НеЛюбовь

у меня на всё один только миг

я потрачу его на твои губы

ничего не говори

это несерьёзно

© UBEL – несерьёзно

      Влад по обыкновению приползает под дверь посреди ночи – сквозь слипающиеся глаза впустить пришлось, чтобы не перебудил стуком всю вшивую гостиницу через тонкие стены. Перелетает через порог, не глядя на Илью даже, отрывисто мелет невесть что, редкие ответные слова пропуская мимо ушей. Из брошенной на полу сумки выхватывает книжку, которую Илья не открывал даже ещё, на кровать рядом падает, листает страницы, будто картинки ищет, руку горячую кладёт Илье на колено. Сон отступает сразу.       — Влад…       — Да подрочим друг другу просто, чё ты.       «Просто.»       Илья ответить не успевает – только мычит растерянно в его обветренные губы, но вскоре вздыхает, смирившись. Прогнать Влада всё равно не в силах – не когда он собакой побитой приходит скулить под порог, глядит печальными глазами с нескрываемой надеждой на что-то, не когда пространство личное на радость Илье нарушает всеми возможными способами.       Вместе с череватовской слюной на языке разливается сладкая горечь, внутри расцветает ядовитым цветком вместе с возбуждением – против воли да против разума, чтоб его. Илье сорокет, он женат, целые сутки трясся в дороге, не спал ничерта до кучи, завтра с утра съёмки – он вообще не должен, не должен, блять, заводиться с пол оборота от крепкой хватки в волосах, ноги не должны перед «другом» драгоценнейшим разъезжаться сами собой, а тело не должно по каменным подушкам расплываться, когда Влад его всем своим весом к кровати придавливает. Никак, ну никак нельзя, чтобы это всё настолько охуенно было.       Это же просто игра на камеру – необязательные совсем прикосновения, долгие переглядки да шуточки, только им двоим понятные; но – в темноте номера камер нет, а Влад нервно с Ильи штаны стягивает, больнючий засос на шее оставляя в процессе.       Череватый никакой тайны из этого не делает: они вместе всего на пару часов, только посреди глуши очередной, за тысячу километров от парного обручального, которое холодит всякий раз Илье поясницу, словно напоминая, чьё место занимает под ним. Баловство чисто на время съёмок, – так, стресс снять, правила этой игры проели уже мозг, но – Илья всё равно как школьник за ним носится по полям, баракам и кладбищам, радостно к тому же вихряя хвостом, а стоит Владу свистнуть, то и приплясывать начнёт. Мало крови не даёт вместе с героями сцеживать с себя, пяти минут не проходит без имени его на языке (в голове – и того меньше); когда на экране видит себя рядом с Владом – думает, насколько очевидно, способностей никаких не нужно, чтобы прочесть всё в горящих восхищением глазах.       Сейчас, слава богу, подглядывать некому, а Илья никому рассказывать и не собирается, насколько охуенно владовы пальцы грешные сразу по двум членам скользят.       — То выёбывался: «устал». Смотри, как течёшь, – смеётся Влад.       Илья дышит надсадно, прогибается, чтобы быть ближе, ноги на Влада закидывает, в темноте ухмылку ловит довольную, и распирает от этого, проходится сладостной волной электричество вдоль позвоночника. Влад толкается против крепкого стояка головкой горячей, сжимает холодными пальцами, вымазанными непонятно чем и когда, и от контраста перекрывает, и Влад левой рукой зажимает Илье рот.       — Ну, тише, Илюш. Тихенько надо. Не привык ще, штоль?       Укоряет притворно, а глаза смеются, любуются непотребством хлюпающим и пульсирующим между ними.       Если бы мог, Илья сказал (соврал) бы, что не привыкнет никогда перед мужиком ноги раздвигать в принципе. Но ладонь упирается крепко в челюсть, и Илья её слюнявит невольно в задушенном вскрике, когда Влад сильнее в руку толкается, сжимает туже пальцы вокруг головок, и это восхитительно, блять, это к грани толкает упорно, но Илье хочется, самую малость ещё нужно сверх: язык его дрянной на своём ещё раз почувствовать, честно-честно ни звука не издаст, лишь бы кончить, пока Влад у него последний кислород крадёт в поцелуе горячем, ну пожалуйста…       Череватый мольбу бесстыжую считывает из его раздутых зрачков напрямую, будто слова в них бегущей строкой проносятся.       — Пиздец ты, Илюшенька.       И убирает руку, тут же остервенело присасываясь к распухшим губам, глотая все рвущиеся изо рта невнятные звуки.

***

      — Чья смерть, Влад?       — Тихо, не мешай, – в ответ шикает.       Илья обрывает себя на полуслове, игнорирует вереницу настойчивых редакторских вопросов в наушнике, – ладно, пускай зрители не поймут опять ничерта, – и как же блядски сложно держать баланс между мордой кирпичом и вовлечённостью вежливой, когда Влад одной всего фразой, кажется, на всю страну палит, сколько раз и в каких позах они трахались. Илья зыркает мельком на группу – ловит лишь сквозной взгляд режиссёра на себе, сверяющий, как ведущий смотрится в кадре.       Приходится сделать два шага в сторону, когда Влад в полубессознательном подходит ближе. От его факела из церковных свечей засос под шарфом нарывает, что метка силовая. Тонна тоналки сверху – как мёртвому припарка, но Илья надеется, что этот секрет хотя бы между ним и гримёршей останется, а то посмотрела слишком многозначительно с утра. Но даже если и нет, не станет же она мерки с зубов у всех подряд снимать?..       Усмехается собственным мыслям ровно вместе с тётками, пока Влад привычки покойничьи показывает, и те охают восхищённо, активно кивают на радость редакторам: «Да, да, ну точно как он делал!» А Илья с улыбкой представляет, как его попёрли бы с канала, а то и с шоубиза вообще, если бы вскрылся их секрет всё-таки – да с позором ещё большим, чем Сафронова в своё время. Влад наверняка бы отмылся ото всего, Илья уверен: ему бы простили. Подумаешь, ведущего смазливого трахнул ради белого конверта. Это же Череватый.

***

      Руки бы поотрывать сценаристам этим к чертям. Владу не поверил никто – ни люди, ни соперники – так ещё в интервью его доводят вопросами похуже арсенала ларионовского: а как, а почему, а всё-таки, а вот другие... Илья как мог защищал, вставляя свои пять копеек жалких и желчных, чувствуя закипающий чёрный взгляд на себе; будто во всём, что сегодня по пизде пошло, один Илья виноват.       Череватый срывается с места, проклиная всех на съёмочной площадке, да так, что ни один оператор за ним не рискует пуститься следом. Илья кидается его догонять в одиночку, толком не задумавшись даже; это до него доходит только по колено в сугробах, потому что нет мельтешащего света между стволов деревьев.       Находит в звёздной тьме по матюкам задушенным, когда Влад петличку срывает с себя и швыряет в снег. Илья на ходу обмороженными пальцами вынимает батарейки из своей – на всякий случай. Ему-то порчу оборудования за красивые наглые глазки не простят.       — Влад.. Влад…       Воздух морозный стягивает лёгкие, Илья тянется к его плечу голыми руками – завалиться бы в номер вдвоём, поговорить, забыть, отогреться – в конце концов, Илья восьмой час на холоде, от Ильи непреклонно реальность ускользает из-за недосыпа, и вместе с ней ткань чужой куртки из-под ладони ускользает тоже. Влад не оборачивается, лицом к лесу непроглядному приклеившись.       — Шо ты прийшов.       — Влад, ну брось…       — Сколько раз говорено было тебе? Не лезь.       — Владь, ну я же… Накинулись все на тебя… я не могу так, я же тебя… Да повернись ты.       К лесу задом, ко мне передом, – Илья не договаривает, – и Влад как избушка полная чертей поворачивается, и напрыгивают со злобой неизмеримой совершенно чужие глаза, слова обваривают крутым кипятком:       — Ты больше всех бесишь, сопли разводишь вечно, блять. Шоб тебе…       Плюёт что-то совсем ядовито и невнятно, вырывается из рук, шагает обратно по изрытым следам, вот и световики подоспели, или это у Ильи в глазах фейерверки взрываются от усталости – и тело так и клонит грохнуться в снег безо всякой точки опоры.

***

      Сквозь открытую дверь с балкона задувает прохладный ветер, поднимает белой волной полупрозрачную занавеску, по лодыжкам голым щекоткой проходится. Илья вздрагивает; вслушивается, замерев. В номере никого, только с залитой солнцем улицы доносится шум машин и редкие обрывки непривычной всё ещё речи.       Совсем стали нервы ни к чёрту. За месяц всего износились марокканским колючим песком да догадками бесплодными о том, сколько вообще зыбких слоёв притворства может в человеке уместиться. Под конец стало совсем тяжело: тут ведь ни друга ни кола ни двора, да сутки напролёт пытаешься за чужую маску заглянуть и одновременно спину не подвернуть под нож…       А по ночам, перед тем, как провалиться в сон, всё вертелось в голове:       Что, если чёртик у джокера из табакерки таки выпрыгнет?       Мысль засела больнючей занозой, как только услышал про экстрасенсов, да нагноилась добротно, не давала спать. К тому же под чернотой век еженощно глядели внимательно глаза бездонные, и окутывало в сонном бреду задушенным шёпотом: «покажи, покажи, покажи…»       Нож опасно скользит в руке, выдёргивает в момент, напоминая, что ночью всё кончилось, весточка пришла, собирайте похоронные, мы домой едем. Илья под нос себе усмехается, нарезая персик прямо в ладони.       Даже облегчение какое-то глупое. Обидно, конечно, немного, что убили за шаг до финала… Но никаких больше реалити, ну его к чёрту.       На кровати вибрирует телефон, нож от неожиданности снова в руках подпрыгивает и в этот раз улетает на пол. Почему-то примета глупая вспоминается: к мужику. Илья, как был, так с тарелкой в руках и подлетает в два шага к кровати, падает на простыни; липнут к экрану пальцы, принимая звонок.       На нём возникает Влад в застёгнутой под самое горло тёплой рубашке. Ведёт машину, не поворачиваясь к камере, ни тебе даже привета банального. Хмурый какой-то и бледный, помятый весь, будто его только что подняли с кровати и заставили ехать куда-то сквозь снег.       По питерским меркам у Ильи за окном вполне себе лето.       — Холодно у вас?       — «У нас», ёпт… Ну чай не май месяц. Нормально.       Влад останавливается, телефон берёт в руки, будто решив наконец Илью повнимательней разглядеть. Выражение лица у него абсолютно нечитаемое, ну или у Ильи с этими психологическими играми вся лимбическая система отлетела к херам.       — У вас зато тепло, я смотрю. Почернел аж весь. Тебя когда отпускають?       — Рейс завтра.       — Заебись... То заебало уже с Андреем твоим сниматься, нахуя ты его к нам привёл вообще.       — Влад…       — Ой, та всё, всё, ему только не говори, то ще обидится…       Взгляд неотрывный обжигает даже через экран.       — Ты не жрёшь опять?       Илья демонстрирует тарелку с фруктами перед камерой.       — Вот.       — То шож за еда-то… – Влад обессиленно вздыхает, – Ну?       — Что?       — Ешь.       Илья сглатывает тяжело.       — Влад.       — Шо? Я ж волнуюсь. Ешь давай.       И смотрит выжидающе, как зверь на добычу из засады, и рука у Ильи сама по себе за долькой тянется, отправляет в рот персик медовый. Влад сжирает глазами каждое движение губ; мелькнувший между ними язык, убегающий по пальцам сок. Илья тянется слизать каплю, но останавливается, глаз не отрывая от экрана.       — Шо замер-то?       Обгоревшие щёки обжигает изнутри.       — Не стесняйся, Илюш.       Илья слизывает сок с тыльной стороны ладони, облизывает кожу между пальцев, после губами их обхватывает аккуратно, показательно скользя языком, и у Влада такое удовлетворение разливается на лице, что, если глаза прикрыть, чувствуешь его крепкую руку где-то в районе затылка. Илья отправляет пальцы в рот до самых костяшек, щёки втягивает, бросает в камеру мокрый взгляд – проверяя будто, нравится ли представление.       Нравится, судя по приоткрытым губам, сквозь которые чуть слышно хрипит дыхание.       — Умница.       Слово прокатывается по спине электрическим угрём, сворачивается теплом на пояснице. Илья с пошлым влажным звуком выпускает пальцы; немигающая бездна владовых глаз прожигает с той же силой. Картинка на экране подрагивает от локального землетрясения, когда Влад руку с телефоном вытягивает над собой, приподнимает полы рубашки, демонстрируя натянутую ширинку джинс.       Горячей волной обдаёт целиком, и ветер не спасает ни капли, и никакие молитвы и мантры не разгонят греховных мыслей, проносящихся сейчас в голове у Ильи.       Влад ухмыляется, поднимает бровь, хрипит из динамика:       — Пиздец тебе, когда приедешь. По тебе соскучились тут.

***

      В столовой (ресторан – слишком громкое слово) очередной провинциальной гостиницы все столы сдвинуты в длинный ряд, заставлены одноразовыми тарелками со всевозможными нарезками, салатами, фруктами, хлебом, и всего парой-тройкой символических бутылей вина да шампанского – завтра дорога, всё-таки.       Илья ковыряет вилкой и без того расквашенный по тарелке помидор. Честно, хочется в ту же салатную жижу окунуться и вздремнуть часок-другой, чтобы не слушать стремительно теряющие нотки адекватности разговоры со всех краёв общего стола.       Рядом, уперевшись коленом в его колено, сидит Влад со своей крохотной камерой, снимает всех исподтишка: и работниц гостиницы, битый час переводящих охреневшие взгляды от телевизора со включённым «ТНТ» к их скромной компании («Да точно они, говорю, смотри, Люсь!»), и уссыкающегося со смеху Котова (Влад сам с него хихикает, окосев с двух глотков шампанского), и, конечно, самого виновника торжества – Колю, читающего очередной тост («Да вы же у меня самые близкие люди после жены, ребята»). Наснимавшись, Влад поворачивает камеру на себя, голову подпирает ладонью, наклоняется ближе к Илье, спрашивает:       — Ну шо, Илюшк, как тебе тусовочка?       — Десять баллов. Коль, с днюхой.       Они показательно чокаются, и тёплый сок встревает в горле, когда Влад рукой скользит по его спине, приобнимая.       — Уот, родненькие, видали, Илюшка меня всегда понимает. Оправдывает звание любимого ведущего.       Влад почти кладёт голову ему на плечо – но ума хватает остановиться при виде возникшего перед ними младшего Шепса.       — Эй, я же и заревновать могу, вообще-то, – говорит Олег, ухмыляясь мерзотной своей самовлюблённой улыбочкой над краем пластикового стакана.       У Влада голос сразу из расслабленного до страшно безэмоционального падает:       — И хули нам делать с этой информацией?       Взгляд из-под полуопущенных век бегает между ним и Владом, озаряется подобием мысли.       — Пф-ф, поня-я-ятно. Ну ты и свинья, Череватый.       — Да пошёл ты на…       Илья его буквально за шкирку вытягивает из-за стола.       — Так, пойдём-ка подышим, Влад.       На улице тепло и непривычно светло для середины ночи. На севере беззвучно вспыхивают отблески далёкой грозы.       Илья будто с пол года дома не был, ещё очухаться не успел, а уже в Ленобласти поставили испытание.       — Ты куришь теперь?       — Это Толя курит, – отрешённо шутит Влад, выдыхая ядовитый дым.       — Конечно.       — Не было.       — Чего?       — С Алехом. У меня.       — Я и не спрашивал.       — Ага. Но возмущаешься шось больно громко.       Илья проводит рукой по волосам, выбивая из пучка несколько прядей. Тяжело выдыхает. Сука, ну без мыла же влезет… Может, хоть из-за загара меньше будут пунцовеющие щёки гореть. Не выдерживает, чтоб не съязвить:       — А что так?       — В смысле? – холодно переспрашивает Влад.       — Чего время терять-то, пока меня нет?       Череватый смотрит в ответ как-то растерянно и разбито, будто Илья с него маску сорвал слишком резко, оголяя мясо кровящее и чувствительное донельзя. Влад шипит, когда сигарета догорает до фильтра, обжигая пальцы. Плюёт сардонически, втаптывая окурок в траву:       — Ты чё думаешь, я из этих, что ли? Да у меня, блять, на тебя только стоит та на Ленку.       В светлом пока ещё небе раскатывается гром.       Это – единственная прямая фраза вообще о том, что между ними все три года искрило, и Илье не нравится, что она брошена сквозь зубы и злобно, даже как-то отчаянно. Секунды утекают как осколки стекла сквозь пальцы, а с Владом – как с часовой бомбой, скорость реакции чуть ли не роковую роль играет, и он уже отворачивается, чтобы уйти, но Илья хватает его за голый локоть, ловит его взгляд.       У Влада в глазах плещется что-то фатально задетое за живое, отражается алое зарево подступающей грозы, он смотрит так – безнадёжно, будто похоронил себя уже заживо. Это отчаяние развязывает Илье руки, и они требовательно хватают Влада за воротник, ложатся ему на затылок, заставляя нагнуться ниже. Губы обжигает никотином, выветрившимся шампанским, чем-то до одури сладким, и Илье в кои-то веки искренне плевать, кто там и что увидит, чтоб глаза у них всех полопались. Он несмело касается языком чужих губ и натыкается на лавину из ненасытной похоти, жадности зверской, болезненным каким-то влечением, и она с ног точно бы снесла, если бы Влад не обхватил в ответ руками за лицо, не вжал бы в себя что есть сил, и не стал бы так голодно вылизывать его рот под накрапывающим и тёплым как слёзы дождём.

***

      Не целуются даже: Влад скорее позволяет себя целовать. Позволяет растекаться воском податливым по бёдрам, притягивать себя жадно за затылок, выдыхать жарко в раскрытый рот, но Илье всё равно его мало смертельно; и ёжик причёски не так сильно ладони колет, и вкус его на языке слишком приглушённый, и времени у них всего ничего, Илье всего вообще не хватает остро, до обиды тупой и до жгучих слёз. Илья их сглатывает, вьётся отчаянно у Влада на коленях мелким похотливым бесом (точно на зависть Анатолию), роняет откровенные стоны, пока у Череватого не кончается терпение и он наконец инициативу не перехватывает. Кусает плотоядно в шею, бёдра сжимает до синяков, джинсы ему смелым движением расстёгивает, и Илья стонет от облегчения. Сердце замирает натурально от того, с какой лёгкостью Влад им крутит, укладывая на подушки нафталиновые, раздевая попутно. Подминает под себя, ноги разводит поудобнее, задницу лапает без обиняков, пальцами скользит торопливо ко входу.       — Влад, а…       Череватый будто его не слышит совсем, тянет за волосы, кусается неустанно, будто у него зубы режутся, запускает внутрь него поочерёдно пальцы.       — Тугой, блять, – сипит Влад.       Ещё возмущается. Конечно, тугой, шутка, что ли: целых полгода испытания вместе не ставили. Илья прогибается, доверяясь всецело, заново привыкая к ощущению скользящих внутри пальцев, обвивает Влада ногами, отчаянно стараясь ему в глаза заглянуть. Они одуревшие совершенно от похоти, остекленевшие, точно Влад не здесь, а так и остался в зеркале своём многократно треснувшем.       Растягивает его до слезящихся от перевозбуждения глаз, и Илья изо всех сил губы кусает, но невыносимо – и Влад едва успевает зажать ему рот. Входит рывком, сразу же проходясь вдоль простаты, и Илья в его ладонь мычит измученно, пока Влад почти ласково губы прижимает к его выбритому виску.       — Ну тише, тише… Последний раз же, ну, Илюш, хорошо веди себя.       Возбуждение огненное отравляет смутная чёрная тревога, взамест льдом по венам разливается. Илья мотает головой, ничерта не понимая, скидывает с лица ладонь.       — Что?..       Глаза его стылые прошивают насквозь.       — Неважно. Тш-ш, да не сжимайся ты так…       Влад целует так, будто пытается языком согнать ненужные мысли, но у Ильи в голове всё только путается, удовольствие с ужасом, ледяной ступор с желанием нестерпимым, кругом идёт голова, он будто в очень херовом сне оказался, но просыпаться почему-то страшнее в разы.       — Остановиться?       — Нет, – выпаливает Илья, обхватывая его ногами покрепче, – Скажи просто… Влад.       В ответ раздаётся горькая усмешка.       — Оттыж и мёртвого заебёшь… – Влад целует беспорядочно в скулу, за ухом, вдоль челюсти, в кожу самую бубнит, – Кина не будет больше, тому и последний.       …Ну и что, это ведь не значит– Илья моргает ошарашенно, мысли обрываются, путаются, бегут по кругу; а что теперь хоть что-нибудь значит?..       — Расслабляйся, говорю, золотой мой, всё хорошо, – Влад носом о щёку ластится, щекочет горячим дыханием.       Н-и-х-у-я не хорошо, у Ильи мир из-под ног уходит, Илья просто не может,       не сможет –       без тепла его тела, без его голоса, без всего этого –       без Влада –       будто даже банально существовать.       Соображает лихорадочно:       — Я же в Москву приезжать буду…       Влад усмехается, целует коротко в губы, темп ни на секунду не сбавляя.       — Як ж ты после мене жить-то будешь?       — Влад, что…       — Ну, песня така есть, Илюш, знаешь: «Все когда-нибудь умрут, пионер, готовым будь».       Илья глядит на него ошарашенно, и встречает вроде тот же взгляд тёплый, как и всегда, когда они одни, но что-то нечистое на дне его зрачков плещется, и бездна в ответ на Илью глядит с нездоровым весельем. Насилу заставляет себя расслабиться, потому что Влад лихорадочно в него вдалбливается и остановиться уже не в силах, как и Илья не в силах соскочить. Череватый хуже наркоты, от него абсолютно токсичная эйфория по венам разливается, развивается зависимость от первой же дозы, отходами кроет после, ломает просто страшно, и Илья давно на игле, разве что приход с годами не угасает – но это всё будто благодаря подачке Влада и происходит, ну или чего-то наивысшего, чему Илья опрометчиво отдался на растерзание.       Череватый открыто Илье в лицо смеётся, потому что видит насквозь целиком его, до самых мелких бессвязных и безотчётных мыслей; пальцы снова в волосы его запускает, наклоняется так близко, что адский огонь в его глазах обдаёт ощутимым жаром.       — Да ты сам похлеще прихода сахарного, никак тобою не нажраться… Не боись, не отпустимо тебя. С на-а-ами будешь, под боком, Илюшка, не денешься никуда.       Илья даже не уверен, кто с ним говорит сейчас, Влад или демон, но одного без другого будто и не существует вовсе, как инь и янь пресловутое, и главная наверно проблема в том, что Илья под ними обоими будет прогибаться с одинаковым удовольствием, задыхаясь в собственных стонах, безбожно марая простыни, и язык – что человеческий, что раздвоенный – одинаково охуенно будет хозяйничать у него во рту.

***

      — Я в Москве пока останусь, думаю.       — Не поняла, – тон у Оли такой, что могла бы им гвозди как масло резать.       — Ну Оль, блин, в понедельник финал снимать уже будем, чего там на три дня мотаться-то…       — Мы за подарком Теоне собирались, вообще-то.       — Да?       — Да. Горе-папаша, блин…       — Ну, слушай… Съездишь одна, ты же всё равно лучше знаешь, что ей нравится.       Оля раздражённо вздыхает, и Илью это почти не бесит. Объективно, муж из него так себе.       — Ладно. Привет ей передам. А ты своим профурсеткам передавай, к Новому году хотя бы изволь приехать. Всё, пока.       Хороший отец поболтал хотя бы с дочкой – дети и так растут слишком быстро... Но Илья не может.       Просто не может.       Зато с лёгкостью открывает диалог с Владом – с последним активным в сети аккаунтом, по которым он прыгает вечно – и открывает камеру, приподнимает футболку, оголяя усеянное мелкими синяками тело. Фоткает все эти художества, приписывает ироничное: «Спасибо, блять».       Череватому хватает совести поставить огонёчек на фотку, какой-то стикер с чёртиком скинуть, написать в ответ:       «Тебе идёт.)»       «Зато в Питер не уедешь.»       «На завтра есть планы?»       Илья прячет рдеющее лицо в руках. Такими темпами следы не то что до Нового года не сойдут.       Они не сойдут никогда.