like father like daughter

— Пап, у меня уже голова болит! Слишком туго, — жалобно тянет Юки, морща носик и глядя на него в зеркало. Глаза чуть на лоб полезли от натянутого хвоста. Шейн замирает с резинкой в пальцах, смотрит на отражение и выдыхает через нос. — Не туго, Юки. Просто аккуратно, — спокойно объясняет он, — Если волосы будут торчать, ты будешь выглядеть растрёпанной, а сегодня первый день. Мы же договорились: опрятно и собранно. Потерпи секунду. Он аккуратно ослабляет хвост на пару миллиметров — ровно настолько, чтобы ей стало комфортнее, но ничего не распустилось. Пальцы быстро проходятся по прядям, проверяя, всё ли ровно. Юки вздыхает с облегчением, плечики опускаются. — Вот. Теперь идеально, — он наклоняется, целует её в макушку, и говорит уже строже: — Иди на кухню. Завтрак уже готов, а мы опаздываем. Юки спрыгивает с табуретки и семенит на кухню босиком, пижамные штанишки чуть волочатся по полу. Шейн быстро убирает расчёски, резинки, заколки — всё, что валяется как после маленького урагана, — и идёт следом. На кухне она уже сидит за столом, послушно жуёт овсянку с ягодами, бананом и орехами. Он вчера полчаса гуглил, сколько белка нужно восьмилетнему ребёнку перед первым днём в новой школе. Рядом стоит термос с травяным чаем — «чтобы горло не болело от нервов». Шейн садится напротив, подпирает подбородок рукой и смотрит, как она ест. Юки поднимает глаза — большие, тёмные, с длинными ресницами — и улыбается уголком рта, не разжимая губ, чтобы не показать овсянку. — Сегодня после школы у тебя скрипка, помнишь? — спрашивает он мягко, — Завтра танцы. А послезавтра… Он сползает со стула, опускается на колени перед ней, чтобы быть на одном уровне, и улыбается так широко, как только может. — Выходной, — он легко нажимает пальцем на кончик её носа, — Но только если ты сегодня будешь молодцом в школе. Никаких слёз, никаких «я не хочу». Договорились? Юки кивает серьёзно, потом вдруг бросается к нему и обхватывает шею руками — крепко, как будто боится отпустить. Щека липкая от овсянки, но Шейн не отстраняется. Он обнимает её в ответ — одной рукой по спине, другой гладит волосы. — Можно… и парк с уточками, и вафли? — шепчет она ему в ухо. Шейн смеется, смотря на неё с умилением. — Можно. Если не опоздаешь никуда и не забудешь домашку, — он отстраняется чуть, берёт её лицо в ладони и смотрит прямо, — Ты у меня умница, Юки. Я знаю, что ты справишься. Илья стоит в дверях спальни Ани, держа в руке водный пистолет — ярко-оранжевый, с облупившейся краской на курке, тот самый, который они купили на распродаже в прошлом году «на всякий случай». Сейчас этот «случай» настал. Аня лежит в кровати, свернувшись в комочек под одеялом, как бабочка в коконе, только вместо крыльев — мокрые пятна, которые расползаются всё шире. Она пищит каждый раз, когда струя попадает в цель: в плечо, в пятку, в макушку. Илья держит лицо абсолютно серьёзным — ни улыбки, ни злости, только спокойная, почти скучающая решимость. — Я тебя предупреждал, — говорит он ровным голосом, перезаряжая пистолет одним движением, — Будильник прозвенел. Ты встала. Потом легла обратно. Это уже второй тайм-аут за неделю, Ань. Правила есть правила. Струя летит снова — точная, как всегда. Аня взвизгивает, зарывается глубже, но одеяло уже не спасает: ткань промокла насквозь, и теперь она холодная, липкая, противная. — Всё! Прекрати! Я встаю! — кричит она, наконец отрывая одеяло от тела и вскакивая. Волосы мокрые, прилипли ко лбу, пижама в тёмных разводах. Она топает ногами по ковру — злобно, демонстративно — и уходит в ванную, бормоча что-то неразборчивое на смеси русского и английского. Илья смотрит ей вслед, выдыхает через нос. Генетический тест действительно не нужен: эта злобная мина, этот топот, этот театр — чистая его копия в восемь лет. Он подходит к кровати, стряхивает капли с простыни, заправляет одеяло — быстро, привычно, как будто это не наказание, а обычная утренняя рутина. Открывает окно на пару сантиметров — холодный мартовский воздух врывается, смешиваясь с запахом мокрой ткани и её детского шампуня с вишней. Комната проветривается, становится свежее. — Я проверю, почистила ли ты зубы, — кричит он вниз по лестнице, уже спускаясь, — Не вздумай просто намочить щётку и сделать вид. Я знаю все твои фокусы. Сверху доносится фырканье и звук льющейся воды. Илья точно знает: она сейчас стоит перед зеркалом, показывает язык своему отражению, строит рожицы и мысленно проклинает его водный пистолет. Он улыбается широко, поворачивая на кухню. Через пару минут Аня появляется в дверях — уже в школьной форме, волосы собраны в неряшливый хвост, она явно пыталась сделать сама, но получилось криво, щёки красные от злости и холодной воды. — Зубы? — спрашивает Илья, не оборачиваясь. — Почистила, — бурчит она. — Покажи. Она подходит, открывает рот: зубы белые, блестящие, рот ещё пахнет мятой. Илья кивает. — Что будешь есть? — Кукурузные палочки и чай, — отвечает Аня без тени раскаяния. Илья закатывает глаза так сильно, что кажется, они сейчас застрянут где-то под потолком. — Ты должна благодарить Бога за то, что мне сегодня лень готовить нормальный завтрак, — бормочет он, но без злости. Просто констатирует факт. Достаёт из шкафа большую упаковку палочек — ту самую, жёлтую с красной надписью, которую она обожает, — и кладёт её ровно посередине стола, как будто это официальный договор. Они хомячат одну пачку на двоих, хрустя в тишине кухни, запивая горячим чаем. Пальцы иногда сталкиваются в пакете — её маленькие и быстрые, его большие и спокойные. Илья откусывает палочку, жуёт медленно, смотрит на неё. Аня сидит, поджав ноги под себя на стуле, и жуёт с таким видом, будто это самое важное дело на свете. — У меня сегодня тренировка до вечера, — говорит он, вытирая крошки с пальцев. — Значит, домой на автобусе. С тебя — убраться в комнате, сделать уроки, разогреть ужин. Он указывает на неё палочкой, как дирижёрской указкой. Аня моментально скукоживается: губы поджимаются, брови сходятся, руки скрещиваются на груди в классической позе «я обиделась, и точка». — Ну чего? — Илья наклоняется ближе, голос становится чуть ниже, но всё ещё с той тёплой иронией, которую она знает с детства. Аня демонстративно отворачивается к окну — смотрит на мокрый от утреннего дождя двор, но рука её всё равно лезет в пакет и вытаскивает очередную палочку. Хруст раздаётся громче обычного. — Ты хочешь со мной на тренировку или что? — спрашивает он, уже догадываясь. Аня резко поворачивается, качает головой — слишком быстро, слишком энергично — и расплывается в улыбке, от которой у Ильи внутри всё теплеет против воли. — Там будут потные, злые дядьки, — он машет руками в воздухе, изображая «пугающих» монстров, и понижает голос до театрального рыка, — Они будут говорить всякие плохие слова. Очень плохие. — Ну, то есть, как ты, только много, — заключает она, и Илья не выдерживает — расплывается в улыбке, широкой, искренней, той самой, от которой у неё всегда загораются глаза. Так и хочется ответить что-то гадкое, в духе «ах ты мелкая язва», но вместо этого он только шумно отпивает чай, пряча улыбку за кружкой. Горячая жидкость обжигает язык, но он даже не морщится — привык. — Я заберу тебя, хорошо, — девочка хлопает в ладоши. Илья знает этот трюк: всё, что угодно, лишь бы не делать домашку. Шейн включает зажигание, и салон машины мгновенно наполняется тихим, ровным, успокаивающим гулом мотора. Он тянется к магнитоле, ставит диск с классикой — сегодня Моцарт, «Маленькая ночная серенада», потому что Юки любит, когда скрипки «поют как птицы». Окна он закрывает сразу, плотно, до щелчка — мартовский ветер в Бостоне всё ещё кусачий, а Юки только-только поправилась после простуды. — Пей маленькими глотками, — напоминает он, кивая на термос в её руках, — Не залпом, как в прошлый раз. Горло потом будет болеть. Юки кивает, послушно делает глоток ромашкового чая — слабого, чуть сладкого от мёда. Её пальцы обхватывают термос обеими руками, как будто это маленькое солнце, которое она греет в ладошках. Шейн выезжает со двора плавно, без рывков — он всегда так водит, когда она рядом. На светофоре он поворачивается к ней, улыбается уголком рта. — Знаешь, вчера ночью по National Geographic показывали передачу про осьминогов. Они меняют цвет, чтобы прятаться от хищников. Представь: сидишь себе спокойно, а вдруг — бац! — становишься красным, как помидор. Круто, да? Юки смотрит на него большими глазами, потом тихо хихикает. — Пап, ты опять смотрел до трёх ночи? — До двух тридцати, — поправляет он серьёзно, но с лёгкой улыбкой, — Это образовательный контент. Тебе полезно знать, как работает мир. Может, в школе сегодня кто-то спросит про осьминогов, и ты будешь самой умной. Она кивает, но видно, что думает о чём-то своём. Шейн не давит — он знает: если она захочет, сама расскажет. Вместо этого он включает громкость чуть тише — чтобы музыка не заглушала её дыхание. Они почти у школы — ещё один светофор, и поворот направо. Машина останавливается плавно. Шейн бросает взгляд в зеркало заднего вида, проверяя, не слишком ли близко едет кто-то сзади, когда вдруг из соседней полосы раздаётся громкий, пульсирующий бас. Селена Гомез, полный драйв, окна в той машине опущены настежь. А потом — мужской голос, громкий, уверенный, подпевает во всё горло, фальшивя только на самых высоких нотах. Шейн морщится — не от музыки, а от того, как она врывается в их тихий кокон. Он поворачивает голову — чёрная BMW, стильная, чуть потрёпанная жизнью, но явно любимая. За рулём — высокий парень с растрёпанными светлыми кудрями, в тёмных очках, несмотря на пасмурное утро. Рядом, на переднем сиденье, девочка возраста Юки — такая же тёмноволосая, с яркой улыбкой, подпевает вместе с отцом, размахивая руками в такт. Юки смотрит на них, потом на Шейна — чуть обеспокоенно, как будто ждёт, что он сейчас скажет что-то строгое. Шейн выдыхает через нос, успокаивающе улыбается ей и хлопает ладонью по её коленке. — Всё нормально, принцесса. Просто кто-то очень любит музыку погромче нашей. Светофор загорается зелёным. BMW рядом резко газует, водитель включает поворотник — но вместо того, чтобы перестроиться нормально, он просто объезжает их слева, нарушив полосу. Ударная волна от баса проходит сквозь стекло, как вибрация, и Шейн чувствует, как у него дёргается глаз. Он видит, как девочка в той машине оборачивается, машет Юки рукой: весело, без задней мысли. Юки машет в ответ робко, но улыбается. Шейн закатывает глаза — не сильно, но достаточно, чтобы Юки заметила. — Безответственные родители, — бормочет он тихо, больше себе, чем ей, — Окна открыты, громкая музыка, ребёнок на переднем сиденье. Юки хихикает в кулачок. — А он поёт смешно, пап. Шейн фыркает почти против воли. — Да уж. Если бы он так же пел в хоре, его бы выгнали на первой репетиции. Они встречают ту самую BMW на школьной парковке — она стоит чуть криво, как будто водитель парковался наспех, но всё равно выглядит дороже и увереннее, чем все остальные машины вокруг. Шейн старается не засматриваться: глаза скользят по чёрному кузову, по открытым дверям, по двум фигуркам у капота — и сразу возвращаются к Юки. Она уже машет рукой активно, почти подпрыгивая, и девочка из той «адской» машины машет в ответ, обе хихикают, как будто знают какой-то секрет, который взрослым не положено слышать. Шейн чувствует, как уголок рта сам дёргается вверх, но быстро давит улыбку. Он не хочет отвлекаться. Мужчина рядом с девочкой, высокий, широкоплечий, в тёмной куртке и с этими самыми кудрями, которые торчат во все стороны, поворачивается в их сторону. Илья улыбается открыто, без тени напряжения, и коротко кивает, приветствуя. Шейн напрягается всего на секунду, плечи чуть поднимаются, но кивает в ответ. Он опускается на корточки перед Юки — чтобы посмотреть глаза в глаза, как всегда перед тем, как она уходит в школу. Руки ложатся ей на плечи — твёрдо, но нежно. — Телефон заряжен? — спрашивает он тихо, но чётко, — Ланч-бокс в рюкзаке. Я заеду за тобой сразу после уроков, потом на скрипку, так что обязательно съешь батончик после последнего урока, пока будешь меня ждать. Договорились? Юки кивает серьёзно, как маленькая взрослая. Шейн прижимает её крепко к себе, но не слишком сильно, чтобы не помять форму. — Я очень тебя люблю, — шепчет он ей в макушку. — Я тоже, папа, — отвечает она тихо, прямо ему в ухо, и отстраняется первой. Её маленькая ладонь выскальзывает из его руки. Шейн остаётся на корточках ещё секунду, провожая её взглядом: она идёт к дверям школы — маленькая спина, аккуратный рюкзак, хвостик слегка подпрыгивает. Сердце колотится где-то в горле, как будто его проткнули тысячами тонких игл; оно говорит на разных языках, но все одинаково больно: «Твоя Юки уже такая большая». Он всё ещё сидит на корточках, глядя ей вслед, когда над ним нависает высокая и широкая тень. — Немного не успели, — говорит низкий голос сверху с лёгким акцентом, — Тебе надо больше бегать, Ань! Резкий взмах руки, и ладонь мужчины попадает Шейну прямо в лоб. Не сильно, но неожиданно. Шейн теряет равновесие, падает назад, прямо на асфальт, новая кашемировая кофта мгновенно собирает всю грязь и мелкий гравий. — Блять, — рычит сверху, почти шёпотом, но с чувством. Кудрявая копна волос заполняет небо, загораживая серое мартовское утро, — Прости, пожалуйста, чувак. Большая, мозолистая ладонь протягивается вниз. Шейн, всё ещё в лёгком шоке, смотрит на неё секунду, потом берётся и встаёт, ощущая мелкие царапины на костяшках. Он медленно отряхивается, стараясь не показать, как раздражает липкая грязь на дорогой ткани. — Мы хотели… вернее, Аня хотела познакомиться с вашей девочкой, — говорит мужчина, уже чуть виновато, но с той же открытой улыбкой, — Я Илья. А это Аня. Шейн понимающе и чуть важно кивает. Внутри всё сжимается: он видит эту надменность в себе, как в зеркале, и ненавидит её, но прячет даже в мыслях. Он улыбнулся, и подошел одним шагом к машине. — Юки уже в школе, — отвечает он спокойно, без улыбки, — Может, в другой раз. Илья еле заметно хмурится, чувствуя, как закипает его ярость от кажущегося снобизма Шейна; он ненавидит её, но прячет даже в мыслях. Илья наклоняется к Ане, треплет её по волосам мягко, целует в щёку. — Хорошего дня, солнышко, — говорит он тихо. Потом выпрямляется, позволяя девочке отбежать на некоторое расстояние, также провожая её взглядом, как и Холландер Юки. — Надери всем задницы! — кричит Илья вслед Ане, поднимая указательный палец в воздух, как будто это боевой клич. Родительницы на парковке охают — кто-то шокировано, кто-то хихикает. Аня хохочет, машет отцу и убегает к дверям. Шейн садится в машину, падает на руль лбом, улыбаясь. Он заводит мотор, включает Моцарта, убавляя, чтобы тот не мешал думать. Затем смотрит в окно: Илья уже у своей BMW, машет Ане вслед, пока она не скрывается за дверью. Шейн заканчивает последнюю групповую тренировку ровно в 15:42 — секунда в секунду, как и планировал. Женщины из группы — в основном мамы из района, которые приходят сюда, чтобы «хоть немного привести себя в форму между садиком и школой», — улыбаются ему, благодарят, кто-то шутит: «Шейн, ты нас сегодня добил, завтра буду лежать пластом». Он отвечает коротко, вежливо, с той лёгкой улыбкой, которая ничего не обещает, но и не отталкивает. — Хорошего вечера, девочки. До четверга. Он быстро уходит в душ — ровно пять минут под горячей водой, чтобы смыть пот и напряжение, но не расслабляться слишком сильно. В раздевалке взгляд то и дело цепляется за часы на стене. Скоро Юки заканчивает уроки, затем уроки скрипки. Если он опоздает хотя бы на пять минут, она будет стоять у ворот одна, с рюкзаком на плечах, и растерянно смотреть по сторонам. Одна такая картина, даже живущая только в его мыслях, заставляла парня почувствовать себя плохим отцом. Он выбегает из спортзала, машет коллегам на прощание, и почти бегом направляется к машине. Двигатель заводится с первого раза, как всегда. Шейн выезжает чуть быстрее обычного — на 10 км/ч выше лимита, но аккуратно, без рывков. На светофоре достаёт телефон, набирает номер учительницы по скрипке — той самой, которую порекомендовала мама, Юна. — Алло, мисс Ли? Это Шейн Холландер. Просто уточняю: Юки должна быть ровно в 16:30? Спасибо. Да, мы будем вовремя. Он кладёт телефон в подстаканник, выдыхает. Мисс Ли — молодая, только-только из музыкального колледжа, тихая и приветливая. Юна сказала: «Такая милая девочка, очень терпеливая с детьми». Шейна это не особо волновало — его интересовала только реакция Юки. Когда она узнала, что будет учиться играть на скрипке, она запрыгала на диване, как будто ей подарили целую планету. Он паркуется недалеко от школы — на маленькой улочке рядом с уютной кофейней, которую он заметил ещё на прошлой неделе. У него ещё есть время на чашечку кофе. Он выходит из машины, поправляет воротник ветровки и заходит внутрь. Внутри тепло, пахнет свежемолотыми зёрнами, корицей и чем-то ванильным. На фоне играет приятный lo-fi — мягкие биты, лёгкий джазовый саксофон, ничего агрессивного. Людей почти нет — только пара студентов за угловым столиком и девушка за прилавком. Бариста поднимает голову, улыбается широко, искренне. — Привет! Добро пожаловать. Что будем пробовать сегодня? Шейн подходит ближе, смотрит на доску с напитками. Ему хочется чего-то необычного — не привычный американо, а что-то мягкое, успокаивающее. Глаза цепляются за строчку: «Фисташковый латте с солёной карамелью». — Добрый день, — отвечает он, чуть улыбаясь, — Можно фисташковый латте? С солёной карамелью, если можно. Девушка кивает, сдувает локон, который упал на лицо, и начинает двигаться за прилавком быстро, словно это танец. — Отличный выбор. У нас сезонный, только до конца марта. Хотите овсяное молоко или обычное? И уровень сладости — стандартный или полегче? Шейн задумывается на секунду. — Овсяное, пожалуйста. И послаще — сегодня день длинный. Спустя пару минут перешагивания с ноги на ногу, девушка ставит напиток на прилавок; стакан приятно тяжёлый, а запах орехов и ванили сводит его с ума. — Спасибо. Сколько с меня? Она называет сумму — Шейн платит картой, кивает коротко, почти формально, и выходит. Дождя нет, небо серое, но сухое, так что он решает не сидеть в машине. Лучше переждать время на детской площадке неподалёку от школы — там хотя бы свежий воздух, и Юки увидит его сразу, как выйдет. Он идёт неспешно, стакан в руке тёплый, фисташковый аромат смешивается с запахом мокрого асфальта и молодой травы. Площадка — странная, психоделическая: горки в форме гигантских грибов, качели в виде розовых гусениц, всё яркое, немного кричащее. Шейн морщится про себя, но садится на лавочку в виде той самой гусеницы. Спина упирается в мягкий пластик, ноги вытягиваются. Удобно, хоть и выглядит как из другого измерения. Он достаёт телефон, открывает книгу о воспитании детей — ту самую, которую мама скинула ещё полгода назад. «The Whole-Brain Child» — он так и не дочитал, но сегодня самое время Его сбивает с толку внезапная тяжесть рядом — лавочка прогибается, гусеница будто оживает. Огромная ладонь, та самая, мозолистая, с утренними воспоминаниями, протягивается к нему. — Привет, — говорит Илья, голос низкий, чуть хрипловатый после долгого дня, — Ждёшь Юки? Шейн чуть косится — Илья запомнил имя. Это неожиданно приятно, как будто кто-то заметил мелкую, но важную деталь. Он кивает, коротко. Илья достаёт сигарету из кармана куртки, зажигает — щелчок зажигалки, огонёк вспыхивает, дым тянется вверх лениво. Шейн хмурится. — Тут нельзя курить. Детская площадка. Он инстинктивно прикрывает ладонью сигарету, опуская её ниже, как будто это может помочь. Илья ухмыляется. — Да никто не заметит. Они сидят на этой розовой гусенице — со спины действительно выглядит так, будто она дымит: то ли горит, то ли вейпит по-тихому. Илья смотрит на свои часы — встряхивает запястье, чтобы циферблат повернулся к нему, как будто они старые механические, а не смарт. — Задерживаются, — бормочет он, сигарета зажата между зубами, — Эти учителя всегда тянут. Шейн молчит, но взгляд его скользит по Илье — по широким плечам, по растрёпанным кудрям, по тому, как он сидит расслабленно, будто мир вокруг него подстраивается. Шейн всегда был принципиально против курения. Но сейчас, глядя на Илью, он ловит себя на мысли о том, что ему бы это простил. Сигарета в его случае была бы как бонус. Как если бы у Венеры Милосской вдруг появились руки. Илья замечает его взгляд, выдыхает дым в сторону и протягивает пачку — вытряхивает сигареты чуть вперёд, чтобы было удобно взять. — Покуришь? — Курение вредно. И здесь всё ещё нельзя. Илья театрально закатывает глаза. — А ещё тут нельзя нудеть, — он кивает на стакан в руке Шейна. — О, что это у тебя? Пахнет крышесносно. Шейн чуть теряется: не ожидал, что Илья заметит. — Фисташковый латте. С солёной карамелью. Илья принюхивается, как большой кот. — Хочу попробовать. Шейн колеблется секунду, но потом протягивает стакан. Илья берёт аккуратно, отпивает. Глаза у него расширяются. — Ммм, как сладко, — говорит он, и белая, смешная пенка остаётся над верхней губой. Шейн смотрит и чувствует, как уголок рта сам дёргается вверх. И в этот момент сзади — внезапный рывок. Аня напрыгивает на шею Илье с разбегу, с криком «Папа!». Илья вздрагивает, рука дёргается, и горячий латте выплёскивается прямо на его джинсы. Пятно расползается тёмным, обжигающим. — Блять! — рычит Илья, но без злости, скорее от неожиданности. Он ставит стакан на лавочку, хватает Аню за талию, поднимает её вверх, как пушинку, — Ты что, решила меня сварить заживо? Аня хохочет, болтает ногами в воздухе. Шейн смотрит вниз — на свои новые ботинки, на которых теперь красуются коричневые пятна от фисташки и карамели. Он морщится, но не ругается. Просто достаёт из кармана салфетку и начинает вытирать. Маленькая, аккуратная Юки стоит позади лавки, прикрывает улыбку ладонью. Глаза блестят, и она явно в восторге от этого хаоса. — Ох, чувак, — он ставит Аню на ноги, — Чёрт. Твои ботинки. Он потирает шею виновато, неловко, щёки розовеют, и это точно не от мартовского ветра. Шейн смотрит вниз: коричневые разводы на светлой коже, липкие, ещё тёплые. Он заметно морщится. Потом выдыхает через нос, как всегда, когда пытается взять себя в руки. — Всё в порядке, — говорит он спокойно, но с той твёрдой ноткой, которая не оставляет места для споров, — Юки, — он протягивает руку, берёт дочь за ладошку — маленькую, чуть холодную от ветра, — нам надо на скрипку. Юки успевает только быстро помахать Ане — пальчики мелькают в воздухе, как крылышки бабочки. — Пока, Анечка! — кричит она звонко. И они уходят быстрым шагом, но не бегом. Шейн идёт ровно, держа Юки за руку, как будто это единственное, что сейчас имеет значение. Машина стоит недалеко, мотор уже прогрет — он всегда оставляет её на холостом, чтобы Юки не мёрзла. Илья смотрит им вслед, потом переводит взгляд на Аню, она всё ещё хихикает, поправляя лямки рюкзака. — Анечка? — переспрашивает он, скрещивая руки на груди, — Это что за новости? Аня пожимает плечами. — Я сказала ей, что это моё имя по-русски. Ещё я научила её паре других русских слов. Илья приподнимает бровь высоко, почти до линии волос. — Каких именно? — Ну, всякие, — она немного мнётся, — Я уже не помню какие. Часы на запястье вибрируют, напоминая, что до начала тренировки остался всего час. Они идут к машине и едут в хоккейную школу, пока на штанах Ильи всё ещё красуется кофейное пятно. На тренировке Аня помогает таскать мелкие вещи, с интересом смотрит, как натачивают коньки, и делает нелепые селфи с местными хоккеистами. Илья разрешает ей попрыгать на диване в раздевалке для девочек и поболеть за одну из двух команд. Потом он всё-таки усаживает её делать домашку в тренерской. После тренировки ребята из младшей команды немного помогают ей с математикой. — Заедем в магазин, — говорит Илья, когда они уже сидят в машине. Они сворачивают в небольшой магазин в районе дома. Илья берёт корзину, Аня мгновенно вцепляется в ручку и толкает тележку вперёд, словно это болид Формулы 1. — Пап, можно этих мишек? Разноцветных! — Можно. Но одну пачку. И берём нормальную еду на ужин, а не только конфеты. Аня делает серьёзное лицо и начинает изучать йогурты, хотя через десять секунд всё равно потянет его к полке с хлопьями, внутри которых обещан сюрприз. Илья молча укладывает в корзину куриное филе, гречку, огурцы, помидоры, творог 5%, пучок укропа и кефир — всё по неизменному списку, который живёт у него в голове уже третий год. У кассы Аня вдруг замирает. — Пап, а можно ещё вон ту шоколадку? Пожалуйста. Я сегодня была очень хорошая. Илья смотрит на неё спокойно, оценивая. На щеке у неё до сих пор красная полоска от хоккейного шлема — чуть ниже скулы. — Ты сегодня была громкая, липкая, а ещё у папы до сих пор кофе на штанах, — перечисляет он без эмоций, — Но в целом, молодец. Бери шоколадку. Одну. Шейн блуждал по отделу здоровой пищи, предлагая Юки разные зерновые батончики. Девочка отказывалась от каждого варианта, но в итоге согласилась на какие-то вафли без сахара. Холландер расплачивался на кассе, когда к Юки подбежала Аня — вся измазанная шоколадом. Она поцеловала девочку в щёку и стала что-то рассказывать, сопровождая рассказ энергичными рукоплесканиями. Юки улыбалась и что-то разглядывала сквозь стеклянные раздвижные двери магазина. Шейн подошёл к дочке и, улыбаясь, помахал рукой Ане. — Здравствуйте! — бодро сказала она. Холландер опустился на корточки, чтобы оказаться на её уровне глаз. — Привет. А где твой папа? — она указала пальцем на парковку. На улице уже сгущалась темнота, и Шейн с трудом разглядел свою машину. — Так, во-первых, — Шейн достал влажные салфетки из кармана, — у тебя тут немного грязно. Сейчас… — он нежно провёл салфеткой по её щёчке, стараясь не причинить боль, — а теперь мы отведём тебя к папе. Они столкнулись с Ильёй прямо у выхода. У Шейна пробежали мурашки от грозного взгляда, которым Илья окинул Аню. Розанов лишь кивнул, таким образом благодарно поблагодарив Шейна за то, что тот поймал бегунка. — Шоколадки, мишки… а за что? Я бегаю как сумасшедший по всей парковке, Аня! — начал ругаться Илья, уводя девочку к машине. Аня снова обернулась на Юки и махнула рукой. Юки махнула в ответ. Шейн загружал пакеты в багажник, не отрывая взгляда от тёмного BMW. Теперь окна были закрыты, музыка не играла, и от этого почему-то становилось тревожно. Юки, повторяя за ним все движения, посмотрела на него сочувствующими глазами. Шейн наклонился, прижал девочку к себе и поцеловал её в темечко. Постояв так пару секунд, он заметил, как она съёжилась от вечернего ветра, и аккуратно открыл дверь, усадив её на заднее сидение. Вечером, пока Шейн готовил ужин, Юки сидела за столом и выполняла домашнее задание — как всегда, по его строгим правилам. — Здесь знак сложения стоит криво. Попробуй аккуратнее, — сказал он мягким голосом, но с той невидимой требовательностью, которая всегда делала её старательнее. Юки кивнула и аккуратно исправила ошибку. Шейн внимательно наблюдал, как она выводит цифру снова, потом слегка улыбнулся: — Вот так лучше. Отлично. Видишь, как аккуратно получилось? — он слегка коснулся её плеча, словно подтверждая, что видит усилия, а не только результат. Холландер требовал аккуратности: почерк должен быть идеальным, вычисления обоснованными, рисунки графичными, и пусть она всё ещё училась в начальной школе. Каждый исправленный знак и аккуратно проведённая линия на листе — это маленькая победа, но и возможность учиться дисциплине. — Расскажи мне что-нибудь про свою новую подружку, Аню. Как вам удалось так сблизиться за один день? — спросил он, нарезая морковь и укладывая её в ланчбокс для Юки на завтра. — Аня сказала, что видела меня ещё на дороге. Мы послушали песню на её плеере, много смеялись, потом раскрашивали и плели браслетики. В столовой она поделилась со мной своим брауни, а на физкультуре взяла в команду. С ней очень легко и весело, — Юки говорила быстро, на одном дыхании. Шейн наблюдал за дочкой: радость, удивление и одновременно его собственное тревожное чувство защиты смешались в нём. Отец Ани казался сомнительным, но сама девочка — чистое, яркое дитя, немного избалованное, но искреннее и доверчивое. — Может быть, тебе стоит пригласить её в гости? — робко предложил Шейн. Глаза Юки засветились. — Правда? Можно? — спросила она. Шейн поднял нож, задумчиво размахивая им в воздухе, и качнул головой из стороны в сторону, словно взвешивая решение. — Послезавтра выходной. Вы можете поиграть у нас, — наконец сказал он, пожав плечами. — А как же уточки и вафли? — спросила Юки, слегка виновато. — Мы можем сходить туда втроём. Как захочешь, так и сделаем, — ответил Шейн. Юки сорвалась с места и упала ему в объятия, а он прикрыл глаза, чтобы сдержать наплыв эмоций. Он любил Юки больше всего на свете. Вся его жизнь вращалась вокруг неё. Пока он способен обеспечить её образованием, заботой, любовью и защитой — он сделает это. Илье всегда было нелегко с Аней, ещё с тех пор, как она появилась на свет. Уезжая в Бостон, он буквально вырвал девочку у матери, которая так и не научилась по-настоящему заботиться о ребёнке — или просто не была готова к материнству. Сам Розанов тоже не был готов, но по-другому поступить не смог. Он оставил маме возможность быть в жизни Ани: редкие встречи, частые видеозвонки, долгие разговоры по телефону. Это было правильно. Но второго родителя всё равно ощутимо не хватало — особенно в такие дни, как сегодня. Он сидел за кухонным столом ошарашенный, растерянный и злой до дрожи в пальцах. Ключи от квартиры и машины лежали перед ним — брошенные так резко, что одна связка чуть не соскользнула на пол. Он до сих пор был в куртке, в уличных ботинках, и часто тёр лицо ладонями, будто пытался стереть с себя весь этот вечер. Аня стояла в дверном проёме, всё ещё в пуховике и сапожках, маленькая, виноватая, с мокрыми от дождя ресницами. — Папа, прости, я просто -, Илья резко поднял взгляд, а и она моментально замолчала, проглотив слова. — Переодевайся и мой руки. Иди в свою комнату, — отрезал он тихо, но так, что в голосе не осталось места для обсуждения. Аня кивнула, медленно расстёгивая молнию на куртке. — Никаких гостей, никаких ночёвок, никаких тренировок. Две недели. — Но папа! — пискнула она возмущённо, уже почти плача. — Я очень устал с тобой. Ты не слушаешься, балуешься, плохо учишься. Моё слово для тебя ничего не значит. Он произнёс это драматично, почти театрально, и отвернулся к окну. В груди разрасталась тяжёлая, горячая боль — она заполняла лёгкие, давила на горло, делала голос хриплым. Он не хотел видеть её слёзы. Но слышал, как она шмыгает носом, чувствовал спиной, как дрожат её плечи, как по щекам катятся горячие капли. Аня стояла ещё несколько секунд, потом тихо всхлипнула и ушла. Дверь её комнаты закрылась почти беззвучно — не хлопнула, не стукнула, просто щёлкнула замком. Этот звук резанул сильнее, чем любой крик. Илья остался сидеть.Он смотрел в тёмное окно и видел только своё отражение — уставшее лицо мужчины, который только что наказал ребёнка и теперь ненавидел себя за каждое слово. Через десять минут он всё-таки встал. Снял куртку, ботинки, прошёл по коридору. У двери Ани остановился. Из комнаты доносились приглушённые всхлипы; она старалась плакать тихо, чтобы он не услышал. Илья постучал один раз, осторожничая; ответа не последовало, поэтому он легко толкнул дверь сам. Она сидела на кровати, подтянув колени к груди, лицо спрятала в ладонях. На полу валялась куртка, которую она так и не повесила. Илья подошёл, сел на край кровати. — Я не хотел так кричать. Аня шмыгнула носом, не поднимая головы. — Ты правда устал от меня? Илья закрыл глаза. Боль в груди стала почти невыносимой. — Я немного устал, в целом, — он начал размахивать руками в воздухе, будто очерчивал невидимый шар, — но от моей звёздочки устать невозможно. Просто тебе правда стоит поработать над собой. Получать побольше хороших оценок, поменьше шкодить, слушать, когда я говорю. Аня вытирала слёзы рукавом свитера, быстро-быстро кивала, соглашаясь со всем сразу. Потом резко бросилась ему на шею, обхватила руками так крепко, как только могла. Илья прижал её в ответ, чуть покачиваясь из стороны в сторону — старая привычка ещё с тех времён, когда она была совсем малышкой и засыпала у него на руках. — Вот и всё, — тихо сказал он ей в макушку, — Переодевайся, а я займусь ужином. И не забудь притащить учебники. Что-нибудь порешаем вместе. Илья запёк курицу с картошкой — как Аня и просила, с хрустящей корочкой и тем самым соусом на чесноке с травами, от которого у неё всегда загорались глаза. Они ели на кухне, под лампой с тёплым жёлтым светом, и Аня то и дело макала картошку в соус, облизывая пальцы. Потом перебрались за стол — математика давалась Илье с трудом, он считал нормально только на льду, но терпеливо разбирал каждую задачку, пока Аня не начинала понимать сама. Окружающий мир закончился рисунками: Аня рисовала осенний лес, Илья помогал с деревьями, но в какой-то момент нечаянно ткнул вилкой с картошкой в её лист — жирное пятно расплылось прямо по стволу дуба. Пришлось перерисовывать. На следующий день Илья вернулся домой позже обычного — тренировка затянулась, потом ещё разбор видео. Дверь открылась под звуки знакомой заставки «Губки Боба». Аня как раз прыгала на диване, подпрыгивая в такт музыке. — Папа! — закричала она и перемахнула через спинку прямо к нему, обхватив колени. Он стянул шапку-бини, волосы встали дыбом, поставил сумку на пол и погладил её холодной ладонью по макушке. — Привет, привет, — он указал пальцем на диван, — Больше так не скакать, я уже просил. Когда-нибудь, — он начал щелкать пальцем, вспоминая слово, — Наебнешься, в общем. Аня послушно отошла в сторону, показывая на кухню. Там было подозрительно чисто: ни крошки, ни тарелки в раковине. — Я помыла посуду, сделала уроки, ещё пол в ванной помыла и игрушки прибрала, — отрапортовала она, чуть покачиваясь на носках. Илья вскинул бровь. — Что надо? Что натворила? — спросил он в одной интонации, уже чувствуя подвох. Аня протянула ему яркую бумажку — приглашение, нарисованное цветными фломастерами. Юки приглашала её завтра в парк: покормить уток, поесть вафли с мороженым и просто погулять. Внизу аккуратным почерком стоял номер телефона «папы Юки». Илья замер, глядя на цифры. Папа Юки. Шейн. Он закусил губу, вспоминая, как они сидели в той дурацкой розовой гусенице. Как Шейн гипнотизировал свои грязные ботинки, как ветер трепал его волосы, а Илья курил и старался не смотреть слишком долго. — Папа, ну пожалуйста, — Аня сложила ладошки у подбородка, глаза огромные, блестящие, как у котёнка из мультика, — Юки сказала, что её папа сам нас отвезёт и привезёт обратно, если надо. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Илья смотрит на неё сверху вниз — на эти сложенные ладошки, на дрожащую нижнюю губу, на то, как она чуть подпрыгивает на месте от нетерпения. Он уже открыл рот, чтобы сказать «нет» — твёрдо, как всегда, когда речь о дисциплине, — но внутри что-то дрогнуло. — Нет, — отрезает он всё-таки, но голос выходит не таким уверенным, как хотелось бы, — Юки только-только переехала сюда. Вы ещё успеете сходить друг к другу в гости. Аня, ты наказана. Аня надувает нижнюю губу — так сильно, что кажется, она сейчас лопнет. Глаза наполняются слезами — не настоящими, а теми, которые она мастерски включает для особых случаев. Илья вздыхает — тяжело, через нос — и достаёт телефон. Пальцы чуть дрожат, когда он набирает номер Шейна. Он даже отходит чуть вглубь дома — всё ещё в уличной тёмно-зелёной джинсовой куртке, ботинки оставляют грязные следы на ковре, но ему сейчас не до этого. Гудки идут долго — слишком долго. Илья прислоняется лбом к стене, закрывает глаза. Сердце стучит чуть быстрее обычного. — Эм, алло, Шейн? — наконец говорит он, когда на том конце снимают трубку. Шейн выключает пылесос — резко, чтобы не грохнулся на пол, бросает его на кровать. Голос Ильи — низкий, с этим мягким восточноевропейским акцентом — пробегает по спине мурашками. Имя «Шейн» звучит у него во рту как-то иначе — теплее, интимнее, чем когда произносят его коллеги или даже мама. — Да, здравствуйте. Это папа Ани, да? — отвечает Шейн, стараясь звучать спокойно, но голос чуть выше обычного. — Меня через телефон видно? — смеется Илья. — Скорее слышно. Повисает пауза. — Вы придёте завтра? Во сколько мне заехать? — спрашивает Шейн. В этот момент Юки пробегает мимо спальни с кучей настольных игр — коробки с «Монополией», «Дикситом» и какими-то карточками, которые они обычно держат в кладовке. Она даже не замечает, что папа говорит по телефону. Илья замолкает на секунду — собирается с мыслями. — Эм, вообще-то… — начинает он, и голос становится тише, — Я пытался сказать, что Аня не сможет прийти. Шейн замирает, а глаза округляются в удивлении. Он опускает взгляд на пылесос, который лежит на кровати, как побеждённый враг. — Она ведёт себя ужасно в последнее время, — продолжает Илья, — и вчерашняя выходка на парковке была последней каплей. Мимо комнаты снова пробегает Юки — теперь с двумя костюмами принцесс, которые они купили сегодня специально для завтрашней встречи. Розовые, блестящие, с юбками-тюлями. Она даже не смотрит в сторону папы — слишком занята. Илья продолжает, голос чуть виноватый: — Я понимаю, что вы там, наверное, закатили огромную уборку или типа того… Шейн опускает голову на пылесос — лоб касается ручки. На комоде напротив стоит целая батарея средств для уборки — шесть бутылок, выстроенных в идеальном порядке: от стеклоочистителя до антибактериального спрея. Он их расставлял вчера вечером, пока Юки спала. — Оу, нет, вовсе нет, — говорит он тихо, почти шёпотом, — Но жаль, что Аня не сможет прийти. Мы только переехали, и Юки так сейчас нужны друзья. Мы даже купили корм для птиц… Голос у него пиздец грустный. Илья слышит это и чувствует, как внутри что-то сжимается. Он прислоняется лбом к стене сильнее, и холодная поверхность приятно остужает кожу. — Я понимаю. Простите. Шейн очень не хочет расстраивать дочь. Он представляет её лицо — как она будет смотреть на эти костюмы принцесс, на коробки с играми, и молчать, потому что «папа сказал, что нельзя грустить». — Пожалуйста? — говорит он чуть вопросительно, почти шёпотом. У Ильи начинают гореть щёки — резко, как будто кто-то включил лампочку под кожей. Он чувствует, как кровь приливает к лицу, к ушам, к шее. Слово «пожалуйста» из уст Шейна — тихое, мягкое, с этой лёгкой дрожью в конце — бьёт прямо под дых. В нём нет каприза, нет манипуляции — только чистая, почти отчаянная просьба. Илья сглатывает. Горло вдруг пересыхает. «Да что с тобой такое, Розанов?» — думает он, и сам не понимает, почему это слово так задевает. Щёки горят сильнее, а ниже живота ощутимо тянет. Илья закрывает глаза, выдыхает через нос. — Что? — спрашивает он, хотя прекрасно расслышал; он слышит, как хрипит его голос. — Пожалуйста, я умоляю тебя, Илья, — говорит он тихо, почти шёпотом. — Ох, — вздыхает Розанов в трубку, сам от себя такого не ожидая. Холландеру становится не по себе от этого тяжкого выдоха. — Илья? — говорит Холландер, кусая нижнюю губу. — Это было горячо, Шейн. Холландер хочет выпрыгнуть в окно от внезапного волнения и стеснения. Тело, кажется, приобрело температуру Солнца. — Что, прости? — Я говорю, хорошо. Пусть так, — Илья выдыхает, почти смеётся, но тихо, в трубку, чтобы Шейн не услышал эту дрожь в голосе, — Просто потому что ты умеешь умолять. Он снимает куртку — медленно, как будто движения помогают собраться, — вешает её на крючок у двери. Ботинки стаскивает носком одной ноги, потом другой, и садится на край кровати. Джинсы всё ещё в пятнах от пролитого латте — липкие, чуть прохладные теперь. Илья проводит указательным пальцем по коленке — лениво, рассеянно, чувствуя, как ткань цепляется за кожу. В ответ осязаемое молчание. Он даже отодвигает телефон от уха на секунду, проверяя, не сбросил ли Шейн. — С-спасибо, — наконец запинается Шейн на том конце, — Мы заедем завтра в одиннадцать. Огромное спасибо, — и моментально сбрасывает. Илья смотрит на экран — имя «Шейн Холландер» всё ещё горит в истории звонков. Он проводит большим пальцем по краю телефона. Он встаёт, подбирает куртку и ботинки, идёт к гардеробной. Аня сидит на диване в гостиной — маленькая, сгорбленная, в позе абсолютной трагедии. На экране телевизора идёт «Гравити Фолз» — заставка уже закончилась, Диппер и Мэйбл бегут по лесу. Аня смотрит в одну точку, но глаза всё равно блестят от слёз, которые она героически сдерживает. Илья останавливается в дверях, смотрит на неё секунду. — Окей, папа Юки уговорил меня, — говорит он наконец, стараясь звучать строго, но выходит мягко. — Завтра ты всё-таки едешь с ними в парк. Аня зажигается мгновенно, как спичка. Глаза вспыхивают, рот раскрывается в беззвучном «ура», и она вскакивает на диване, подпрыгивает — раз, другой, третий. Диван скрипит под ней жалобно. — Аня! — Илья повышает голос, но без злости, — Сколько раз говорил — не прыгать на диване! Тебе сколько лет? Когда-нибудь провалишься под него, и я тебя оттуда не вытащу. Она спрыгивает на пол, бежит к нему, обхватывает за талию. — Спасибобо! — кричит она по-русски. Илья вздыхает, и гладит её по голове. — Но потом! — он поднимает указательный палец, пытаясь играть в строгого отца, — Потом наказание входит в силу. Она возвращается на диван, хватает пульт, включает громкость. Заставка «Гравити Фолз» снова начинает играть — знакомая мелодия, весёлая, чуть дурашливая. Илья насвистывает мелодию, пока Аня прыгает на диване.