваться наружу, потому что горло сдавило, лёгкие отказали, сердце остановилось, но продолжало биться — где-то там, в груди, разрываясь на куски. Я поднял голову, огляделся. Рядом стояли Ран, Санзу, Какучо — бледные, замершие. Они смотрели на меня, на неё, на её белое платье, которое стало красным. Смотрели и молчали. Когда последний вздох вырвался из груди — вместе с ней умер и я. Не физически — сердце продолжало биться, лёгкие — дышать, руки — сжимать её. Но внутри, где-то глубоко, где жила надежда, где теплилась любовь, где был свет — там всё погасло. Я лишился той, кто дарила мне любовь изо дня в день. Не требуя ничего взамен. Не упрекая. Не жалея. Просто — любила. Просто — была рядом. Просто — смотрела на меня по-особому. Тем взглядом, от которого таяли снега, расступались моря, и мир становился цветным. Только для меня. Только ради меня. Я лишился своей Наны. Своей девочки. Своей жены. Той, кто звала меня «Рин» даже когда злилась. Той, кто смеялся над моими шутками, даже когда они были плоскими. Той, кто свернувшись клубочком у меня на груди, шептал: «Я люблю тебя» — и я чувствовал, что это правда. Я сидел на коленях, прижимая её к себе, и не мог отпустить. Не мог поверить. Не мог принять. Кровь на моих руках — её кровь — была ещё тёплой. Платье — белым с красным. Глаза — закрытыми. Навсегда. — Риндо... — прошептал брат, и в его голосе я услышал то, что добило меня окончательно — жалость. Ран никогда не жалел меня. Никогда. Мы прошли через ад, через кровь, через потери. Он всегда был рядом — молчаливый, надёжный, сильный. И никогда не смотрел на меня так. Как на сломленного. Как на пустое место. Как на человека, у которого отняли всё. — Нет! — закричал я, прижимая её к груди, чувствуя, как её тело становится холоднее. — Она не могла оставить меня! Не могла, слышишь?! Не могла! Кричал. Как умалишённый. Как зверь, у которого отнимают детёныша. Как человек, чей мир рухнул в одно мгновение. Я кричал, срывая голос, захлёбываясь слезами, задыхаясь от боли. Я кричал, бил кулаками в землю, целовал её в лицо, в губы, в закрытые глаза. Пытался вдохнуть в неё жизнь — своим дыханием, своей любовью, своей кровью. Но она не дышала. — Она сильная! — я повернулся к Рану. — Ты сам говорил! Она не могла умереть от одной пули! Она выжила бы! — Брат, — Ран опустился на колени рядом, положил руку мне на плечо. — Замолчи! — заорал я, отталкивая его. — Не смей! Она не умерла! Я не позволю! Я смотрел на неё — на её бледное лицо, на её рассыпавшиеся волосы, на её руки, которые ещё час назад обнимали меня. И не верил. Не мог поверить. *** Когда медики спустились с вертолётов, я отказывался отпускать её. Сжимал её руку, стоял у носилок, не давая забрать Нану. Кто-то отдирал мои пальцы — я не помню кто, Ран или Санзу. Кто-то говорил, что ей нужна срочная операция, что каждая минута на счету, что если я не отпущу — она умрёт. Я отпустил. Потому что не мог допустить, чтобы она умерла. Мне вкололи сильное успокоительное — я даже не заметил, когда. Просто вдруг мир поплыл, ноги ослабли, и Ран подхватил меня, не давая упасть. — Спи, брат, — сказал он. — Когда проснёшься, она будет здесь. Я провалился в крепкий сон — тяжёлый, липкий, без сновидений. Но в нём была она. Я видел её — живую, счастливую, с розовыми губами. Не бледно-синими, как когда я держал её на руках. Не мёртвыми. Живыми. Она шла по парку, в летнем платье, улыбалась, махала мне рукой. Я бежал к ней, но не мог догнать — расстояние не сокращалось. А она всё улыбалась и улыбалась. — Нана! — кричал я. — Подожди! — Я здесь, — отвечала она. — Всегда здесь. А потом я проснулся. Открыл глаза — потолок был белым, незнакомым. Я лежал на диване, укрытый пледом. За окном — ночь. В комнате — тихо. Я сел, огляделся. Вещи Рана. Фотографии на полках, его куртка на стуле, запах его сигарет. Я понял, что нахожусь в квартире брата. — Рин, — голос Рана. Он сидел в кресле напротив, смотрел на меня. — Она жива? — спросил я, глядя на Рана. Внутри всё замерло — сердце, дыхание, время. Я ждал ответа, как приговора. Как помилования. Как выстрела. Он замолчал. Этот молчание длилось вечность. Я видел, как дёрнулся его кадык, как он сжал кулаки, как опустил глаза. И понял всё. Без слов. Без объяснений. Без надежды. — Это всё сон, да? — спросил я, и голос мой прозвучал чужим, далёким, как будто говорил не я, а кто-то другой. — Она жива? Скажи, что она жива. Ран поднял голову, и я увидел его глаза — красные, уставшие, полные боли. — Завтра похороны, — сказал он. Внутри опять всё затрещало. Как лёд весной. Как стекло под ногами. Как моё сердце, которое я считал железным, рассыпалось на куски. Я закрыл лицо руками, чувствуя, как в горле образовался ком — твёрдый, колючий, невыносимый. Он не давал дышать, не давал говорить, не давал даже плакать. Я пытался сделать вдох, но воздух не шёл — будто кто-то выкачал его из лёгких. Грудь разрывало. Ребра трещали. Сердце кровоточило. Я не спас её. Не сумел. Я — Риндо Хайтани. Мужчина, который держал в страхе Японию. Верхушка Бонтена, убийца. Я пережил десятки перестрелок, выходил из засад, побеждал в битвах. Я терял людей, друзей. Но никогда — её. Я думал, что сильный. Думал, что могу защитить. Думал, что любовь — это щит. Она умерла. Нана умерла. Её сердце остановилось сегодня утром, когда я спал. Когда видел её во сне — живую, счастливую, с розовыми губами. А она умирала в операционной одна, без меня. *** Что мне теперь делать? Я сидел в пустой квартире — нашей квартире, где всё ещё пахло ею. На тумбочке стояла её чашка, на подушке — её заколка, на полке — её книги. Я смотрел на эти вещи и не понимал, как жить дальше. Я даже не знал, что же мне делать. Как вообще продолжать жить без неё? Как теперь просыпаться в нашей квартире одному? Похороны через час. Я должен был ехать. Должен был проститься, как принято. Как люди делают. Но я не знал, как мне туда ехать. Ноги не слушались, руки дрожали, в груди разрывалась боль. Я не смогу смотреть на её безжизненное тело. На её бледное лицо, на котором ещё месяц назад играла улыбка. Она улыбалась мне каждое утро — сонная, растрёпанная, с капризным: «Не уходи, побудь ещё». Как смотреть на губы, которые больше никогда не смогу поцеловать? Как смотреть на руки, которые обнимали меня каждую ночь? Как смотреть на глаза — серые, глубокие, полные любви — которые теперь навсегда закрыты? О мои ноги тёрлась Луна — маленький серый комочек с огромными глазами. Она назвала её так, потому что «она светится в темноте, как луна». Тогда я смеялся, говорил, что кошки не светятся. А Нана обижалась, дулась, а потом целовала меня и шептала: «Ты просто не умеешь смотреть». Я наклонился, взял её на руки. Луна была лёгкой, тёплой, дрожала мелкой дрожью. Я прижал её к груди, погладил по спинке, почувствовал, как она замурлыкала — тихо, вопросительно, будто спрашивала: «Где мама? Когда она вернётся?» — Мама больше никогда не погладит тебя, Луна, — прошептал я. Голос дрогнул, сорвался. Кошка посмотрела на меня жёлтыми глазами, лизнула в щёку — шершавым, тёплым языком. Кажется, животное разделяло мою тоску. Или просто чувствовало, что я плачу. — Она ушла, — сказал я. — Навсегда. Луна замяукала — тонко, жалобно, требовательно. Как будто говорила: «Неправда. Верни её». Я сел на диван, положил кошку на колени. Она свернулась клубочком, продолжая мурлыкать, но в этом мурлыканье слышалась грусть. Или мне просто казалось. — Без тебя пусто, Нана, — сказал я в тишину. — Дом не дом. Жизнь не жизнь. Луна чихнула, потерлась о мои руки. — И она без тебя грустит, — я погладил её за ухом. — Я не знаю, как ей объяснить. Тишина. За окном — дождь. В доме — запах её духов, который выветривался с каждым днём. Луна — единственное, что осталось. Я смотрел на неё и думал: «Как я буду растить её без тебя? Как буду смотреть на неё и не вспоминать, как ты прижимала котёнка к груди и говорила: «Смотри, Рин, она моя дочка». Мой телефон завибрировал. Я взглянул на экран — Ран. Внутри всё оборвалось, но я взял трубку. — Спускайся, я тебя жду, — произнёс он и скинул. Я смотрел на потухший экран и чувствовал, как время остановилось. Пора проститься с ней. Наконец-то. Или слишком скоро — я не знал. Я вообще ничего не знал без неё. Я встал, Луна спрыгнула с колен, пошла к миске с кормом. Я надел чёрное пальто — то самое, в котором она любила меня видеть. Поправил воротник, посмотрел в зеркало. Чужое лицо. Пустые глаза. Я не помню, как мы доехали до храма. Не помню, как вошли в него. Не помню, как Ран вёл меня под руку, как расступались люди, как шёпот преследовал нас. Всё было как в тумане — сером, липком, бесконечном. Я смотрел на свои ноги, на каменные плиты пола, на чёрные брюки. Я не чувствовал ничего — ни холода, ни усталости, ни времени. Но когда я увидел её мёртвую — в гробу, среди белых роз, в платье, которое она никогда не носила при жизни, — слёзы непроизвольно потекли по моим щекам. Они не спрашивали разрешения, не ждали удобного момента. Слёзы текли, и я их вытирал, но они продолжали течь. Как дождь. Как вода сквозь пальцы. Как жизнь, утекающая из неё. Плевать, что подумают обо мне. Плевать, что я — Риндо Хайтани, человек, который никогда не плачет. От меня оторвали частичку меня. Самую важную. Самую живую. Самую человечную. Без неё я не целый. Без неё я — пустота, обтянутая кожей. Я подошёл к гробу, опустился на колени. Провёл рукой по её волосам — всё ещё мягким, всё ещё пахнущим её шампунем. Я поцеловал её в лоб — холодный, как зимний камень. — Ты обещала, — прошептал я. — Ты обещала, что мы будем жить долго и счастливо. Она не ответила. — Я не прощу тебе этого, — сказал я. — Никогда. Встал, отошёл. Ран подхватил меня, усадил на скамью. — Брат, — сказал он. — Не сейчас, — ответил я. Люди подходили, что-то говорили, кланялись. Я не слушал. Смотрел на неё. На её лицо, спокойное, почти умиротворённое. Будто спала. Будто сейчас откроет глаза, улыбнётся, скажет: «Что ты раскис, Рин? Я просто пошутила». Но она не просыпалась. И я знал — никогда не проснётся. Служба закончилась. Гроб закрыли, понесли к выходу. Я шёл за ним, как за своей смертью. Гроб опустили в землю. Я смотрел, как он медленно уходит вниз, будто погружаясь в чёрную воду. Комья грязи падали на белую крышку — с глухим, похоронным стуком. Вместе с ней закопали и меня. Часть меня, которая умела любить, надеяться, верить в завтра. Она осталась там, под холодной землёй, в шести футах от поверхности, в деревянном ящике, обитом шёлком. А здесь, наверху, осталась только оболочка — ходячая, говорящая, стреляющая, но мёртвая внутри. Мы уехали на поминки. Чёрные машины, чёрные зонты, чёрные лица — всё как в тумане. Я сидел на заднем сиденье, смотрел в окно на мокрый асфальт и не видел ничего. В голове пульсировала одна мысль: «Её больше нет». Я повторял её снова и снова, надеясь, что когда-нибудь поверю. Но не верил. Ресторан, который выбрал Ран, был тихим, дорогим, безликим. Мы зашли внутрь, нас провели в отдельный зал. Длинный стол, белая скатерть, хрустальные бокалы — всё как полагается. Я сел во главе, рядом — пустое место. Её место. Но кусок в горло не лез. Я смотрел на еду — изысканные блюда, которые она любила — и чувствовал тошноту. Взял вилку, пожевал, проглотил. Ни вкуса, ни удовольствия. Только горечь. На конце длинного стола стояла её фотография с чёрной лентой. Она улыбалась. Та самая улыбка, от которой у меня всегда перехватывало дыхание. Та самая, которую я больше никогда не увижу. Я встал, подошёл к снимку. Взял в руки, провёл пальцем по стеклу. — Прости меня, кошечка. *** Месяц после её похорон прошёл мимо меня. Я не жил — я существовал. Как зомби, как тень, как автомат. Вставал утром, пил кофе, ехал в офис. Выполнял задания, встречался с людьми, стрелял, договаривался. Всё на автомате. Внутри — пустота. Снаружи — маска спокойствия. Спал я хорошо. Странно, но хорошо. Нана словно стала моим ангелом-хранителем и охраняла мой сон. Снилась. Каждый божий день. Успокаивала. Шептала: «Всё будет хорошо, Рин. Я рядом». Я верил. Просыпался — и видел пустую подушку. Её холодную половину кровати. Её кошку, которая свернулась на её вещах. Реальность была противоположной и жестокой. Я выполнял задания. Ездил на работу. Встречался с партнёрами. Подписывал документы. Жил. Внешне — жил. Внутри — умирал каждый день заново. А по ночам я запивал своё горе в клубе. Том самом, где мы когда-то встретились. Где она танцевала для меня. Где я впервые понял, что люблю её. Я сидел в вип-зоне, пил виски и смотрел на танцпол. Там было много девушек — красивых, молодых, доступных. Но все они были не она. По совету Санзу пытался даже смотреть на других девушек. Он сказал: «Хайтани, жизнь продолжается. Ты не должен быть один». Я попробовал. Пару раз. Но мне было мерзко. До тошноты, до дрожи, до отвращения. Я не мог представить вместо неё другую. Не мог дотронуться до чужой кожи. Не мог поцеловать чужие губы. — Ты не пытаешься, — сказал как-то Санзу. — Пытаюсь, — ответил я. — Недостаточно. — А сколько надо? — я посмотрел на него. — Сколько раз я должен переспать с другими, чтобы забыть её? — Нисколько, — он вздохнул. — Ты не забудешь. — Тогда зачем всё это? — Чтобы не сойти с ума. Я не сошёл с ума. Но был близко. Однажды ночью я сидел в клубе, пил виски и вдруг увидел её — среди танцующих, в ярком свете софитов. На секунду показалось, что это она. Те же волосы, та же фигура, та же улыбка. Я вскочил, побежал к ней. Схватил за руку. — Нана, — прошептал я. Девушка обернулась. Чужая. Чужие глаза, чужие черты, чужой запах. — Простите, — я отпустил её. Она что-то сказала, но я не услышал. Тогда я понял, что всё. Больше не могу. Не в моих силах вынести её потерю. Я сидел в клубе, сжимал в руке стакан с виски, смотрел на танцпол и вдруг осознал — дальше так не пойдёт. Эта пустота, эта боль, этот вечный маскарад, когда я улыбаюсь людям, делаю вид, что живу, а внутри — чёрная дыра. Я слишком сильно любил её. Она была не просто моей женой. Она была моим кислородом и солнцем, без которого моя жизнь медленно, но уверенно отравлялась. Я допил виски, поставил стакан на стойку. Рядом сидел Санзу, что-то говорил, но я не слушал. Встал, надел пальто, вышел. — Риндо, ты куда? — крикнул он. — Домой, — ответил я. Сел в машину, завёл двигатель. Я ехал по ночному городу, смотрел на огни — чужие, равнодушные, холодные. Они не грели. Ничто не грело. Я вспоминал её улыбку, её смех, её руки, которые обнимали меня каждую ночь. Я вспоминал, как она говорила «я люблю тебя» шёпотом, когда думала, что я сплю. Я вспоминал всё. И ненавидел себя за то, что не уберёг. Я остановился у нашего подъезда, заглушил двигатель. Не выходил. Сидел, смотрел на тёмные окна. Достав пистолет из бардачка, я всё же поднялся в квартиру. Лифт ехал медленно — я успел передумать тысячу раз. Нажать на спусковой крючок — это легко. Один миг, одно движение, и вся боль уйдёт. Я видел её лицо — Наны — перед глазами. Она улыбалась, качала головой, говорила: «Не смей, Риндо. Я не для того умирала, чтобы ты сдался». Но я уже сдался. Давно. В тот момент, когда её сердце остановилось. Я вышел из лифта, открыл дверь. В квартире было темно. Луна спала на диване, свернувшись клубочком. Я прошёл в спальню, сел на кровать. Положил пистолет на тумбочку. Я подошёл к окну, смотря на ночной Токио. Огни города мерцали, машины сигналили, где-то вдалеке играла музыка — жизнь продолжалась. Кипела, бурлила, не замечая моей беды. А я смотрел на этот бесконечный муравейник и чувствовал себя чужим. Лишним. Ненужным. Без неё — никем. Без неё — пустотой. Нет. Больше не могу. Я хочу к ней. Туда, где нет боли, где нет разлук, где она ждёт меня. Я хочу обнять её, поцеловать, сказать, как сильно люблю. Даже если для этого придётся умереть. Я взял пистолет, который положил на тумбочку. Пальцы не дрожали. Сердце не колотилось. Было спокойно. Как перед долгожданной встречей. Я ушёл в спальню и закрыл за собой дверь. Луна спала на диване, не проснулась. Это хорошо. Не будет мешать. Достав из прикроватной тумбочки блокнот, я вырвал оттуда лист. Ручка лежала там же — её ручка, с кошачьим принтом, которую она любила. Я взял её, прижал к губам. — Прости, Нана, — прошептал я. — Я не справился. Я написал: «Прости, Ран. Но я больше не могу без неё. Я вижу её везде. Кажется, я сошёл с ума. Я люблю тебя, ты лучший брат». Я положил записку на тумбочку, сел на кровать. Взял пистолет, снял с предохранителя. Приставил к виску. Закрыл глаза. Представил её лицо. — Я иду, кошечка, — прошептал я. — Жди. Палец лёг на спусковой крючок. *** Pov Ran. Прошло десять минут с начала собрания. Риндо не было. Я смотрел на пустое кресло и чувствовал, как внутри поднимается тревога. Это не было похоже на него. Несмотря на его утрату, он продолжал работать — вставал, ехал в офис, выполнял задания, встречался с людьми. Делал вид, что жив. Хотя с каждым днём он всё меньше и меньше походил на обычного человека. Глаза стали пустыми, движения — механическими, голос — безжизненным. Он превращался в тень. В призрак. В ту самую пустоту, которую носил внутри. Майки принял решение не дожидаться его и провести собрание. Он сказал что-то о планах на следующую неделю, о заданиях, о новых контрактах. Я слушал вполуха. Смотрел на дверь, надеясь, что он войдёт. Но он не входил. Я понимал. Что-то случилось. Риндо никогда не опаздывал. Даже после смерти Наны он приходил вовремя — ровно к началу, с каменным лицом, с пустыми глазами. Садился на своё место, слушал, кивал, иногда отвечал. Но сегодня его не было. А это значило только одно — что-то не так. Я незаметно достал телефон, набрал его номер. Длинные гудки. Потом — голос оператора: «Абонент временно недоступен». Сбросил. Набрал снова. То же самое. — Ран, — голос Майки вырвал меня из мыслей. — Ты слушаешь? — Да, — соврал я. — Повтори, что я сказал. Я промолчал. Не слушал. Не мог. Майки вздохнул, откинулся на спинку кресла. — Иди, — сказал он. — Проверь, что с ним. Я встал, вышел из кабинета. Почти побежал к лифту. Всю дорогу до его квартиры я молился — чему-то, кому-то, самому себе. «Только не это, Рин. Только не это». Я поднялся на лифте, позвонил в дверь. Тишина. Позвонил ещё раз. — Риндо, открой! — крикнул я. — Я знаю, что ты там! Тишина. Я ударил ногой в дверь — раз, второй, третий. Она поддалась с третьего удара — замок хрустнул, дверь распахнулась. В квартире было темно. Пахло пылью и запустением. Я прошёл в спальню. Но лучше бы не заходил. Я толкнул дверь его спальни, и мир рухнул. Остановился. Потерял цвет, звук, смысл. Мой брат лежал на полу — неестественно вытянувшись, раскинув руки, будто пытался обнять кого-то невидимого. С простреленным виском. В луже крови. Тёмной, густой, ещё не застывшей. Пистолет валялся рядом — его пистолет, тот самый, который я забрал утром. Который он, видимо, достал снова. Который он не выкинул. Который он оставил — на всякий случай. Для прощания. Я замер в дверях. Не мог дышать. Не мог думать. Не мог плакать. Только смотрел. На его лицо — спокойное, почти умиротворённое. Без той боли, которая мучила его последний месяц. Без той пустоты, которая сжирала изнутри. Он выглядел... счастливым. Будто наконец-то нашёл покой. Будто встретился с ней. На прикроватной тумбочке лежала записка. Я подошёл, взял дрожащими руками. Узнал его почерк — резкий, нервный, с нажимом. «Прости, Ран. Но я больше не могу без неё. Я вижу её везде. Кажется, я сошёл с ума. Я люблю тебя, ты — лучший брат. Прощай». Я сжал листок, опустился на колени рядом с ним. Коснулся его плеча — оно было ещё тёплым. — Ты обещал, — прошептал я. — Ты обещал, что не убьёшь себя. Он не ответил. — Что мне теперь делать, Рин? Как жить без тебя? Тишина. Я взял его руку, сжал. — Я люблю тебя, брат. Прости, что не уберёг. Я позвонил Майки. — Он умер, — сказал я. — Риндо застрелился. Майки молчал долго. Потом сказал: — Я приеду. И сбросил. Я сидел рядом с братом, держал его за руку и не верил. Не мог поверить. — Вы встретились, Нана, — прошептал я. — Вы теперь вместе. А я остался один. Слёзы текли по щекам. Я не вытирал их. *** Я стоял у свежей могилы, смотрел на два надгробия рядом — её и его. Одно — с именем Нанами Хайтани, другое — Риндо Хайтани. Они ушли с разницей в месяц, но теперь лежали вместе. Навсегда. — Вы любили друг друга слишком сильно, — сказал я, обращаясь к холодному камню. — Сильнее, чем жизнь. Ветер шевелил листья деревьев. Где-то вдалеке кричала птица. В какой-то степени я завидую тебе, Рин. Ведь ты смог найти в этом преступном мире свою отдушину. Среди крови, лжи и смерти — отдушину. Среди предательств, выстрелов и погони — тихую гавань. Смог найти в мире жестокости олицетворение нежности. В мире, где людей убивают за взгляд, где ставки выше, чем жизнь, — ты встретил её. Девочку с серыми глазами, которая не боялась тебя. Которая спорила, дерзила, смеялась. Которая смотрела на тебя так, будто ты был не убийцей, а рыцарем в доспехах. Я завидую. Потому что у меня никогда не было такой любви. Той, что держит, спасает, согревает. Той, ради которой стоит жить. Той, ради которой не страшно умереть. Вы ушли. Оба. Но ваша любовь осталась — в этой земле, в этом камне, в моём сердце. Я буду помнить. Буду рассказывать детям и внукам, какими вы были — безумными, опасными, но такими живыми. Что вы любили друг друга до последнего вздоха. — Спите спокойно, — сказал я. — Вы заслужили покой.

The end.