like father like daughter

Аня просыпается раньше обычного — даже в выходной, когда обычно она любит поваляться под тёплым одеялом, послушать, как за окном поют первые птицы, а потом сползти вниз, завернувшись в плед, и потребовать мультики с завтраком. Сегодня всё иначе. Она открывает глаза ровно в 7:12; свет в комнате ещё серый, мартовский, но уже прорывается солнышко. Она тихо сползает с кровати, идёт босиком, на цыпочках, чтобы не разбудить папу слишком рано. Но терпения хватает ровно на тридцать секунд. Потом она бежит обратно в спальню Ильи — дверь скрипит, как всегда, — и прыгает на кровать с разбегу. Илья просыпается мгновенно: от первого же толчка. Матрас прогибается, одеяло сбивается в ком, и вдруг — острая боль в бедре. Аня приземлилась прямо на него коленкой. Он шипит сквозь зубы, и думает, что она, наконец-то, свалилась, и это послужит ей уроком. Но нет — она просто перекатывается на вторую половину кровати, падает на спину и заливается громким, звонким хихиканьем, как будто это была лучшая шутка в её жизни. Илья мученически открывает один глаз. Тянется к тумбочке, хватает электронные часы — зелёные цифры 7:18 мигают ему в лицо. — Ты очень взволнована, — бормочет он хрипло, зарываясь лицом в подушку и переворачиваясь на живот. Она не сдаётся. Залезает ему на спину — маленькая, тёплая, в пижаме с единорогами, — и начинает тарабанить ладошками по голой спине. Ладошки шлёпают по коже — ритмично, весело, как будто она играет на барабанах. Илья не представляет, как Шейн справится с этой неугомонной девчонкой, поэтому возникает здравая мысль: напроситься и поехать с ними. Аня умывается в ванной, с пеной до ушей, напевая под нос что-то из вчерашнего мультика. Вода шумит, брызги летят на зеркало, и она хихикает, когда пена попадает в нос. Илья тем временем досматривает последние сны прямо на кухонном столе — щека прижата к прохладной столешнице, одна рука свисает вниз, пальцы почти касаются пола. Он лежит на животе, футболка задралась, открывая полоску кожи на пояснице. Чайник щёлкает — раз, другой — и Илья оживает: вздрагивает, поднимает голову, вытирает слюну тыльной стороной ладони. Он встаёт медленно, как старый медведь после спячки, наливает горячую воду по двум кружкам — одну для себя, вторую для Ани. Достаёт пакетик фруктового чая — клубника с малиной, тот, который она любит, потому что «пахнет как конфета». Опускает пакетик в воду, смотрит, как он медленно тонет и окрашивает жидкость в розовый. Дверь ванной открывается — и в кухню врывается Аня с микрофоном, который меняет голоса. — Я люблю папу Илью! — говорит она в микрофон голосом робота. — Это тупо, — констатирует факт Илья, держа кружку в руке и улыбаясь. Аня не обижается. Ходит из стороны в сторону по кухне босиком, оставляя мокрые следы на плитке, и кричит в микрофон непонятные фразы: то голосом гелия, то с эхом, то как Дарта Вейдера. — Спой Деспасито, — говорит он вдруг, закидывая печеньку в рот. Она бодро кивает, залазит на диван, с разбегу, коленками на подушку, — и начинает прыгать в такт. Илья закатывает глаза (этот диван убьёт его); но пальцы уже щёлкают в ритм. Аня встаёт в позу поп-звезды, микрофон у рта, и орёт во всё горло. Как только она заканчивает петь, театрально опускается на одно колено, рука на сердце, а голова запрокинута, глаза закрыты в экстазе, как будто это финал большого концерта. Микрофон всё ещё у рта, голос эхом отскакивает от стен кухни. Илья, конечно же, попадается на этот спектакль, и начинает громко хлопать. — Удивлён, как ты сошлась с Юки, — говорит он, отпивая чай, — Она не испугалась твоего напора? Аня подбегает к столу, хватает свою кружку с фруктовым чаем и пьёт так жадно, будто делает это в последний раз в жизни. Видно, что жажда замучила: капли чая стекают по подбородку. — Мне нравится Юки. Она добрая, милая и смешно шутит. Она слушает меня и учит меня прикольным штукам, — Илья кивает в понимании. Юки и вправду кажется безопасной, и именно такой, какой её описывает дочь. Илья смотрит хоккейный матч — звук на минимуме, только гул толпы и редкие свистки судей. Он сидит на диване, ноги на подлокотнике, телефон в руках — Candy Crush, уровень за уровнем, пальцы мелькают по экрану. Время он совсем не замечает — для него сейчас существует только лёд, шайба и яркие конфеты, которые взрываются радугой. Тихий стук в дверь — он его не слышит. Шейн не хочет тревожить — они пришли на десять минут раньше, чтобы не опоздать, и он стоит на пороге, держа Юки за руку, с лёгкой улыбкой и пакетом корма для птиц в другой руке. Юки переминается с ноги на ногу — в новой курточке с капюшоном в виде ушек, глаза блестят от предвкушения. Стук слышит Аня, и сразу бежит открывать. — Доброе! — говорит Шейн тихо, но тепло, проходя в дом. Запах кофе и чего-то фруктового сразу обволакивает его — домашний, уютный, немного беспорядочный. Юки поднимает руку — неловко, чуть стесняясь, — приветствуя Аню. Та радостно хватает её за предплечье, и буквально втаскивает внутрь. Юки еле успевает закрыть дверь за собой. — Я уже почти готова! — кричит Аня, взмахивая указательным пальцем. Шейн видит торчащие ноги Ильи — они лежат на подлокотнике дивана, носки разные: один чёрный, другой с котиками. Он улыбается, подмечая этот факт. — Эм, привет, — говорит он чуть громче, всё ещё держа Юки за руку. Илья вздрагивает — резко, как будто его током ударило. Телефон летит на диван, руки отталкиваются от подлокотника, он садится и быстро отряхивается. — Ох, блять, — бормочет он тихо, но Шейн всё равно слышит. Илья встаёт — майка серая, облегающая, открывает рельеф мышц на груди и животе. Чёрные спортивки от Адидас сидят идеально — подчёркивают тонкую талию, крепкие бёдра, и да — красивую, чёрт возьми, задницу. Шейн слегка тушуется — взгляд скользит вниз, потом резко вверх, щёки теплеют. Он чуть сильнее сжимает руку Юки — инстинктивно, как будто она может его удержать на месте. — Привет, Шейн. Привет, Юки, — Илья легко опускается на корточки, и протягивает ладонь девочке. Та отвечает робко, пожимая мозолистую руку маленькой ладошкой. — Мне нравятся твои заколочки, — говорит он мягко, — Они подходят к твоим глазам. Юки улыбается, немного краснея. — Это я выбирал, — говорит Шейн тихо. Илья и Юки синхронно смотрят на него снизу вверх. Илья понимает, чем дело пахнет, почти мгновенно осознает. Он выпрямляется, и медленно, сокращая дистанцию между ними. Запах Шейна пряный, тёплый: табак, ваниль, чуть кофе — ударяет в нос, и Илья невольно делает глубокий вдох. — Отличный вкус, — говорит он, глядя прямо на губы Холландера. Шейн опускает голову — избегает зрительного контакта, щёки розовеют сильнее. — Я готова! — кричит Аня, появляясь рядом. Она одета как рождественская ёлка: яркая куртка в стиле божьей коровки — чёрная с красными точками, капюшон с усиками, на спине даже маленькие крылышки из фетра. Шейн смотрит на неё — на эти точки, на усики — и мягко улыбается. — А ты знаешь, что божьи коровки… — начинает он тихо, наклоняясь к Ане, — на самом деле не все красные с чёрными точками? Некоторые бывают жёлтые, оранжевые, даже синие. И у них есть секрет: когда им страшно, они выделяют горькую жёлтую жидкость из суставов лапок. Это их способ сказать: «Не ешь меня, я невкусная». Аня замирает — глаза огромные. — Правда?! Шейн кивает, не прекращая улыбаться. — Правда. Так что если кто-то будет тебя обижать — просто скажи: «Я божья коровка, я горькая!» Аня хохочет от души. — Вы такие весёлые, ребята, я бы тоже хотел в парк, — говорит Илья, опираясь рукой на угол стены. Аня раскачивается вперёд-назад на носочках — энергично, как пружинка. — Пойдём с нами! — выпаливает она, не дожидаясь разрешения. Шейн чувствует, как внутри всё сжимается — не сильно, но ощутимо. Он не был готов к такому повороту. Всё утро он настраивался на тихий, контролируемый день: парк, качели, корм для птиц, никаких неожиданностей. А теперь… это. Свидание? Нет, не свидание, конечно, но что-то близкое — слишком близкое, слишком быстрое. Его привычный порядок — встать в стойку «смирно», держать дистанцию, следить за углеводами, временем, безопасностью — вдруг начинает трещать по швам. Он даже не знает, как отказать, не обидев Аню, и Юки. И Илью. — Я не могу расстроить ваши планы, — Илья театрально пожимает плечами, но глаза его блестят заговорщически, — Если только мисс Юки и мистер Холландер не против. Он смотрит на них — сначала на Юки, потом на Шейна. Долго, спокойно, но с той самой улыбкой, от которой у Шейна внутри что-то теплеет против воли. Юки смотрит на папу большими глазами с лёгкой надеждой. Шейн открывает рот, чтобы сказать «нет», но слова застревают. Он видит, как Аня уже тянет Юки за руку, как Юки улыбается. Уже через десять минут они вчетвером идут к машине Шейна. Илья несёт Юки на плечах: она сидит высоко, держится за его волосы, хихикает от восторга. Аню он тащит подмышкой, как мешок с картошкой, но нежно, чтобы не прижать слишком сильно. Девочка болтает ногами и кричит. Шейн идёт сзади, рука инстинктивно вытянута, придерживает Юки за спину, хотя Илья держит её крепко. Он не может не поразиться: сила, с которой Илья тащит двух восьмилетних девчонок, кажется почти нереальной. Широкие плечи, напряжённые мышцы под серой майкой, уверенная походка, и при этом он смеётся, шутит, не теряя ни капли равновесия. Конечно, он был против этой авантюры сразу же. Но Илья отвлёк его указал пальцем на какое-то воображаемое пятно на новой чёрной кожаной куртке Шейна. — Смотри, у тебя тут что-то, — сказал он серьёзно. Шейн наклонился, начал искать, щупать пальцами, щурясь, а Илья в этот момент подсадил Юки на плечи одним движением. Когда Шейн выпрямился, девочка уже сидела высоко, хихикая и держась за кудри Ильи. — Уже поздно спорить, Холландер, — подмигнул Илья. Шейн тогда только вздохнул, словно сдавшись и смирившись. И пошёл к машине. Теперь они подходят к ней; чёрный седан, чистый, как всегда. Шейн открывает заднюю дверь: сначала для Юки, потом для Ани. Илья аккуратно снимает Юки с плеч, медленно, чтобы она не испугалась высоты, и ставит на землю. Аня спрыгивает сама словно кошка. Илья уверенно садится на пассажирское сиденье. Шейн садится за руль, заводит мотор. Девочки на заднем сиденье уже болтают, перебивая друг друга, о чём-то своём. — Пристегнись, — чётко проговаривает Шейн, не отрывая глаз от дороги, но уголком зрения фиксируя Илью. Тот сидит расслабленно: ноги широко раздвинуты, одна рука на подлокотнике, вторая держит сигарету у приоткрытого окна. Дым тянется тонкой струйкой наружу, смешиваясь с холодным мартовским воздухом. Шейн испепеляет взглядом эту сигарету, как будто она лично его оскорбила. Илья не спорит. Просто тянется к ремню, щёлкает замком без лишних слов. Машина трогается плавно, Шейн едет строго по правилам: не больше 50 в жилой зоне, поворотники за 50 метров, дистанция идеальная. Последний раз Илья ехал так чисто, наверное, только в такси, и то не факт. — Спасибо, что взял меня, — говорит Илья тихо, лениво стряхивая пепел в открытое окно. — Если Юки рада, то рад и я, — отвечает Шейн, постукивая пальцами по рулю в такт тихой мелодии из колонок. — О, я тоже люблю эту группу, — вдруг говорит он, тыча пальцем на потертый диск в бардачке, — Не хочешь споём? — Я не умею. — А я умею? — парирует Илья, усмехаясь краем рта. — Ты тоже не умеешь, — отвечает Шейн, и уголок его губ всё-таки поднимается. Он чувствует, как Илья разглядывает его: глаза скользят по щеке, по линии челюсти, по тому, как пальцы Шейна постукивают по рулю. — У Юки твоя улыбка, — говорит Илья тихо, почти шёпотом, чтобы девочки сзади не услышали, — Такая же умиротворяющая что ли. И очаровательная. Шейн замирает. Пальцы перестают стучать. Он бросает быстрый взгляд на Илью, а тот смотрит прямо, без насмешки. Как Илья вообще может говорить что-то подобное человеку, с которым едва знаком? На заднем сиденье раздаётся детский хохот звонкий, перебивающий друг друга. Аня и Юки что-то шепчут, хихикают, прикрывая рты ладошками. Илья оборачивается — резко, нахмурив брови. — Что смешного? Аня выпрямляется — глаза блестят от восторга. — Ты влюблен в мистера Холландера! — кричит она быстро и тут же закрывает рот ладонями, но заразительный смех всё равно прорывается. Юки прячет лицо в ладошках, плечики трясутся от беззвучного хихиканья. Шейн краснеет резко, будто до корней волос. Он хмурится, сжимает руль сильнее, смотрит строго вперёд на светофор, который как назло всё ещё красный. — Это называется комплимент, — говорит он спокойно, — А в данном случае — вообще факт. — Спасибо, Илья, — отвечает Шейн, бросая на него быстрый взгляд и возвращаясь к дороге. Илья держит ладонь горизонтально, указывая на него, как на экспонат. — Вот. Вот так отвечают на комплименты. Девочки сзади всё равно хихикают уже тише, приглушённо. Щёки Ани розовеют, как грудка снегиря, а Юки смешно дёргает носиком, будто учуяла что-то интересное. Дорога пролетает незаметно. Илья снова уткнулся в телефон, играя в Candy Crush, уровень за уровнем, пальцы мелькают по экрану. Время от времени он бросает взгляд на Шейна и заводит разговор — про домашку, про учителя рисования, который «всех заебал», по его собственному выражению. — Серьёзно, как они могут сами такое нарисовать? — Шейн вдруг повышает голос, почти драматично разводя руками на светофоре, — Я еле-еле дорисовал этого ежа. Ежа! У него иголки в разные стороны, как будто он в розетку сунулся, — говорит он, растопыривая пальцы во все стороны. Илья ухмыляется, не отрываясь от экрана. — А ты старался? Шейн возмущенно охает, что заставляет Илью взглянуть на него. — Старался. Юки сказала, что ежик «милый, но грустный». Я чуть не заплакал над этим ежиком. — Вот это я понимаю. Ежик-депрессант. Теперь понятно, почему она тебя так любит. Аня, а как у тебя с ёжиком дела? — Илья оборачивается к заднему сиденью. Аня хмурится. — Я тебе его показывала, и ты сказал, что он крутой. Илья возвращает взгляд на дорогу, пытаясь вспомнить. Перед глазами встаёт кислотно-красный комок с чёрными колючками, похожий на приспешника дьявола, которому вкололи тысячу игл. Аня тогда объяснила: «Он красный, потому что его фотографируют и он стесняется». Погода сегодня благоволила — солнце грело, ветер стих, парк встретил их свежим запахом травы и мокрой земли. Илья помогает девочкам выбраться из машины, пока Шейн выключает зажигание и роется в багажнике за мелочью. Он возится с брелком, проверяя, заблокировалась ли машина, и отстаёт на несколько шагов. — Чувак, ты припарковался на моём месте, — крепкий парень примерно его возраста возникает перед ним из ниоткуда. Шейн оглядывает парковку — никаких знаков, никаких разметок. — Тут не подписано, — отвечает он спокойно, наконец услышав сигнал брелка. — Я каждые выходные сюда приезжаю и ставлю именно тут, — парень тычет пальцем вниз, будто это официальное обоснование. Шейн пожимает плечами. — Значит, надо было приехать пораньше. Теперь это наше место. Он убирает брелок в карман и делает шаг в сторону. Парень толкает его плечом, потом кладёт руку на плечо Шейна, задерживая. — Нет, ты не понял. Переставь машину. Шейн чувствует, как внутри закипает устойчивое раздражение. Он уже открывает рот, чтобы ответить, когда за спиной раздаётся тяжёлый топот. — Какого хуя тут происходит? — Илья встаёт чуть впереди Шейна, плечи расправлены, взгляд тяжёлый. Парень усмехается, засовывая руки в карманы. — О, твой муженёк подскочил? Будет защищать? Илья делает шаг ближе. — Ты у Бога день занял? — спрашивает он тихо, но так, что у всех на парковке мурашки, — То есть жить надоело? Шейн кладёт ладони на плечи девочек. — Илья, мы сейчас договоримся. Аня пытается успокоить Юки, которая уже жмётся к папе. — Пусть твой бойфренд остынет. Парень продолжает подливать масло в огонь. Илья поворачивается к Шейну. — Холландер. Я вас догоню. Шейн смотрит на него секунду, убеждаясь в его уверенности. Почему-то доверяет. Это неправильно, опрометчиво, но он всё равно кивает, разворачивает девочек и уводит их с парковки. Сажает на ближайшую лавочку, сам остаётся стоять, поглядывая назад. Илья машет руками, толкает парня в грудь. Тот отвечает — грубо, резко. Илья бьёт — одним точным ударом. Незнакомец падает на асфальт, держится за нос, а затем поднимается и, отступая, что-то кричит. — Девчонки, что сидим? — спрашивает Илья, будто ничего и не было. Он подхватывает Аню и усаживает её на плечи, а Юки подпрыгивает рядом со своим папой, держась за его руку. Так они доходят до декоративного пруда неподалёку от маленького парка аттракционов. Шейн и Илья чуть отстают. Девочки уже впереди — кормят уток, кидают крошки, хихикают над тем, как те дерутся за каждую. — Может, не стоило его бить? — тихо спрашивает Шейн, глядя на воду. Илья пожимает плечами, активно размахивая руками. — Холландер, ты бы не только машину переставлял. Он бы тебя ещё на деньги развёл и извиняться заставил. Я таких скамеров знаю вдоль и поперёк. Они понимают только язык боли. — Папочка, смотри, там утята! — кричит Аня, показывая на выводок маленьких комочков, плетущихся за мамой-уткой. — Да, милая, видим, — ласково отвечает Илья. Потом поворачивается к Шейну, понижает голос, — А лицо у него сильно не пострадает. Не такой уж он красавчик. Я бы расстроился, если бы твоё лицо пострадало. Шейн моргает. Щёки теплеют мгновенно. — Илья… — начинает он, но слова вязнут в горле, растворяются в этом простом, почти будничном комплименте. Илья только улыбается, и отводит взгляд на пруд. После этого они вчетвером сидят за деревянным столиком у ларька с вафлями. Девочки уже съели свои порции и теперь пересказывают друг другу эпизоды «Винкс», путают Беливикс с Гармоникс, хихикают и машут руками. Шейн и Илья кивают в такт, иногда пытаются вставить слово, но быстро сдаются. Илья доедает свою вафлю, слизывает остатки шоколада с пальцев и вдруг протягивает ложку Шейну — чистую, с горкой ванильного мороженого, чуть подтаявшего по краям. — Попробуй моё, — говорит он тихо, почти шёпотом. Шейн смотрит на ложку, потом на Илью. Девочки заняты своим разговором, не обращают внимания. Он медленно наклоняется вперёд, чувствуя, как сердце стучит в горле. Открывает рот, а Илья подносит ложку ближе — так, что холод касается губ. Шейн осторожно обхватывает её ртом. Мороженое сладкое, тает на языке, стекает по горлу. Он задерживается на секунду дольше нужного, чуть тянет ложку к себе, вылизывая её кончиком языка. Илья неотрывно смотрит. Зрачки расширяются, кадык дёргается, когда он сглатывает. Дыхание становится тяжелее, грудь поднимается чаще. Он не отводит взгляд от губ Шейна: от того, как они блестят от мороженого, как чуть приоткрываются, когда тот выдыхает. — Правда вкусно, — шепчет Шейн, не разрывая зрительный контакт, — Можно ещё? Илья молчит секунду. Хриплым голосом он отвечает: — Можно. Он набирает новую порцию дрожащими пальцами, и подносит ложку снова. На этот раз Шейн сам подаётся вперёд — обхватывает ложку губами, медленно, почти лаская. Язык скользит по пластику, собирая остатки мороженого. Он чуть стонет, и Илья слышит это. Илья замирает. Ложка остаётся у губ Шейна — тот сам не отпускает, тянет её чуть глубже, потом медленно отпускает. Илья кладёт ложку на салфетку — рука чуть дрожит. Закрывает глаза, запрокидывает голову назад, делает глубокий вдох. Он чувствует, как кровь стучит в висках, как жар растекается ниже живота, как всё тело отвечает на этот маленький, почти невинный жест. Когда он загадывал узнать что-то новое о Шейне, раскрыть его талант или увидеть новый спектр эмоций, искажающий его лицо, он совершенно не подозревал, что взамен ему откроется именно такая сторона этого парня. — Пойдёмте на аттракционы! — кричит Аня, показывая пальцем на маленький парк. Илья возвращается в реальность, после наплывшего куска возбуждения в голове, где сейчас по ощущениям просто большое белое облако, кивает одобрительно на пару с Холландером, и они всем своим «семейством» шагают в сторону громкой музыки, толпы и разноцветных каруселей. Девочки хотят покататься на лодочках в виде лебедей; обоих отцов это устраивает. Как раз, в лодочке могут ехать два человека — Шейн и Юки, Аня и Илья. — Но я хочу поехать с Аней, — Юки дергает папу за край кофты, прося таким образом того спустится вниз или прижаться к ней ухом, чтобы она могла попросить о желаемом. Он чуть растерянно смотрит по сторонам. — А если вы раскачаете лодку и упадете в воду? То что? Я даже не успею среагировать, — он шепчет, но ругается. Юки ничего не отвечает, как всегда; но он чувствует её печаль, а нижняя губа, выпяченная в знак вселенской грусти, вообще добивает его. — Хорошо, но я поеду за вами, — говорит он строго. — Мы, — Илья кладёт ему руку на плечо, и прижимает к себе, — Мы поедем за вами. Розанов подмигивает ему. У Шейна дрожит всё тело. Они покупают билеты. Девочки забираются в одну лодочку — Аня слева и Юки справа, обе хихикают, пока лодка медленно отчаливает. Шейн и Илья садятся в следующую. Лодка покачивается, вода тихо плещет о борта. — Расслабься, Холландер, — говорит Илья тихо, поворачиваясь налево. Голос низкий, тёплый, почти у самого уха, — Они в двух метрах. — Я не привык отпускать Юки так, — он пытался объяснить свою мысль, разрывая воздух ладонью. Илья видит и чувствует, как Шейн тяжело дышит. — Эй, — он кладёт руку на его колено, слегка сжимая, — Давай, посмотри на меня, — Холландер сидит, закрыв глаза. Илья обхватывает его лицо двумя руками, поворачивая на себя весь корпус Шейна, — Всё под контролем. Нас двое, в конце концов. Там и моя дочь тоже, Холландер. Посмотри на меня, — Шейн медленно открывает глаза. У Розанова брови, как две чайки, когда он хмурится. Илья что-то говорит, но Холландер не слушает. Его глаза бегают по лицу, изучая каждую маленькую деталь. Его кудри смешно топорщатся от влажности. — Дыши со мной, — говорит Илья, не убирая рук. Вдох — медленный, глубокий. Выдох — долгий, успокаивающий. Он делает это преувеличенно, почти комично — как будто у него схватки, — чтобы Шейн улыбнулся. И это работает: уголок рта Шейна дёргается вверх. Пока Шейн «рожает» в лодке, Аня и Юки уже завершают лодочную прогулку, и прибиваются к причалу. Розанов смотрит, как его Аня показывает язык и кривляется, мол, они пришли первыми, и Илья ускоряется, прибиваясь к берегу тоже. Солнце садится медленно, почти нехотя. Парк тонет в розово-голубом свете, который просачивается сквозь тёмно-зелёные кроны и ложится длинными бликами на мокрые дорожки. Капли с веток падают тяжело, оставляя за собой свежий запах влажной коры и молодой травы. Карусели уже остановились — лошадки замерли в пол-оборота, музыка смолкла, только где-то вдалеке поскрипывают цепи батутов. Ларёк с вафлями закрыт на жалюзи, но сладкий запах ещё висит в воздухе, а на лавочках сидят толпы молодых людей, сменивших малышей со сладкими ватами. Шейн и Илья рукоплещут, обсуждая факты о космосе, которыми разбрасывается Холландер. Розанов не верит ни единому слову, умоляя того назвать хоть один источник, но Шейн ограничивается чем-то в стиле «National Geographic» врать не будут. Аня и Юки скачут под ручку в своих шуршащих курточках и поют какую-то нелепую песню. Шейн думает, что день сурка — это не так уж и плохо, если это сегодняшний день. Машина мягко покачивается на поворотах ночной трассы, фары выхватывают куски асфальта и редкие дорожные знаки. Девочки на заднем сиденье дышат ровно, уткнувшись друг в друга, как котята в корзине. Радио продолжает бормотать спортивные новости, но теперь уже тише — Шейн убавил звук, чтобы не разбудить. —… Для Бостон Брюинз это не матч, а огромный подъём после серии поражений. Такая победа над сильным соперником, Колорадо Эвеланш, дала им уверенность. — Пфф, — фыркает Шейн неожиданно, а Илья отрывает взгляд от рассматривания уличных витрин. Он скрещивает руки на груди. — Что? — Ты знаешь, — Холландер делает небольшую паузу, — Бостон Брюинз сосут. Посмотрим, как Монреаль разнесёт их, и пропадёт вся уверенность, о которой тут рассказывают. Илья не может сдержать улыбки: то ли от удивления, то ли от нарастающей истерики. — Что значит «Монреаль разнесёт»? Что значит «Бостон Брюинз сосут»? Холландер, ты видел статистику Монреаля? Их максимум — ледовая коробка во дворе, — Илья падает к креслу только потому, что ремень безопасности прижимает его. — Нет, Илья. У Монреаля — отличный капитан, сильная оборона. По буллитам они почти всегда впереди других команд. А у Бостон Брюинз только русская боевая машина в виде Задорова, который, по-моему, только зарабатывает себе на место в коробке. — Холландер, — скрипя зубами, говорит Илья. — Что? Я не прав? — Я не знал, что ты увлекаешься хоккеем. — Всего лишь немного интересуюсь, — пожимает он плечами, прибавляя звук на радио, где анонсируют предстоящий матч Монреаль Кэнэдианз — Бостон Брюинз. — Приходи к нам в воскресенье. Посмотрим матч, и ты убедишься, что твоя, блять, аналитика сосёт, и у неё только канадская боевая машина в виде Холландера, который, по-моему, только зарабатывает себе место в заднице, — говорит Илья, чуть кривляясь, и Шейн смеётся, пряча улыбку, пока смотрит в окно заднего вида, — Только чур, смотрим на спор. Так интереснее. Шейн молчит. Он ещё не распланировал следующее воскресенье, ему сложно соглашаться. — Ну что? Придёшь? — Это же почти через неделю! У меня могут быть другие дела, — Розанов изображает «бла-бла-бла» рукой. — Короче, придёшь. С меня — пиво, с тебя — закуски. — Я не пью пиво. — В воскресенье пьёшь, — Розанов отрезает. Шейн удивляется, что у него даже не возникает мысли о споре.