Беги от меня.

Pov Nanami. Настал тот день, которого я ждала меньше всего. День свадьбы. Родители сняли огромный дом около озера — старинную виллу с колоннами, фонтанами и подстриженными газонами. Всё было украшено — белые розы, белые ленты, белые скатерти. Красиво. Но это всё показуха. Отец хотел доказать, что у него есть деньги. Что он — влиятельный человек, который может позволить себе такое торжество. Мерзость. Я стояла перед зеркалом в своей комнате, в белом платье, которое выбрала мать — пышное, с корсетом, усыпанное стразами. Такое, о котором мечтают маленькие девочки. Такое, которое я ненавидела. Служанки колдовали над моими волосами, наносили макияж, поправляли фату. Я смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Я была бы рада такой свадьбе только если бы эта свадьба была с Риндо. Если бы он стоял у алтаря и смотрел на меня своими аметистовыми глазами. Если бы я шла к нему под тихую музыку, чувствуя, как дрожат колени. Если бы он надел мне кольцо на палец и сказал: «Ты — моя навсегда». Прошла неделя с моего звонка. Я ждала. Понимала, что это дело не самое быстрое — сначала нужно было найти моё местонахождение, потом составить план, потом прилететь в Чикаго. Это не кино, где герой врывается через пять минут после звонка. Нужно время. Нужны люди. Нужна подготовка. Но моё сердце чувствовало. Меня ищут, и Бонтен ближе, чем думает кто-либо. Я верила в Риндо. В его любовь. В его одержимость. Он не бросит. Он придёт. Даже если для этого ему придётся перестрелять всю чикагскую мафию. — Нанами, ты готова? — мать заглянула в комнату. Её глаза были красными — плакала. — Готова, — ответила я, не поворачиваясь. — Ты так красива, доченька. — Не называйте меня так. Она вздохнула, подошла, поправила фату. — Я знаю, ты ненавидишь нас. Но поверь, мы желаем тебе только добра. — Ваше «добро» — это продажа меня чужому человеку? — Джузеппе — хороший мужчина. Он будет заботиться о тебе. — У меня уже есть муж, который заботится, — я посмотрела на неё в зеркало. — И он скоро придёт. Мать побледнела. — Неужели ты всё ещё надеешься? — Я не надеюсь, — я улыбнулась. — Я знаю. Она вышла. Я осталась одна. Совсем скоро должен прийти мой отец и отвести меня под алтарь. Я чувствовала, как напряжение окутывает моё тело — не злость, не страх, а именно напряжение. Как струна, натянутая до предела. Как проволока перед тем, как лопнуть. Я стояла у двери, сжимая букет белых роз, и смотрела на длинный коридор, ведущий к выходу в сад. Там, за поворотом, ждали гости. Там, за живой изгородью, был алтарь. Там, в первом ряду, сидел Джузеппе в своём безупречном смокинге, с пустыми глазами и дежурной улыбкой. Я хотела поскорее пережить этот день и дождаться Риндо. Чтобы этот кошмар закончился. Чтобы я снова оказалась в его объятиях, в безопасности, в своём доме. Чтобы больше никогда не видела ни этого сада, ни этих людей, ни этого платья, которое было прекрасным — и чужим. — Нанами, — голос отца за спиной. Я обернулась. Он стоял в смокинге, с бабочкой. Красивый. Чужой. Я смотрела на него и не узнавала. Когда-то, в детстве, я любила этого человека — сильного, заботливого, который качал меня на руках, читал сказки на ночь, водил в парк. А потом он ушёл. Исчез. Оставил меня с мамой, которая вскоре бросила меня на произвол судьбы. А теперь вернулся — и хотел, чтобы я стала его марионеткой. — Готова? — спросил он, протягивая руку. — Нет, — ответила я, не взяв её. — Но ты должна. — Я ничего не должна. Он вздохнул, подошёл ближе, взял меня за локоть. — Идём. Гости ждут. — Пусть подождут. — Нанами... — Идём, — я выдохнула. Мы пошли по коридору. Мои каблуки цокали по мраморному полу, его — глухо ступали рядом. Я смотрела прямо перед собой, не поворачивая головы. В конце коридора горел свет — яркий, ослепительный, как вход в другой мир. Мир, в который я не хотела попадать. И вот, мы вышли на каменную плитку, по которой вёл меня отец под руку. Камни были нагреты солнцем, тёплыми, почти горячими — как моё дыхание, как моё сердце, которое колотилось где-то в горле. Гости сидели по бокам от алтаря, смотрели на меня. Я чувствовала их взгляды — оценивающие, любопытные, осуждающие. Шёпот, шелест, шорох. Букет белых роз дрожал в моих руках. — Улыбнись, — прошипел отец, наклоняясь ко мне. Вероятно, я смотрела на всех с презрением, и, кроме него, на моём лице не было ничего. — Не позорь меня. — Обязательно, — ответила я, растянув губы в хищной улыбке. Показала зубы — как зверь перед прыжком. Отец напрягся, но промолчал. Мы шли медленно — слишком медленно для меня. Каждый шаг отдавался в висках. Я смотрела прямо перед собой, на Джузеппе, который стоял под аркой, увитой белыми розами. Красивый, наверное. Но я не видела его. Перед глазами был другой мужчина — с тёмными волосами, с аметистовыми глазами, с кривой усмешкой. Мужчина, который ждал меня. Который, я знала, уже близко. — Ты дрожишь, — заметил отец. — От нетерпения, — ответила я. — Нетерпения всё это закончить. — Нанами, прошу тебя... — Просите дальше. Мы подошли к алтарю. Джузеппе шагнул навстречу, взял меня за руку. Отец отошёл в сторону, сел в первый ряд, рядом с матерью. Она плакала — вытирала слёзы кружевным платком. — Ты прекрасна, — сказал Джузеппе. — А ты предсказуем, — ответила я. Он усмехнулся — грустно, понимающе. — Прости, — сказал он, наклоняясь к уху. — Что так вышло. — Не извиняйтесь. Вы не виноваты, что ваш отец и мой — идиоты. Он кивнул, выпрямился. Священник начал читать проповедь. Я не слушала. Смотрела в небо, на облака, на пролетающих птиц. — Я спрашиваю вас, Нанами, — голос священника вырвал меня из мыслей. — Согласны ли вы взять в мужья Джузеппе... — Нет, — сказала я. Гости ахнули. Джузеппе побледнел. Отец вскочил. — Нет, — повторила я громче. — Я не согласна. — Нана, ложись! — услышала я мужской голос и наконец-то не английскую речь, а японскую. Родную. Такую долгожданную. Пока все оборачивались, пытаясь понять, откуда крик, я выполнила приказ — даже не задумываясь. Потому что знала, чей он. Моего мужа. Риндо Хайтани. Я упала на землю, прижимаясь к горячим камням, закрывая голову руками. Платье распушилось вокруг меня белым облаком — смешным, неуместным, как сама эта свадьба. Как только я коснулась земли, начали раздаваться выстрелы. Гул вертолётов стал громче, ближе. Крики, визг, звон разбивающегося стекла. Гости бросились врассыпную — кто-то бежал к дому, кто-то падал, кто-то кричал на английском, итальянском, японском. Мешанина языков, паника, страх. — Бонтен! — заорал кто-то, и я выдохнула. Свои. Они пришли. Не сон, не иллюзия. Риндо сдержал слово. Я подняла голову, огляделась. Вертолёты зависли над озером, из них спускались бойцы на тросах — чёрные фигуры, с автоматами, в бронежилетах. Со стороны леса бежали люди — наши, бонтеновцы. Я узнавала их по форме, по оружию, по тому, как они двигались. — Кошечка! — я знала, что это обращение предназначено мне. Голос был хриплым, сорванным, но таким родным, что у меня перехватило дыхание. Он звучал поверх выстрелов, взрывов и криков — как маяк, как якорь, как спасательный круг. — Давай сюда, котёнок! — Рин! — я улыбнулась как идиотка, счастливая, безумная, свободная. Слёзы текли по щекам, но я не вытирала их — бежала, спотыкаясь, разрывая подол белого платья, которое стало символом моего плена. Босиком по холодной земле, по острым камням, по мокрой траве. Мне было всё равно. Я бежала к своему мужу. Любимому и единственному. За моей спиной раздавались звуки выстрелов — сухие, резкие, рвущие тишину. Где-то кричали люди, где-то взрывались машины, где-то плакали дети. Но сейчас они были просто фоном. Белым шумом. Статикой. Ничто не имело значения, кроме одного — я наконец-то смогла обнять своего мужа, которого не видела почти месяц. Целых двадцать семь дней. Я считала каждый. Каждое утро без него, каждую ночь в одиночестве, каждую минуту, когда я верила, что он придёт. И он пришёл. Как и обещал. Как всегда. Я вцепилась в его куртку, прижалась лицом к груди, чувствуя, как бьётся его сердце — быстро, сильно, живо. Пахло порохом, дымом, кровью. И им. Только им. Тем, от чего я сходила с ума. — Рин, — прошептала я. — Я здесь, — его голос дрожал. — Я здесь, Нана. — Ты пришёл. — Обещал же. Его руки сжали меня так крепко, что затрещали рёбра. Я не жаловалась. Я хотела чувствовать боль — она напоминала, что я жива. Что мы живы. Что этот кошмар наконец закончился. Он прижимал меня всё сильнее и сильнее, будто боялся, что я исчезну, растворюсь, превращусь в сон. Одной рукой он держал меня за талию, второй — отстреливался от охраны отца. Я слышала выстрелы, видела вспышки, но не боялась. Потому что он был рядом. Потому что я наконец-то дома — в его объятиях. Я вдыхала такой родной запах — порох, пот, дым. И его. Того, от которого кружилась голова, подкашивались колени, забывалось всё на свете. Казалось, я без него сойду с ума. Выстрелы начали потихоньку стихать. Сначала редкие, потом — единичные, потом — тишина. Только крики раненых, треск пламени, звон в ушах. Я чувствовала, как быстро бьётся сердце Риндо — под моей щекой, в его груди, в унисон с моим. — У тебя сердце слишком быстро бьётся, Рин, — произнесла я, поднимая взгляд на него. Прямо в его глаза — аметистовые, глубокие, такие родные. В них отражался свет от пожара, в них отражалась я — живая, счастливая, свободная. Мои серые глаза встретились с его аметистовыми. Мы смотрели друг на друга — и время остановилось. Ни вертолёта, ни выстрелов, ни боли. Только мы. Только этот момент. Только любовь, которую никто не мог украсть. — Я боялся, что что-то пойдёт не так, моя девочка, — произнёс он и поцеловал меня в макушку. Его губы были тёплыми, сухими, немного шершавыми — такими, какими я их запомнила. Такими, по которым я сходила с ума все эти дни. — Даже думать о том, что тебя могло не стать, больно. — Всё кончено, Рин. Я живая и рядом с тобой, — улыбнулась я и оставила лёгкий поцелуй на его шее — там, где бился пульс, там, где я чувствовала его жизнь. Губы коснулись тёплой, влажной кожи, и я почувствовала, как он вздрогнул, как его рука на моей талии сжалась крепче. — Никогда больше тебя одну не оставлю, — произнёс он и подхватил меня на руки — легко, будто я ничего не весила. — И дома ты от меня не отделаешься. Он понёс меня через лес — сквозь мокрые ветки, сквозь грязь и кровь, сквозь запах гари и смерти. Я обвила его шею руками, прижалась щекой к груди. Слушала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, успокаивающе. — А если я захочу отделаться? — спросила я. — Не захочется. — Уверен? — Абсолютно, — он улыбнулся. Машина стояла у опушки, чёрная, бронированная, с затемнёнными стёклами. Рядом — Ран, Санзу, Какучо. Они ждали, курили, смотрели в нашу сторону. *** Когда мы вернулись в Токио, Риндо не отпускал меня никуда одну очень долго. Если со мной не было его, то за мной следовало большое количество охранников. Они стояли у дверей, ждали в машинах, проверяли каждый метр, прежде чем я выходила из дома. Я не возражала — после того, что случилось, я и сама боялась оставаться одна. Боялась, что этот кошмар повторится. Что меня снова украдут, усыпят, вывезут. Что я снова окажусь в клетке. Но Риндо был рядом. Всегда. Он спал, обнимая меня, просыпался раньше и смотрел, как я сплю. Он готовил ужин — ужасно, но я ела и хвалила, потому что видела, как он старается. К работе я вернулась не сразу. Неделя, другая, третья. Врачи сказали: восстановление займёт время. Но я не терпела безделья. Мне нужно было подготовить документы для передачи прав мафии Чикаго и Нью-Йорка в распоряжение Бонтена. Отец мёртв, его клан обезглавлен. Джузеппе сдался сам — сказал, что не хочет войны, что устал, что ему плевать на власть. Майки принял его капитуляцию, и теперь мы встраивали их структуры в свою. Я сидела дома, перебирала бумаги, читала контракты, составляла отчёты. Риндо не мешал — приносил кофе, садился рядом, иногда заглядывал в монитор. — Слишком много работаешь, — сказал он однажды. — А ты — слишком мало, — ответила я. — Я охраняю тебя. — Это работа? — Самая важная. Я покачала головой, но улыбнулась. — Я завтра к врачу, — предупредила его я. — Обычный осмотр. Ничего страшного. — Хорошо, я предупрежу охрану, — произнёс он, даже не поднимая глаз от телефона. Буднично, как о погоде. Как о том, что купить хлеба. Я закрыла ноутбук и повернула голову к нему. — Может, её пора уже отпустить? Я думаю, опасность миновала, и мне больше ничего не угрожает, — сказала я, вкладывая в голос всю ту накопившуюся усталость от постоянного присутствия чужих людей. От их взглядов, от их шагов за спиной, от того, что даже в туалет я ходила под конвоем. Риндо отложил телефон, посмотрел на меня долгим, серьёзным взглядом. В его глазах — привычная решимость, но я заметила в них что-то новое. Усталость. Не физическую — душевную. — Нана, — сказал он. — Я не могу рисковать. Не после того, что случилось. — Я понимаю, — я вздохнула. — Но ты не можешь держать меня в клетке вечно. — Это не клетка, — он покачал головой. — Это забота. — Иногда они неотличимы. Он замолчал. Я убрала ноутбук на журнальный столик и повернулась к нему. Место на моих коленях тут же заняла его головой — он лёг, как будто так и надо, и я начала перебирать его волосы, гладить по голове, успокаивать. — Рин, — сказала я. — М? — Я не хочу ссориться. — И я не хочу. — Просто... я хочу немного свободы. Хочу иногда выходить одна. В кафе, в кино, к подруге. — У нас нет подруг, — напомнил он. — У меня есть Санзу, — улыбнулась я. — Санзу — не подруга. — А кто? — Друг, — он закрыл глаза. — Хороший друг. Но не подруга. — Хорошо, — я провела пальцами по его лбу. — Я хочу иногда выходить с Санзу. Без охраны. — Нет. — Рин... — Я сказал — нет. Я вздохнула. Не стала спорить. — Пусть будет по-твоему. На самом деле мне было всё равно на то, что за мной везде следует охрана. Честно. Я привыкла. К их теням, к их молчаливым фигурам, к тому, что даже в супермаркете за мной наблюдали. Это не напрягало. Просто завтра мне нужно было в женскую консультацию. Когда мы вернулись в Токио, я начала ощущать, что что-то с моим организмом не так. Не сразу. Сначала я списывала всё на стресс — на пережитое, на плен, на кровь, на страх. Но дни шли, а ничего не менялось. Я набрала в весе. Сначала списывала на то, что мой организм пережил огромный стресс. Врачи говорили, что это нормально — гормональный сбой, последствия операции. Но эти цифры на весах не уходили. Они росли. Месячные не шли. Первая задержка — списала на усталость. Вторая — на последствия наркоза. Третья — на стресс. Но тошнота меня преследовала всегда. Утром, днём, вечером. Особенно от запахов — Риндо варил кофе, и меня выворачивало. Но внутри уже всё поняла. Знала. Чувствовала. *** — Поздравляю, через восемь месяцев вы станете мамочкой. У вас шестая неделя, — будь я обычной девушкой, я бы обрадовалась словам гинеколога. Расплакалась бы, обняла бы мужа, начала бы думать о приданом. Но я не обычная. Я — Нанами Хайтани. Жена одного из лидеров Бонтена. Хакер, убийца, преступница. И мир, в котором я живу, не прощает слабости. Всё, что говорила женщина дальше, прошло мимо меня. Сроки, анализы, рекомендации. Я смотрела на монитор, где пульсировала крошечная точка, и не верила. Внутри меня — новая жизнь. Маленькая, хрупкая, беспомощная. Наша с Риндо. Я понимала, что не смогу сделать аборт. Не смогу убить своего ребёнка. Не смогу смотреть в глаза мужу и врать, что «так надо». Не смогу жить с мыслью, что могла бы его спасти, но не захотела. Оставался один вариант. Нужно хотя бы попробовать поговорить с Майки. Объяснить, что этот ребёнок — не помеха. Что я смогу работать и защищать его. Что мы с Риндо будем осторожны. Я вышла из клиники, села в машину. Охрана, как всегда, на своих местах. Водитель ждал. — В Бонтен, — коротко произнесла я, и машина тут же свернула в нужную сторону. Водитель не задавал лишних вопросов — знал, что со мной лучше не спорить. Охрана молчала, но я чувствовала на себе их взгляды. Как раз нужно было отдать Майки документы на права кланов. Я подготовила их ещё вчера — проверила каждый пункт, каждую цифру, каждую подпись. Кровь, смерть, предательство — а в итоге просто бумаги. Мы приехали, я вышла из машины, поднялась в лифте. Офис встретил меня привычной суетой — люди бегали, говорили по телефонам, стучали по клавиатурам. Я прошла к кабинету Майки, постучала. — Войдите, — раздалось изнутри. Я зашла. Майки сидел за столом, перед ним — ноутбук, чашка кофе, стопка папок. Рядом — Ран, о чём-то тихо говорил. — Привет, Нана, — поздоровался со мной Ран, и я кивнула в ответ — коротко, по-деловому, хотя внутри всё трепетало. Ему я пока не рассказывала. Не могла. Боялась, что не сдержусь, расплачусь, растреплю всё раньше времени. А Риндо должен был узнать первым. Я положила бумаги на стол Майки. Папка была увесистой — контракты, акты, передаточные документы. Я перепроверяла каждый лист по три раза, чтобы не было ошибок. В таких делах ошибки стоят дорого. — Останется только подпись Джузеппе, — произнесла я и поджала губы. Майки пробежался глазами по бумагам, покрутил в руках, отложил. Потом посмотрел на меня — долгим, изучающим взглядом, от которого мне всегда становилось не по себе. Он видел слишком много. Знал слишком много. И сейчас, кажется, догадывался о чём-то. — Ран, выйди, пожалуйста, — произнёс он, переведя взгляд на старшего Хайтани. Ран удивился, но спорить не стал. Кивнул, вышел, закрыв за собой дверь. Я осталась с Майки наедине. — Что-то случилось? — спросил Майки, когда мы остались в кабинете одни. Голос его был спокоен, почти безразличен, но я знала — он уже всё понял. Видел моё лицо, мои дрожащие руки, мой взгляд, который я прятала. Майки всегда читал людей как открытые книги. А я сейчас была самой откровенной книгой в его библиотеке. Я тяжело выдохнула. Воздух застрял в лёгких, отказывался выходить. Я смотрела в пол, на свои колени, на свои руки, которые тряслись — мелко, нервно, против воли. Я сжимала край стола, чувствуя, как холодный пластик впивается в пальцы. — Я беременна, — выпалила на одном дыхании. Слова упали в тишину, как камни в воду. В кабинете повисло молчание — гулкое, тяжёлое, почти осязаемое. За окном шумел город, где-то сигналили машины, но здесь, в этом помещении, время остановилось. Я не смотрела на него. Не могла. Боялась увидеть неодобрение, приказ, угрозу. Я смотрела только на свои руки, которые тряслись. И на живот — ещё плоский, но уже хранящий маленькую жизнь. — Хочешь рожать? — спросил он, и в его голосе не было угрозы, только спокойное, почти отеческое принятие. Майки смотрел на меня, прищурившись, но я видела — он не против. Он просто проверял, насколько я уверена в своём решении. Я кивнула. Не раздумывая. Потому что это было единственное правильное решение. Потому что этот ребёнок — наша с Риндо жизнь. Наше будущее. Наша надежда. Он вдохнул — глубоко, будто набирался терпения. — Пусть будет по-твоему. — Он откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы в замок. — Вы сможете с Риндо защитить его. Из-за его слов по щекам покатились слёзы. Не от страха, не от боли, а от облегчения. От того, что он сказал «да». От того, что у нас есть шанс. Я вытирала их ладонями, но они текли снова — горячие, солёные, благодарные. — Ну вот и что ты ревёшь? — фыркнул он, но в голосе не было злости, только лёгкая брезгливость, которую я давно научилась не принимать на свой счёт. — Иди уже. Я рассмеялась — сквозь слёзы, сквозь смех, сквозь эту нелепую, чудесную жизнь. — Спасибо. Когда я открыла дверь, от неё отскочил Ран. Подслушивал. Я закатила глаза — вот ведь привычка у него, вечно нос суёт в чужие дела. Но злиться не могла. Потому что знала — он переживает. За меня, за Риндо, за наш разговор с Майки, за всё. — Что случилось? Почему ты плачешь? — спросил он, нахмурившись. Осмотрел меня с ног до головы, будто искал раны. Голос его был тихим, взволнованным — редкость для Рана, который всегда казался невозмутимым. — Ничего, всё отлично, — я вытерла глаза тыльной стороной ладони, улыбнулась. — Нана, — он шагнул ближе. — Да боже, дядей ты станешь, Хайтани! — выпалила я, сдаваясь под его настойчивым взглядом. Забавно, но сказать это было легче, чем признаться Майки. Ран — свой. С ним не нужно играть роль сильной и неприступной. С ним можно быть просто собой — испуганной, счастливой, дрожащей. Он замер. Глаза расширились, брови поползли вверх. Я видела, как до него доходит — медленно, но верно. Собственно, сейчас это было уже не важно. Ни его любопытство, ни Майки, ни документы — ничего. Внутри меня жила новая жизнь, и это затмевало всё остальное. Я отодвинула Рана плечом — мягко, но настойчиво — и направилась в сторону кабинета Риндо. Шла быстро, почти бежала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как ладони потеют, как мир сужается до одной точки — до двери, за которой он. — Ты серьёзно, Нана?! — прокричал на весь коридор Ран. В голосе его смешались удивление, радость и, кажется, небольшой шок. Я не оборачивалась. — Абсолютно! — ответила ему я, а после открыла дверь в кабинет Риндо. Он стоял у окна, спиной ко мне, и, кажется, что-то читал в телефоне. Услышав шаги, обернулся — настороженно, по привычке, но, увидев меня, расслабился. — Что у вас с Раном там случилось? На весь этаж орёте, — недовольно произнёс Риндо, отрываясь от телефона. Он поднял на меня усталый взгляд, но в глазах уже загорался огонёк любопытства. Я молчала. Улыбаясь, подошла к нему. Медленно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он смотрел на меня, хмурясь, но не отстраняясь. — Нана? — позвал он. — Что происходит? — Ран будет дядей, — сказала я, останавливаясь в шаге от него. Он замер. — Что? — переспросил он. — У нас будет ребёнок, Рин. Я беременна. Он смотрел на меня — не веря, боясь, надеясь. — Ты не врёшь? — Никогда. Он упал передо мной на колени — не театрально, не показно, а так, будто ноги подкосились. Обнял за талию, уткнувшись лбом в мой живот — туда, где ещё ничего не было видно, но где уже теплилась маленькая, хрупкая жизнь. Его пальцы дрожали. Я чувствовала это через ткань блузки, через кожу, через всё тело, которое ещё помнило боль и страх, но сейчас растворялось в нежности. — Я не знаю, что я сделал в прошлой жизни и за что мне Бог послал такую шикарную женщину, — произнёс он, и голос его был хриплым, сорванным, полным слёз, которые он не стеснялся показывать. Хотя бы сейчас. Хотя бы со мной. Я провела пальцами по его волосам — мягким, тёмным, пахнущим его шампунем. Запустила в них, перебирая пряди, успокаивая, как маленького. — Ты сделал меня счастливой, — сказала я. — Это твоя заслуга.