Я герой? Нет, не может быть!

Проснулась Женя рано — солнце только начинало пробиваться сквозь шторы, но она уже не спала. Несколько минут лежала неподвижно, глядя в потолок, собираясь с мыслями. — Ну, новый день, — прошептала она. — Надо записать новое видео и почитать комментарии. Она потянулась, села на футоне и открыла ноутбук. Канал «Heroic Notes» рос быстрее, чем она ожидала. Подписчиков уже перевалило за восемьдесят тысяч, а первое видео о «Толстожоре» набрало больше полумиллиона просмотров. Сегодня нужно было готовить следующий выпуск. Но сначала — комментарии. Женя открыла страницу видео и замерла. Экран пестрел жёлтыми значками дизлайков. Их было больше, чем лайков — в два, а то и в три раза. Комментарии сыпались один за другим, и с каждым прочитанным у Жени холодело внутри. «Ты хоть знаешь, о ком говоришь? Толстожор — один из самых добрых героев!» «Фейк! Очередной фейк за деньги!» «Удали видео, пока не поздно. На таких, как ты, подают в суд». «Я работал в агентстве Толстожора. Ничего подобного не было. Ты всё переврала». Руки начали дрожать. Женя перечитывала комментарии снова и снова, пытаясь понять, где ошиблась. А потом увидела его. Один комментарий, который всё объяснил. «Эй, автор. Ты хоть кандзи проверила? Ты написала имя Толстожора, а привела факты про Голодомора. Это разные герои, идиотка». Женя впилась взглядом в экран. Перечитала. Перечитала ещё раз. И поняла. В японском языке имена «Толстожор» (Fūgutsū) и «Голодомор» (Kūgutsū) отличались одним кандзи — первый иероглиф. Она перепутала. В спешке, когда готовила материалы, когда монтировала видео, когда накладывала субтитры — она ошиблась в одном-единственном знаке. И теперь весь мир думал, что она оклеветала невиновного героя. — Чёрт, — прошептала она, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Чёрт, чёрт, чёрт! Ошибка была глупой, непростительной. В последнее время у неё действительно возникали проблемы с японским — иногда слова путались, иероглифы сливались, а логические связи в голове выстраивались неправильно. Она списывала это на усталость, на недосып, на постоянное напряжение. Но сейчас это была не просто ошибка. Это был удар по её репутации. По каналу. По всему, что она строила. Женя откинулась на подушку и закрыла глаза. — Теперь придётся объясняться, — сказала она пустоте. — Из-за одного неправильного кандзи. Она знала, что делать. Извиниться. Объяснить. Признать ошибку. Но внутри всё кипело от злости — на себя, на свою глупость, на эту дурацкую путаницу, которая могла разрушить всё. --- Она встала, прошла на кухню, налила стакан воды. Выпила залпом. Постояла у окна, глядя на пустую улицу. Вернулась в комнату, закрыла дверь и села за стол. Ноутбук уже был включён, камера готова. Но вместо того, чтобы начать запись, Женя достала из ящика стола канцелярский нож. Старый, с потёртой рукояткой. Она носила его с собой ещё с тех времён, когда жила на улице. Инструмент, который всегда был под рукой. Она посмотрела на лезвие. Посмотрела на свою руку. Мысли путались. Гнев, стыд, разочарование — всё смешалось в один тугой комок, который давил изнутри. Она не могла это контролировать. Не хотела. Она оголила плечо, повернувшись так, чтобы потом можно было скрыть под одеждой. Провела лезвием по внутренней стороне — один раз, второй, третий. Ровные, неглубокие линии. Кровь выступила мелкими каплями, и вместе с ней уходило напряжение. Боль отрезвляла. Она всегда отрезвляла. Потом — бёдра. Те же самые движения, те же ровные надрезы. Там, где никто не увидит. Там, где это можно будет спрятать. Женя смотрела на красные линии, чувствуя, как пульсирует кожа, и дышала глубоко и ровно. Ей стало легче. Не хорошо — легче. Она обработала раны антисептиком, заклеила пластырями, натянула длинную кофту с рукавом и плотные штаны. В зеркале отражалась обычная девушка. Никто бы не догадался. — Теперь видео, — сказала она себе. --- Она села перед камерой, включила искажение голоса и заговорила. — Здравствуйте. Это снова Следопыт. Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — В прошлом видео я допустила ошибку. Я перепутала имена — Толстожор и Голодомор. Факты, которые я привела, относятся к Голодомору, а не к Толстожору. Я приношу свои извинения герою Толстожору и всем, кто был введён в заблуждение. Ещё одна пауза. — У меня есть проблема, связанная с причудой — иногда я теряю концентрацию, и это влияет на внимание к деталям. Это не оправдание, но объяснение. Я обещаю быть внимательнее в будущем. Видео будет удалено и перезалито с корректными данными. Она выключила камеру и откинулась на спинку стула. — Готово, — прошептала она. Оставалось только смонтировать и выложить. Но внутри остался неприятный осадок. Она допустила ошибку — глупую, непростительную для информатора. И теперь её канал был под ударом. --- Весь день был выходным. Женя старалась не думать о случившемся — помогала Юмэри по хозяйству, разбирала вещи, сидела с Харуки. Но мысли возвращались снова и снова. К вечеру она выдохлась. Они собрались в общей комнате — Хиросу принёс пледы, Юмэри заварила чай, Харуки выбрал мультфильм. Женя сидела в углу дивана, поджав ноги, и смотрела в экран, но не видела картинку. В голове всё ещё крутились комментарии, дизлайки, ошибка, её собственное лицо перед камерой. — Женя, — голос Юмэри вывел её из оцепенения. — М? — Ты какая-то не такая сегодня. Что случилось? — Ничего, — слишком быстро ответила Женя. Юмэри посмотрела на неё долгим взглядом. Хиросу тоже обернулся, но ничего не сказал. Харуки, увлечённый мультфильмом, не обратил внимания. — Пойдём, поможешь мне на кухне, — сказала Юмэри, вставая. Это не было просьбой. Женя вздохнула и поплелась за ней. На кухне Юмэри закрыла дверь, повернулась к Жене и скрестила руки на груди. — Показывай. — Что? — Женя сделала непонимающее лицо. — Не прикидывайся. Я видела, как ты дёрнулась, когда я дотронулась до твоего плеча. И ты весь день в кофте с длинным рукавом, хотя дома всегда ходишь в футболке. Показывай. Женя замерла. Она думала, что скрыла хорошо. Но от Юмэри ничего нельзя было утаить. — Ничего там нет, — сказала она, отступая на шаг. — Женя. Голос Юмэри стал жёстче. В нём не было крика — только сталь. Женя знала этот тон. Означал, что спорить бесполезно. — Не надо, — тихо сказала Женя. — Пожалуйста. — Показывай, — повторила Юмэри. — Я не отстану. Женя стояла, вцепившись пальцами в подол кофты. Внутри всё боролось — стыд, страх, злость. Она не хотела показывать. Не хотела, чтобы Юмэри видела эту слабость. Не хотела, чтобы кто-то знал. — Это моё дело, — выдавила она. — Твоё дело — резать себя? — голос Юмэри дрогнул, и в нём проступило что-то, чего Женя не ожидала. Не гнев. Боль. — Женя, ты не одна. Ты не должна это носить в себе. — Я сказала, не надо! — Женя отступила ещё на шаг, ударившись спиной о холодильник. Юмэри шагнула вперёд, мягко, но уверенно взяла её за запястье и потянула на себя. — Не трогай! — Женя попыталась вырваться, дёрнулась, но Юмэри держала крепко. — Отпусти! — Перестань, — спокойно сказала Юмэри. — Ты ведёшь себя как ребёнок. — Я и есть ребёнок! — выкрикнула Женя, сама не ожидая от себя этих слов. Она замерла, тяжело дыша. Глаза защипало, но она не заплакала — не позволила себе. Юмэри воспользовалась моментом и задрала рукав кофты. На плече, чуть выше локтя, белели свежие полосы пластыря. Она осторожно отклеила край. Под ним были ровные, аккуратные надрезы. Неглубокие, неопасные, но чёткие, явно сделанные не в первый раз. Юмэри замерла, глядя на них. Потом медленно выдохнула. — Ещё где-то? Женя молчала, отвернувшись к стене. — Женя. Ещё где-то есть? — На бёдрах, — тихо сказала она. Юмэри кивнула, отпустила её руку и открыла аптечку, висящую на стене. Достала антисептик, свежие бинты, мазь. — Садись. — Я сама могу. — Садись, я сказала. Женя села на табурет, чувствуя себя маленькой и глупой. Юмэри обрабатывала раны молча — аккуратно, профессионально, без лишних движений. Когда закончила, встала напротив и посмотрела Жене в глаза. — Сколько раз? — спросила она. — Не помню. — Давно? — Пару недель. — После того, как ты начала канал? Женя вздрогнула. Она не говорила Юмэри про канал. Но, видимо, женщина знала больше, чем показывала. — Откуда... — Я видела твою краску для волос, — перебила Юмэри. — И новые флешки. И то, как ты закрываешься по ночам. Я не слепая. Просто ждала, когда ты сама расскажешь. Женя опустила голову. — Ты злишься? — Я не злюсь, — голос Юмэри стал тише. — Я расстроена. Не потому, что ты делаешь что-то не так. А потому, что ты не приходишь ко мне, когда тебе плохо. — Я не хотела вас беспокоить. — Ты не беспокоишь. Ты — часть семьи. Когда члену семьи плохо, другие помогают. Это не называется «беспокоить». Женя молчала, сжимая пальцы в кулаки. — Если тебе нужно поговорить — я здесь, — продолжила Юмэри. — Если нужно просто посидеть молча — я тоже здесь. Но резать себя больше не смей. Ты поняла меня? — Поняла, — тихо сказала Женя. — Я серьёзно. Ещё раз увижу — запру в комнате и буду проверять каждый день. У меня есть причуда, я могу залезть в голову и посмотреть, что там. Не заставляй меня это делать. В голосе Юмэри не было угрозы — была усталость. Усталость от того, что она не может защитить Женю от неё самой. — Я попробую, — сказала Женя. — Не пробовать. Сделать. Женя кивнула. Юмэри вздохнула, подошла и прижала её к себе. Женя не сопротивлялась — стояла, чувствуя тепло чужого тела, и не знала, что сказать. — Иди смотри мультики, — сказала Юмэри, отпуская её. — И не вздумай закатывать рукава. — Хорошо. Они вернулись в гостиную. Хиросу бросил на них короткий взгляд, но ничего не спросил. Харуки, увлечённый мультфильмом, даже не обернулся. Женя села на диван, прижалась к спинке и уставилась в экран. Юмэри опустилась рядом, через несколько минут положила руку ей на плечо — не на то, где были раны, а на здоровое. Просто чтобы чувствовать, что она рядом. Мультфильм был старым, добрым, с глупыми шутками и предсказуемым сюжетом. Женя смотрела, но не видела. В голове всё ещё крутились слова Юмэри. «Ты — часть семьи». Она чувствовала себя ребёнком. Маленьким, глупым, который сделал больно себе, а теперь не знает, как это исправить. — Ты обиделась? — спросила Юмэри тихо, чтобы не услышал Харуки. — Нет, — ответила Женя, хотя обида была. На себя. На то, что не смогла скрыть. На то, что позволила себе эту слабость. — Ты обиделась, — повторила Юмэри. — Но это пройдёт. А шрамы — нет. Запомни. Женя промолчала. Они досмотрели мультфильм почти до конца, но Женя уснула раньше — прямо на диване, прислонившись к плечу Юмэри. Та не стала её будить, только накрыла пледом и сделала знак Хиросу, чтобы выключил звук. — Что случилось? — шепотом спросил он, когда Харуки тоже уснул. — Потом расскажу, — так же тихо ответила Юмэри. — Не сейчас. Она смотрела на спящую Женю, на её бледное лицо, на тени под глазами, и думала о том, что эта девочка — самая сложная загадка в её жизни. И что она не собирается сдаваться. Никогда. В комнате было тихо, только тикали часы на стене. Семья спала — каждый в своём углу, но вместе. И это было главным. Юмэри долго сидела неподвижно, боясь пошевелиться и разбудить Женю. Та спала тяжело — брови были сдвинуты, дыхание прерывистое, пальцы вцепились в край пледа, будто даже во сне она с кем-то боролась. Хиросу бесшумно принёс ещё один плед и укрыл их обеих. Харуки давно спал в кресле, свернувшись калачиком. На экране телевизора давно закончился мультфильм, шла какая-то реклама, но никто не обращал на неё внимания. — Иди спать, — тихо сказала Юмэри Хиросу. — Я посижу с ней. — Ты уверена? Завтра рано вставать. — Уверена. Хиросу кивнул, взял на руки спящего Харуки и унёс его в комнату. Через минуту он вернулся, накинул на плечи Юмэри свой свитер и ушёл, оставив женщин одних. Юмэри смотрела на Женю. На её бледное лицо, на тени под глазами, на то, как даже во сне её пальцы сжимаются в кулаки. — Что же ты делаешь с собой, девочка... — прошептала она. Она осторожно, стараясь не разбудить, придвинулась ближе, обняла Женю за плечи и прижала к себе. Та дёрнулась во сне, что-то пробормотала, но не проснулась — только прижалась ближе, ища тепло. Юмэри гладила её по голове, перебирала волосы, и чувствовала, как постепенно напряжение уходит из тела девочки. Дыхание становилось ровнее, пальцы разжимались, брови разглаживались. — Ты не одна, — тихо сказала Юмэри. — Ты никогда больше не будешь одна. Запомни это. Женя не ответила — она спала. Впервые за долгое время — глубоко, без кошмаров, без снов, где она снова падает с крыши. Просто спала. Юмэри не сомкнула глаз до самого утра. Она сидела, обнимая Женю, и смотрела, как медленно светлеет небо за окном. --- Утром Женя проснулась от того, что её тело затекло. Она открыла глаза и поняла, что лежит на диване в общей комнате, укрытая двумя пледами, а рядом, прислонившись к спинке и приоткрыв рот, спала Юмэри. Женя замерла, не решаясь пошевелиться. Она смотрела на женщину, которая просидела с ней всю ночь, которая обрабатывала её раны, которая не кричала, не обвиняла, не отворачивалась. Она чувствовала внутри странную тяжесть — не ту, которая толкала к лезвию, а другую. Тяжесть от того, что кто-то переживает за неё. От того, что она не одна. Женя осторожно выскользнула из-под пледа, накинула кофту и прошла на кухню. Поставила чайник, достала кружки. Руки всё ещё слегка дрожали, но она заставляла их быть твёрдыми. Когда чайник закипел, она заварила зелёный чай — для Юмэри — и чёрный — для себя. Поставила кружки на поднос, добавила печенье и вернулась в гостиную. Юмэри уже проснулась и смотрела на неё сонными глазами. — Ты чего не спишь? — спросила она хрипло. — Чай сделала, — ответила Женя, ставя поднос на стол. Юмэри села, взяла кружку и сделала глоток. Посмотрела на Женю поверх кружки. — Спасибо. — Не за что. Они пили чай молча. Не потому, что не о чем было говорить — просто слова были не нужны. В этом молчании было понимание. Прощение. И что-то ещё, что Женя не умела называть, но чувствовала всем телом. — Завтра в академию, — сказала наконец Юмэри. — И к психологу запишу. — Зачем? — Затем, что сама ты не справишься. И не спорь. Женя хотела возразить, но посмотрела в глаза Юмэри и передумала. — Хорошо, — сказала она. Юмэри кивнула и допила чай. А Женя сидела, сжимая в руках тёплую кружку, и думала о том, что, возможно, жить — это не всегда боль. Иногда — это чай с печеньем в пять утра и человек, который сидит рядом, даже когда ты этого не заслуживаешь. И, может быть, это стоило того. Чтобы жить дальше.