И всё во мне: тревога, и дорога, и дальний путь...

К полудню Петра Сергеевича уже не было. Сначала, впрочем, наступило утро, которому Валерка не успел подобрать ни одного пригодного слова. Во сне он вернулся в привычное положение, от которого никак не мог отвыкнуть даже на казенных койках и узких диванах. Ксанка в шутку называла это нефункциональное явление "перевернутой черепахой": на животе, головой к окну, левая рука согнута и подложена под подушку, правая — отставлена в сторону под острым углом. Подушка была на месте. Ладонь под подушкой тоже. Беда заключалась в том, что вторая на сей раз не ловила воздух, а лежала у Овечкина на животе. Вполне удобно лежала. Петр Сергеевич, очевидно, предпочитал спать на спине. Или не спать. Это еще надо было установить. Овечкин какое-то время не двигался. Потом большой палец почти незаметно прошелся по Валеркиным костяшкам. Валера едва не выдал себя. — Проснулись? Все-таки выдал. Голос у Петра Сергеевича был хриплый после сна, низкий, непривычно близкий. Валерка вдруг подумал, что теперь знает и это тоже. Раньше не доводилось. — Не проснулся, — буркнул он в подушку. Он и правда пребывал в каком-то лениво-сонном состоянии, прерывать которое не хотелось еще хотя бы чуть-чуть, чтобы не сразу становиться теми, кем они оба станут через минуту. — Отрадно. Значит, разговаривать придется со спящим человеком. Это многое упростит. — Вы всегда так начинаете утро? — Нет. Обычно я не начинаю его так поздно. Но сегодня вы, кажется, решили восстановить справедливость за все упущенные возможности. Вставайте. Валерка фыркнул, но глаза все же открыл. Петр Сергеевич лежал рядом. Почти невыносимо спокойный даже так: с растрепанными волосами, следом от подушки на щеке и той странной утренней незащищенностью, которую ему совершенно не полагалось иметь. И вместе с тем — какой-то слишком уж собранный. — Валерий. Утренняя тишина съежилась и отступила куда-то в угол. — Что? Овечкин убрал его руку с груди. Не сбросил, просто осторожно переместил, будто уже предвидел, что будет, если этого не сделать. Так люди обыкновенно собираются в дорогу, сосредотачиваясь на нужном и откладывая лишнее. Валерка не двинулся. А что пальцы дрогнули, так это ерунда, утренняя несобранность, не более. — Мне нужно отлучиться. Вот и все. Не "доброе утро", не "как вы", не хоть какая-нибудь неловкая человеческая чепуха, которая могла бы остаться между ними вместо этой ровной фразы. Если бы Валерка не смотрел на ладонь Овечкина, он бы не заметил, как та на мгновение сжалась на краю простыни. — Сейчас? — Боюсь, да. — Своевременно, — сухо уронил он, стараясь не меняться в лице. — И надолго? Петр Сергеевич прикрыл глаза, будто услышал не слово, а все, что было перед ним. — Два дня, если все пройдет как надо. Днем больше, если нет. Это звучало продуманно и окончательно. Даже почти вежливо. — Великолепно, — слово вышло легче, чем хотелось, но Валерка позволил себе быть к этому чуточку невнимательным. На языке и без того крутилось разное, и вело тоже к разному. Однако, глядя в сосредоточенное лицо Овечкина, он понимал, что решение тот уже принял, и тратить сейчас слова — просто сотрясать воздух. Кажется, Петр Сергеевич его сдержанность оценил. Но не интонацию. — Не начинайте спор, который мы оба проиграем. — Разве не вы начали тот, который уже выиграли? Овечкин сел на край кровати. Простыня сползла, и Валерка увидел на его спине две неясные красные полосы. Определенно свежие. Петр Сергеевич потянулся к стулу и накинул рубашку на плечи — слишком быстро, чтобы это вышло случайно. — Я знал, что это будет выглядеть именно так. Валера хотел было уточнить, как именно, но спрашивать не понадобилось. — Как бегство. Возражение, уже готовое, стало ненужным. — И вы все равно уходите. — Да. В этом "да" не было ни защиты, ни вызова, один только сухой факт. — Именно поэтому вчера сказал, что надеялся: вы дадите себе еще хотя бы ночь, — помолчав, добавил Овечкин. — У вас было свое мнение на этот счет. Я его принял. — Вы так говорите, будто приняли не меня, а последствия. — Именно с ними я сейчас и имею дело. — А со мной? Петр Сергеевич застыл. Пальцы на пуговице рубашки замерли тоже. — С вами, — сказал он наконец, — я не имею права иметь дело так, как мне сейчас хочется. Валерка замолчал. В голове было одно: лучше бы не говорил. И одновременно — скажите еще. Овечкин начал одеваться. Двигался медленно, без обычной отточенной деловитости, будто любое слишком быстрое движение могло превратить утро в то, чем оно формально и было. Валерка смотрел, как Овечкин застегивает рубашку, и злился на собственную внимательность, не пропускавшую сейчас ничего. Каждая пуговица возвращала ему Петра Сергеевича, которого он знал слишком хорошо. Утро окончательно исчезало прямо на глазах. — У себя я вас оставить не могу. Вам пока не нужно, чтобы ваше имя связывали с моим. Ваше старое имя. Сожаление Овечкину решительно не шло, делало его чужим быстрее, чем пиджак, в который он уже успел облачиться. К тому же, на него не получалось достойно злиться: злость от этого становилась неловкой и постоянно за что-то цеплялась. — Документы? — догадался Валерка. — Да, ваши будущие документы. Сами себя они не принесут. А еще они требуют проверки и прочей не особенно интересной возни, без которой будут бесполезны. По уму все сходилось. Даже инструкция, которую Овечкин сейчас наверняка выскажет, заранее обещала быть разумной до последней запятой. Однако ни одна разумная вещь не могла объяснить ему ширившуюся в груди пустоту от того, что человек, который наконец перестал был дальним, утром снова оказался по ту сторону двери. Или вот-вот там окажется. Ночью между ними не было ни одной вещи. Утром вещей стало слишком много. И добавилась еще одна, когда конверт лег на стол рядом с чашкой. — Здесь достаточно на неделю. Еда, мелочи, что понадобится. Не геройствуйте. — Я не возьму. — Возьмете. — Пётр Сергеевич... — Валерий. Овечкин обернулся. Посмотрел на него тем взглядом, который Мещеряков уже знал и к которому так и не научился быть готовым. — Вы приехали без денег. В чужой город. Я уезжаю как минимум на два дня. Это не долг и не подаяние. Это расчет. Возьмите конверт. Право не принимать его у вас и так есть, но смею надеяться, что здравый смысл все же возьмет верх. — Очень удобно вы все время оставляете мне права. — Больше мне нечего оставить. Разве что это. В руки ему ткнулась книга. Валера опустил глаза. Ну конечно. — Вместо расшифровки пароля на сей раз — газеты в комнате? А словарь, чтобы сподручнее было? — Именно. Они достаточно занятны, чтобы скоротать вам время. — Мое заключение обещает быть просвещенным. Петр Сергеевич едва заметно вздрогнул. — Это не заключение. — Потому что ключ у меня? — Потому что я прошу, а не запираю. Пауза вышла слишком точной. Валерка понял, что попал своей формулировкой туда, куда попасть хотел. И не обрадовался. Побеждать в этом споре было действительно нечем: ни победа, ни поражение не отменяли того, что утро уже испорчено. Овечкин взял пальто, но передумал и вернулся к столу. — Ключ у вас. У меня ключа не будет. Дверь запираете всегда. На лестнице не задерживаетесь. С соседями не знакомитесь. Хозяйка предупреждена: вы нездоровы и никого не принимаете. Еду принесут к полудню. К вам. Дверь здесь захлопывается сама, так что можете не переживать за квартиру, ей ничего не грозит. — Кто принесет? — Мальчик из лавки. — А если я не голоден? — Съедите позже. По соседству с конвертом легла карточка с адресом. — Это для крайний случай. Место, куда при необходимости можно будет послать записку. — Лично туда не ходить, — закончил за него Валерка. Петр Сергеевич взглянул на него устало, почти зло — не на него даже, а на то, как все это звучало. — Лично туда не ходить. Ни при каких обстоятельствах. Если случится что-то, передать записку. Через мальчика, через лавочника, через хозяйку. Самому не появляться. — Почему? — Потому что это адрес, который помогает вам только до тех пор, пока вы там не появляетесь. Маленький лист лежал между ними. Какая-то лавка писчих принадлежностей. Не особо запоминающееся название улицы. Имя чужое. — Понятно. — Нет. Вам не понятно. Вам ясно. Это разные вещи. Он оторвался от гипнотизирования условно разрешенного адреса. — Вы сегодня особенно щедры на различия. Улыбка вышла настолько аккуратной, что Овечкин едва ли ей поверил. — Потому что мне приходится оставлять вас с ними вместо себя. Это было непрошенной правдой, тем более очевидной оттого, что ее не спрятали под более сухой формулировкой. На мгновение утро снова стало тем, чем могло быть. Петр Сергеевич отвернулся первым. — Я вернусь. — Вы уже говорили. Овечкин долго смотрел на него. — Повторение иногда полезно. Чтобы вы не решили, что теперь это нужно додумывать самому. Валера не нашелся с ответом. У двери Петр Сергеевич остановился. Его взгляд безошибочно дотянулся до Валерки через всю комнату, но этим совершенно не помог. — Я прошу вас дожить до послезавтра без глупостей. Это все. — У вас странные просьбы. — У вас странный способ их исполнять. Он все еще стоял на пороге, будто выбирая между двумя вариантами: сделать шаг вперед или обратно. Оттянуть этот момент. Коснуться, может быть. — Петр Сергеевич, — сказал Валерка и остановился. — Да? На языке, сменяя друг друга, вертелись три невозможные глупости. Глупая и совершенно мальчишеская: "Останьтесь". Еще более идиотская: "Я пойду с вами". И уже совершенно не подобающая: "Скажите хоть что-нибудь так, чтобы я не решил, будто ночью ошибся дверью. Невозмутимость у вас получается слишком хорошо, так недолго и поверить". Валера выбрал четвертую, холодную и самую лживую, позволяющую казаться взрослее, чем он себя чувствовал. — Документы действительно важнее. Овечкин принял это молча. Рабочая собранность, которой он до сих пор прикрывал утро, на мгновение дрогнула, и под ней мелькнуло что-то, чему не было места ни в этой комнате, ни в ближайших двух днях. — Да, — сказал Петр Сергеевич после паузы, посмотрев на него долго, будто запоминал лицо. — Сейчас — да. Дверь закрылась раньше, чем Валера успел решить, не послышалось ли ему уточнение.

***

В первый день Валерка действительно никуда не ходил. Даже на лестницу. Сначала назло Овечкину. Потом назло себе, потому что сил на поступок пока что не было. Это было не геройство и не проверка запрета. Проверять было нечего: Петр Сергеевич все сказал правильно. Потом потому, что становилось ясно: если выйти сейчас, он пойдет именно что по адресу, выданному на руки то ли как жест доверия, то ли как не особенно изящная провокация. И сунется он туда не потому, что нужно или возникла необходимость. А потому, что запретили. Это было уже слишком глупо даже для него. И никакого отношения к самостоятельности не имело. Адрес Валера сложил вчетверо и спрятал под подклад футляра очков. К полудню пришел мальчик из лавки. Принес суп в закрытом горшочке, яблоки, хлеб, сыр и записку без подписи: Поешьте. И не ходите никуда. — Восхитительно. Даже отсутствует командным тоном. Валерка поел. Потому что есть хотелось, суп был вкусным, пах вкусно и на время отвлекал от прочих вопросов. Спать хотелось тоже, потому что ко сну прошлая ночь, вернее оставшийся от нее под утро огрызок, явно не располагал. Восполненный дефицит сна толкал хоть к какой-то активности, потому выданный ему Овечкиным французско-русский словарь выглядел логичным призывом к действию. Старые газеты тоже. Через пару часов Валерка был вынужден признать, что недооценил французский. Слова вели себя подло: пока он смотрел на них, были почти логичны, стоило только отвернуться — резво ускользали из памяти и ассоциативного ряда. Словам явно требовался порядок, а ему требовалось дело. Чудесно, когда направления совпадают. Валера педантично расчертил лист на две части и начал выписывать то часто повторяющееся, что не знал. Подумал раздраженно, что за минувшие полгода мог бы и налечь на язык украдкой, если уж подозревал, что их новая встреча когда-нибудь состоится. Но нет, вместо этого он просто упустил время. Вечно у Валерки все так, долгосрочные планы не строятся, пока вокруг не возникнут декорации, для этого плана необходимые. Зато теперь он склеивал слова в простенькие фразы с ошибками в спряжении, но это было уже чем-то весомым. И давало место для шага вперед. Комнату к вечеру он успел возненавидеть вторично, как и все вокруг, что спасало от реальности: прошлое умерло, а настоящее выстраивалось не им. Для него, да — от кровати до словаря. Но не им. И если он послушно дождется Овечкина, получит документы, выучит имя, сядет за стол и позволит и дальше вести себя за руку, то, может, и выживет. Но кем — неясно. Человеком, который правильно дождался? Человеком, которого правильно оставили? Спал он плохо. Наутро проснулся засветло. Перебрал вечерние мысли, наконец, дошел до той, которая цепляла. Помнил и слово в словаре, с которым эта мысль спаялась прочно. Liberté. Потом сказал в потолок, хотя обращался и не к нему, но раз адресат был хронически недоступен, сгодился и потолок: — Ну уж нет. Умылся, оделся, взял в руки конверт, пересчитал деньги, закрыл и оставил ровно там, где положил вечером. Не из гордости. Гордость без денег в чужом городе была красивым способом умереть раньше вечера. Деньги были нужны, и он это понимал. Но ждать за эти деньги не собирался. Поразмыслив, все же взял немного денег, ключ, проигнорировал адрес с карточки. Потом передумал, потому что геройствовать за счет собственной глупости надо было все-таки дозированно, без листка, случись что, адрес он точно не вспомнит. На лестнице Валерка все-таки задержался. Будто ждал откуда-то сверху сухого и чуть разочарованного: "Я же просил". Ничего, конечно, не прозвучало, только во дворе истерично мяукнула кошка. Или призывно. Кто их знает, когда тут у кошек брачные игры начинаются. Валера спустился еще на пролет. На подоконнике стоял горшок с дохлым цветком, который кто-то все равно продолжал исправно поливать. Он не собирался доказывать Петру Сергеевичу, что тот неправ. Овечкин мог быть прав во всем, а Валерке все равно требовалось выйти и убедиться, что у него еще есть ноги, руки и право ошибиться самостоятельно. Снаружи было... серо. Там занималась вполне будничная утренняя жизнь, и разрешение Петра Сергеевича ей для этого не требовалось. Просто потому, что пришло время утра, так было вчера и так будет завтра. Мысль была мелочная, но крайне полезная. Валерка шел сначала без цели. Слоняться по городу без маршрута было непривычно: в Москве он всегда двигался куда-то — на задание, в управление, к Ксанке в детдом, в общежитие — и не слишком располагал свободным временем. Здесь же времени было больше, чем нужно: он пересекал Сену по одному мосту и возвращался уже по другому, рассматривал улочки, прохожих, потом замер у парапета и просто смотрел на воду. Это не успокоило, скорее, привело наконец в чувство. Дальше он бродил уже с целью, в которой себе не признавался. Как не признавался и в том, какие простые фразы, наверняка с кучей ошибок в артиклях и склонениях, выписал себе вечером на листке. Он искал работу. Человек без бумаг, с плохим французским, а, если честнее, вообще без него, с чужими деньгами в кармане, с ключом от комнаты, которую снял не он, и адресом для экстренной связи в футляре от очков собирался найти себе работу. Потому что искать уже было действием. Смешно, нелепо, но если он сможет сделать хоть что-нибудь, за что ему дадут монету не потому, что так надо, мир немного сдвинется обратно. А это сейчас было Валеркиным самым горяченным желанием. Пекарню он нашел не сразу. Сначала был двор с прачечной, где на него посмотрели и отвернулись. Потом он свернул не туда и вдруг оказался перед закрытой в такой час букинистической лавкой. Потрепанные, с пятнами на форзацах, с разошедшимися обложками, с витрины на него смотрели Достоевский, Толстой, Мережковский, Куприн, дореволюционные издания, тонкие книжечки стихов, журналы с выцветшими корешками и мелкой печатью. Книг было столько, что здесь вместилась явно не чья-то одна личная библиотека. Скорее — несколько жизней, разобранных по жанрам и педантично разложенных на полках. Валерка сглотнул. В другой жизни он бы, наверное, вошел. Или хотя бы дождался открытия, спросил о работе, о разборе книг, о переписке карточек, о чем угодно, лишь бы остаться среди запаха пыли, клея, старой бумаги и следов чужих подчеркиваний на полях. Вместо этого он отвернулся и зашагал прочь. Работать здесь означало бы каждый день держать в руках то, к чему его пока нельзя было подпускать: слова, знакомые имена на обложках, тексты, которые он знал наизусть, тексты, с которыми все хотел познакомиться... Вся его прошлая жизнь, слишком большая по сравнению с той, что только строилась. Сейчас Валере не требовалось место, где он снова начнет помнить, кем был. Искал он совершенно противоположное: пусть нужны будут руки, спина, ноги. Что-нибудь простое и тяжелое, не спрашивающее ни имени, ни убеждений, ни того, зачем он вообще уцелел. Он сюда определенно вернется. Когда-нибудь. Покупателем. Не рабочим. И не сегодня. Затем Валерка набрел на табачную лавку, где хозяин выслушал три его слова и скороговоркой вернул десять, из которых однозначно было только последнее: нет. Потом, когда пошел дождь, он заметил грузчиков у рынка — там его просто и без затей оттеснили плечом, даже не грубо, просто как ненужную доску подвинули, и это было понятно, хотя все равно обидно. Пекарня притаилась в переулке, и он сунулся туда на запах дрожжей и сырой муки уже без особых надежд. Во дворе ругались. Валерка, с полминуты без особых успехов вникавший в чужую речь, оставил французский в покое и присмотрелся уже к тому, что видел. У ворот стояла груженая доверху телега с мешками. Возчик, мокрый, сердитый, явно торопился и так же явно не собирался нести груз дальше двора. Плечистый пекарь тыкал пальцем то в мешки, то в низкую дверь кладовой, то куда-то внутрь, откуда тянуло жаром печи. Стоявший рядом рабочий, весь в муке до локтей, зло тряс перевязанной ладонью. Мальчишка лет двенадцати, кудрявый и шепелявый, это его выговор Валерка различил первым, вертелся рядом, но годился разве что путаться под ногами и шмыгать в лавку с мелкими поручениями. Картинка в голове Валерки расслоилась на простые факты. Мешки мокнут под дождем, потому надолго оставлять их у ворот нельзя. Пекарь не хочет платить возчику лишнее, а возчик не собирается таскать груз за бесплатно, если вообще собирается. Рабочий с больной рукой столько не поднимет, он и пытаться не будет, руки ему еще нужны. Мальчишка не поднимет вовсе. Телега, к тому же, мешает проезду, а градус раздражения всех вовлеченных участников уже достиг предела. Им были нужны свободные руки. Обычные рабочие руки, не чекиста, не разведчика и уж точно не мальчика-гимназиста. Валерка сделал шаг вперед и показал на мешки. Пекарь посмотрел на него с сомнением. Потом что-то спросил. Валера уловил только общую интонацию: можешь? зачем? кто такой? Он выдохнул, собирая вчерашние свои записи в жалкую, но пригодную кучку: — Travail, — потом поправился, потому что одного слова было мало даже для него, он мог лучше, так какая разница, насколько неправильно будет звучать речь? — Je cherche travail. Sacs. Je peux porter . Слов вышло мало, но и предмет разговора был понятен. Валерка снял очки, убрал в карман, подошел к ближайшему мешку, молча взялся за край и поднял его. Спина немедленно сообщила ему, что он идиот. Мешок, зараза такая, сначала почти победил: мука внутри сдвинулась глухо, плечо обожгло болью, лопатки неприятно хрустнули. На него смотрели с живейшим интересом сразу трое: пекарь с возчиком, единодушно переставшие ругаться, и мальчишка, который явно решил, что здесь сейчас куда забавнее, чем в цирке. Злость помогла. Валерка дернул мешок выше, чуть перенес его вес, пошатнулся, но ношу свою удержал. И уставился на пекаря, мол, нести-то куда. Тот усмехаться перестал и махнул рукой в сторону темной двери. Кладовки, наверное. До двери было всего несколько шагов, но на третьем мешок предательски начал сползать, на четвертом левое колено живо вспомнило товарняк, а на пятом Валерка уже ненавидел проклятую муку всеми фибрами души. Он доволок мешок до указанного угла. Вытер лоб рукавом. Выдохнул. И пошел за вторым. На третьем он понял, как лучше подставить плечо. Примерно на нем же перестал думать, как выглядит. И вообще думать перестал. Это было неожиданно хорошо: тело болело, плечо ныло, но все было просто. Поднять, дотащить, положить, вернуться за следующим. Никаких мыслей. Никакого переделывания прошлого. Мешок не спрашивал, кто он такой. Мешку было все равно, Валерий он, человек с неясным пока именем или вообще никто. Мешок был тяжелый. Валера мог его поднять: некрасиво, подтягивая к бедру, заваливая на себя рывком, придерживая обоими руками, но мог. Ему пока не указали на дверь. Это все, что имело значение. После шестого мешка пекарь сунул руку в карман передника, достал монету, постучал ею по краю весов и что-то сказал. Валерка за стуком сердца разобрал не слова, а смысл: не сейчас. После. Когда закончишь. Или если закончишь. Потом пекарь ткнул пальцем в него, в мешки и, наконец, показал растопыренную пятерню, махнув рукой в темноту за дверью лавки. — Demain. Cinq heures, — добавил он. — Essai . Этого Валерка понял почти безошибочно. Или очень захотел понять. Монета была мелкой даже на вид, почти наверняка меньшей, чем следовало, но она была не из выданного утром конверта. Ее не передали через чужие руки, не положили рядом с правилами безопасности, не вручили потому, что так разумно. Она была еще не его. Но к концу эквилибристики с мешками вполне могла стать таковой. И от этой ничтожной возможности внутри что-то распрямилось резко, сильно. Валера загадал: если получит ее, положит отдельно. Потом вернет Овечкину такую же. Не эту — такую же. А эту не тронет. Пекарь снова кивнул на мешки. Валерка вернулся к работе почти бодро. Он успел перетащить еще четыре мешка, взяться за новый и почти донести до кладовой, когда в воротах появились люди. Сначала он решил, что поставщики. Потом увидел лицо пекаря, вмиг ставшее пустым. Мальчишка, коротко глянув на него, проворно шмыгнул куда-то за бочки и был таков. Кто-то выругался, впрочем, тут же притих. Телом Валера безошибочно понял направление движения, которое следовало бы сделать: дать деру да побыстрее. Подвела его дурацкая принципиальность: мешок следовало бросить, но до угла была два шага, и он его почти дотащил. Потом случилось сразу несколько вещей: окрик, цепкая рука на локте, и мешок, надорвавшись по краю и просыпавшись ему на брюки, полетел вниз, в грязь, придавленный сверху скорой французской речью, в которой очень быстро не осталось ни единого слова, за которое можно было бы уверенно ухватиться. Хотя слова, вероятно, были простые: документы, кто такой, работает ли, почему не записан. Валерка, выплывая из мешанины фраз, наудачу ляпнул "Travail", чтобы сказать уже хоть что-то. Полицейский хмыкнул и повторил за ним с таким выражением, будто слово "работа" уже было уликой. Дальше его поставили к стене пекарни вместе с еще двумя. Один сразу достал бумаги. Второй начал спорить. Валерка механически сунул руку во внутренний карман и вспомнил, что там ничего нет. Вообще. Документы были у Овечкина. Его новое имя было у Овечкина. Место и дата рождения, которые обязательно спросят и которые он пока что даже в глаза не видел, тоже были у Овечкина. У Валерки вместо всего этого были только очки, перетащенные мешки и слово travail, сказанное явно не туда. А еще плохой французский, на проверку оказавшийся щитом из трех кривых досок, достаточных лишь до первой обороны, и очень ясное понимание: сейчас нельзя давать им имя. Никакое. Настоящее по понятным причинам, чужого при нем не было, а выдуманное, даже если вдруг окажется похожим на нужное, останется в журнале. А ведь это первое, о чем спросят дальше. Все было хуже некуда. Монета так и осталась на весах. И это почему-то злило сильнее, чем хват полицейского на локте. Хорошо, что тот не взялся за плечо: оно горело не болью даже, а тяжелым, глухим жаром, будто мешок все еще лежал там и не собирался слезать. Трезвая оценка полной дерьмовости ситуации включилась уже в участке. В кабинет вызывали по-одному, и народу в коридоре для утра было прилично. Часы показывали половину двенадцатого. К вечеру вернется Овечкин. Или завтра. Доводить до этого момента было нельзя. Надо выбираться отсюда да поскорее. Валерка молча злился. В основном на язык, который в нужный момент просто сдох, как подстреленная собака. На Петра Сергеевича, потому что документы были у него, и угадать, что в них, не было ни малейшей возможности. На себя, потому что сунулся на улицу без документов как последний идиот. Потом снова на Овечкина — так было удобнее и менее болезненно. На французов, как ни странно, почти не злился: те просто делали свою работу. Томиться на лавке было пыткой отдельного порядка. Пока шел к участку, пусть даже на ватных ногах, тело еще верило, что работа продолжается. Стоило сесть — и плечи, спина, ноги разом напомнили о себе. К вечеру будет еще хуже. Чтобы отвлечься, он изучал трещину в стене. Она шла от подоконника вниз, потом раздваивалась и терялась где-то в углу. В коридоре было сыро, постоянно хлопали двери и сменялись лица. Наконец, спустя час, позвали в кабинет и его. Дежурный развернул журнал, макнул перо в чернила и, зависнув над пустой строкой, спросил то, чего Валерка всю дорогу ждал и боялся: — Nom? — Je parle mal français, — выдал Мещеряков фразу, знакомую еще с первого посещения им Парижа. Не то, чтобы он надеялся, что этим все кончится, но не молчать же. Дежурный поднял взгляд и повторил медленнее, едва ли не по слогам: — Votre nom? Валерка прикусил губу. Понял. Конечно, он понял. Но сделал вид, что понял не до конца. Потому что нужно было тянуть время. Он был последним в коридоре, возможно, смена устанет, возможно, здесь такие кадры попадаются каждый день, возможно, им просто надоест. Не сразу. Но надоест. Это сейчас был единственный рабочий план, хилый и кривой, но был. О втором плане, лежащем свернутым текстом в футляре очков, Валерка старался не думать. Ни за что. Он разберется сам, а Овечкину не расскажет. При хорошем исходе тот и не узнает. — Papiers… pas ici. Дежурный что-то спросил резче. Валерка выловил только главное, "Où?". — Pas ici, — повторил он еще тупее. — Papiers pas ici . — Où habitez-vous? "Где живете". Это он тоже понял. И тоже не ответил, потому что из трех пришедших в голову адресов — Овечкина, аварийного и своего — не был уверен ни в одном. Особенно в своем. Комната была снята Петром Сергеевичем, но на какое имя и каким способом, он не уточнил. Он вообще ничего полезного за эти дни не уточнил, а следовало бы. Вместо того, чтобы приносить Овечкину весь свой раздробленный внутренний мир. — Je comprends mal. Дежурный раздраженно постучал пером по бумаге. — Adresse? — Je comprends mal. Это было уже почти нагло. Особенно учитывая созвучность слова русскому языку, впрочем, не из французского ли оно изначально пришло? Или из польского? Валера с пару секунд раздумывал над этим занимательным фактом, пока другая его часть, старательно изображающая тупицу перед полицейским, была занята лихорадочным поиском выхода. Дежурный явно хотел сказать что-то еще, но потом просто переключился на другой блок вопросов. Его спросили про пекарню. Работает ли. Кто и когда нанял. Сколько платят. Когда пришел сегодня. Валерка отвечал все беднее, чувствуя, что набор базовых бесполезных фраз стремительно заканчивается и скоро пойдет по кругу: "Je cherche travail", "Boulangerie", "Erreur", "Je comprends mal". За окном второй час шел дождь. Валерке остро хотелось под него, промокнуть до нитки и почувствовать настоящий холод, а не тот, который сейчас накатывал на него изнутри волнами. За стеной что-то зашуршало, а потом раздался знакомый звук. Он нахмурился, силясь понять, что это за хруст, а, поняв, чуть не прикусил губу с досады. В коридоре ели яблоко и явно никуда не торопились. А он с утра ничего не ел. И яблоки из лавки, розовощекие и душистые, так и остались на столе в комнате. Желудок сжался коротко, требовательно, но порадовать его было нечем. Разве что этим почти неприличным хрустом. Хоть бы там доели уже побыстрее, что ли. Вопросы не кончались. Иногда Валера нарочно переставлял слова так, как сделал бы только приехавший во Францию человек. Иногда, наоборот, ловил себя на том, что хочет ответить правильно и согласованно, потому что помнит, как — и прикусывал язык. Потом прозвучало что-то, связанное с "Ami". Видимо, дежурному надоели его односложные ответы, и тот решил переключиться на круг знакомых для установления личности. Валерка рассчитывал, что это произойдет позже. — Non, — показал он головой он. — Connaissance. Дежурный усмехнулся. — Connaissance? Qui? "Овечкин меня убьет", — отстраненно подумал Валерка. — "Сначала отчитает, и будет сто раз прав, а потом убьет. Нельзя его втягивать. Но и не втягивать тоже нельзя — у них сейчас ни адреса, ни фамилии, ничего, только пекарня, где я не числюсь, и в этом проблема, плюс полное непонимание, кто я вообще такой, что там делал и откуда взялся. Подозрительнее некуда. Заподозрят, что я не так туп, как показываю, вцепятся куда сильнее". — Connaissance pour papiers, — помедлив, все же выдал Валерка. — Monsieur Ovechkine. Connaissance. Papiers. Фамилия все равно далась ему через силу. Однако это был ущерб, выбранный из двух худших. Имя Овечкина удерживало его на поверхности и одновременно тянуло за собой самого Овечкина. Потому что до этого Валерка был просто неизвестный русский без документов, а теперь сам, сам положил на стол нитку, ведущую к Петру Сергеевичу. И нитке, он был в этом просто уверен, тот рад не будет. Полицейский записал. Потом вернулся к излюбленной теме. — Nom? — Papiers. Monsieur Ovechkine sait. Дежурный посмотрел уже внимательнее. Спросил еще что-то, где из всей скороговорки Валера выловил только "Garant?". Это слово было знакомо. Или почти знакомо, догадаться нетрудно. Семантика усложняла и так выдающуюся ситуацию. Потому что "знакомый" еще оставлял хоть какую-то свободу действий, мало ли у человека знакомых. "Поручитель" был весьма конкретен и весьма прозрачно связывал его с Овечкиным уже по официальным бумагам. "Точно убьет". — Garant, — кивнул он наконец, ненавидя себя за это. — Monsieur Ovechkine. Pour papiers . Полицейский откинулся на спинку стула. Видимо, ответ был верным, впрочем, менее тошно от этого Валерке не стало. Дежурный задумчиво посмотрел на него, на очки, которые Валерка поправил уже раза три, игнорируя боль, лениво переползающую при этом от шеи к локтю, на пустую строку в журнале, где все еще не было имени. Потом сказал что-то второму полицейскому, заглянувшему в кабинет. Тот хмыкнул и включился в беседу: — Vous connaissez-vous depuis longtemps? Monsieur Ovechkine vous aide depuis longtemps? — Papiers, — Валерка боролся со скукой в чужих лицах уже намеченным способом — добавляя ее. — Monsieur Ovechkine. Pour papiers. — Depuis votre arrivée ? Он не знал, что безопаснее — подтвердить, что Овечкин помогает ему с момента приезда или опровергнуть. Выбрал третье. — Je comprends mal. Коллега дежурного кивнул и усмехнулся краем рта как-то иначе. — Mais vous avez eu beaucoup de chance . — Garant, — упрямо сказал Валера, решив не обращать внимание на второго участника беседы. Он был тут временно, в фокусе должен был оставаться дежурный. — Monsieur Ovechkine. Pour papiers. После еще пары вопросов Валерку снова отправили на лавку. Народу в коридоре прибавилось, но он едва ли обращал на них внимание. Несколько раз его снова поднимали и гоняли по уже знакомому перечню. Валера держался на тех же обломках, чувствуя, что рано или поздно позорно сорвется. Je parle mal français... Je comprends mal... Papiers pas ici... Monsieur Ovechkine sait... Connaissance... Garant... Pour papiers... Je cherche travail... Erreur... На третьем круге дежурный уже не столько спрашивал, сколько, зевая, рассматривал его, дожидаясь, когда же этот русский скажет наконец что-нибудь новенькое. Валерка не сказал. Благодарить за это стоило то ли прежнюю работу, то ли интуитивное понимание, что ничего настоящего здесь выдавать нельзя. Злость давно выгорела, нервное напряжение он гасил, как мог, но когда дежурный просто и без затей развернул к нему протокол допроса и ткнул пером в пустую строку с именем, Валерку запоздало затопил страх. Удивительно, что пришел он только теперь. Не у пекарни, не пока его вели в участок, не когда дежурный смотрел на него безучастным взглядом, яснее ясного говорившим: посиди пока, и до тебя очередь дойдет; и даже не пока его несколько часов гоняли по одним и тем же вопросам. Валера не знал протокол действий полиции дальше, но понял, что подошел вплотную к некоему рубежу, перейти который будет очень и очень неосмотрительно. Основной его план в этот момент прекратил свое существование. Запасной... Лично туда не ходить. Самому не появляться. Ни при каких обстоятельствах. Передать записку через кого угодно. Часы в кабинете показывали четыре пополудни. Больше тянуть было некуда. Валерка медленно достал из кармана футляр от очков. — Je me souvenu. Papier, — сказал он и рассеянно потер глаза. — Adresse. Pour monsieur Ovechkine. Листок решению покинуть футляр решительно сопротивлялся, цепляясь краем за подклад. Валерка, победив в этой нелепой борьбе, подержал его в пальцах секундой дольше, чем нужно. Потом все же положил на стол, чувствуя себя так, будто сдал не адрес, а человека. Бумажка полицию заинтересовала. Потом они спросили вновь, его ли это адрес. — Pas moi, — сказал Валера, нарочно путая притяжательное и личное местоимение. Устать после нескольких часов в участке было вполне по-человечески, так почему бы не показать им человека. — Message. Monsieur Ovechkine. Pas moi. Дежурный еще раз глянул на адрес, потом на него, черканул что-то в журнале в другую графу. Позвал из соседней комнаты полицейского — не то городового, не то младшего агента при комиссариате, Валерка в их чинах не разбирался, — и коротко велел тому съездить по адресу. Тот взял сложенную бумагу, переспросил фамилию, кивнул и вышел. Валерку снова спровадили в коридор. Оставалось только ждать. Он закрыл глаза и пожелал всем сердцем, чтобы Овечкина нашли там, куда ему соваться было нельзя и где, очевидно, записок из полиции тоже не ждали. Пусть найдут. А там пусть хоть убивает. Не здесь только. Время тянулось медленно. А еще он не мог решить, что хуже: сидеть прямо, когда ноет поясница, или ссутулиться, когда тянет плечо, потому постоянно менял положение, не находя облегчения. Входная дверь открывалась много раз. Валерка не поднимал головы, вернее, перестал это делать после того, как она хлопнула в двадцатый раз. И считать тоже перестал. Не потому что не ждал. Он боялся, что будет, когда все же дождется. Когда вошел Петр Сергеевич, он понял это раньше, чем открыл глаза: тело, задеревеневшее от долгого сидения на лавке, напряглось единым порывом. Глупо, бежать было некуда. Но как же Валерка сейчас не хотел смотреть ему в глаза И, конечно, все равно выхватил детали — быстрее, чем успел себя остановить. Влажное пальто. Потемневшие от дождя волосы у висков. Серая папка под мышкой, удерживаемая напряженной ладонью так, будто могла сбежать. Лицо ровное, даже вежливое. Но не взгляд. Валерка видел Овечкина разным. Раздосадованным, злым, усталым, холодным. Видел и взбешенным настолько, что лучше было не трогать. Таким — нет. В ответном взгляде было не одно только бешенство, которое Валера сполна заслужил. Точнее, оно лежало на поверхности, почти любезно выставленное вперед, как нечто безопасное, что не жалко и предъявить в участке. Под ним же угадывалось слишком много всего: страх, которому запретили быть страхом, облегчение, не дошедшее до лица, и еще что-то почти слепое — желание уничтожить саму возможность такого вечера. Овечкин смотрел на Валерку долгую секунду. И сразу отвернулся к дежурному. Заговорил по-французски, негромко, даже не резко. Вот только дежурный вмиг перестал казаться скучающим. Потом серая папка легла на стол. Мещеряков, поначалу решительно настроенный вникать в их диалог со всем доступным вниманием, вынужден был это свое намерение оставить: между решительной уверенностью Овечкина и исполнительным интересом дежурного места ему не нашлось. А еще он чертовски устал, чтобы выхватывать что-то, кроме отрывочного контекста. Papiers. Erreur. Ma сommande. Avec moi. Ma responsabilité. Дежурный, покамест не до конца убежденный, раздраженно ткнул пером в его сторону и спросил что-то про работу. Валера, сам того не заметив, выпрямился, даже не заметив прострелившей плечо боли. Петр Сергеевич ответил бегло, по-прежнему не глядя на него: — Нет, конечно. Он там не работал. Я послал его забрать заказ. Его французский недостаточен, он не понял распоряжения и оказался во дворе во время проверки. Недоразумение. Валерка перестал дышать. Ложь была безупречна. И тем омерзительна: в ней все становилось на место, кроме того, что у него отнимали единственное настоящее, добытое за день. Еще утром он поднял очередной мешок. А до того ему махнули рукой и сказали утром подойти к пяти. Или нечто похожее, костяк смысла, все остальное было неважно. Валерка успел поверить. Теперь же все это отобрали одним словом. Овечкин что-то подписал, коротко ответил дежурному. Потом наклонился к столу и произнес совсем тихую фразу. Дежурный больше не улыбался. Торопливо вернул Валере бумаги и махнул рукой, мол, свободен. Овечкин повернулся к нему. — Идемте. Валерка встал не сразу. Ноги затекли. Он хотел подняться легко, почти небрежно, будто просто засиделся в гостях у французской полиции, а теперь пора и честь знать. Не получилось. Тело на нарочитое изящество ответило ему такой честной ненавистью, что на секунду пришлось опереться ладонью о край лавки. Овечкин сделал в его сторону неверный шаг. — Не надо, — тихо сказал Валерка. Просто дайте мне выйти самому в эту дверь. Просто не трогайте, пока я не вдохну запах влажной земли, какой наверняка ощутим снаружи, и в первую очередь почувствую именно это, а не то, что без вас я бы сидел здесь до утра. Просто дайте мне сохранить жалкие остатки достоинства, у меня сейчас ничего, кроме них. Петр Сергеевич остановился. И Валера почти возненавидел его за это. Если Овечкин еще и считал хоть половину того, что стояло за этим "не надо", оставалось только утопиться. У выхода Валерка все-таки впечатался плечом в косяк, тем самым, которое еще помнило вес мешков. Боль вспыхнула остро, чисто, почти правильно: пекарня ему не приснилась, мешки были настоящими, и сам он тоже еще был настоящим. На улице было промозгло и холодно. Ветрено, уши сразу превращались в ледышку. Удивительно хорошо. Почти квартал шли молча. Овечкин не касался его, не оборачивался, не спрашивал, как он. Только держал папку под мышкой так жестко, будто если ослабит руку, из нее вывалится разом весь вечер в своей неприглядной правде. Валерка не выдержал первым. — У меня две новости. Спина впереди остановилась. Петр Сергеевич сделал еще один шаг. Потом повернулся. — Слушаю. — Я вляпался. — Видел. — И работу нашел. Валерка и сам слышал, как глупо это звучит после участка и лжи про поручение. И сказал все равно, потому что это было его настоящим. Несколько секунд Овечкин смотрел на него молча с совершенно нечитаемым выражением. Потом выговорил через силу: — Повторите. — Работу нашел. — Где? — В пекарне. — В той, где вас только что задержали? — Удобно, да. Не надо отдельно показывать… — Замолчите. Это даже не было окриком. Валера замолчал скорее от неожиданности. Овечкин стоял напротив него в двух шагах — мокрый, бледный, собранный так плотно, что казался почти чужим. — Теперь отвечайте. Коротко. — Петр Сергеевич… — Коротко. Валерка сжал зубы. — Вы пошли искать работу без документов? — Я... — Да или нет. — Да. — В место, где берут без вопросов? Понимая, что если вас остановят, вы не сможете назвать ни имени, ни адреса? — Не до конца. — Нет, Валерий. До конца. Просто решили, что успеете раньше. Петр Сергеевич говорил ровно, скучно, как собирал бы шары в пирамиду. — Когда началась проверка, вы могли назвать хоть что-нибудь? Объяснить, что делали во дворе? — Я сказал travail. — Потрясающе. Французская полиция, должно быть, оценила поэзию момента, как и то, в чем вы безоглядно расписались. В вашем положении слово "travail" следовало бы прятать глубже, чем револьвер. Вы же выложили его на стол первым. — Не издевайтесь. — Я еще не начал. Все было настолько по делу и вместе с тем настолько непривычно жестко, что он невольно попятился. Потом подумал досадливо, а ведь привык же. Привык, что с ним Овечкин обходителен даже в подозрениях и вежлив даже в поучениях. Был в Петре Сергеевиче всегда какой-то такт, что ли: тонкая, раздражающая граница, через которую тот почти никогда не переступал. Сейчас границы не было. Совсем. Валерка почувствовал, как внутри в ответ поднимается ярость — привычная, спасительная. — Я разобрался бы. — Разобрались бы? — Овечкин улыбнулся опасно-жестко. — Как? Валера не ответил. — Задам вопрос еще раз. Как? — Не случилось же ничего непоправимого. Петр Сергеевич посмотрел на него очень просто, но в лице у него было столько сдержанного неистовства, что Валеркина ярость позорно споткнулась. — А когда случится, участок до утра будет не единственным исходом. Остальные подсказать? Извольте. Служба по делам иностранцев. Проверка места жительства. Запрос по русской линии. Русское бюро. Дальше — зависит от того, кому первому станет интересно, почему молодой человек с плохим французским, без бумаг и без внятной истории фигурирует в полицейской проверке. Валера отвел глаза. — Смотрите на меня. — Что? — Смотрите. На. Меня. Он вскинул голову — зло, резко, почти с облегчением. И впервые за эти дни по-настоящему вспомнил, кто перед ним. Когда-то давно, в Ялте, Данька, увидевший Овечкина раньше всех остальных, сравнил штабс-капитана с коршуном, умеющим дожидаться лишнего движения столько, сколько потребуется, чтобы ударить. Быстро и четко. Этот же человек сейчас смотрел на Валерку спокойно и неприятно пристально. — На Родину захотелось? — спросил он почти ласково. — Не смейте. — Тогда не помогайте им! Валерка хотел огрызнуться, но не смог сразу, уловив вдруг, что это не разнос ради разноса. Перед ним, явно сдерживаясь, чтобы не сделать чего-нибудь непоправимого, был тот, кто несколько часов шел в голове через самые плохие варианты — к нему. И, кажется, до сих пор не вернулся обратно. Овечкин сделал шаг. Один. Просто занял пространство так, что Валерка сразу почувствовал разом все: больное плечо, мокрую спину, усталые ноги, глупую возможность отступить. И вспомнил окончательно: вежливость Петра Сергеевича никогда не была добротой. Это была форма. Хорошая, удобная, почти безупречная, под которой преспокойно помещалось все остальное. — Я искал работу, — сказал Валерка тем же безэмоциональным тоном, что и несколько часов подряд в участке, не в силах объяснить, почему его так на этом заклинило. — Точнее, присматривался, что вообще можно... — Нет. Вы искали способ доказать, что я не имел права вас оставить. Работа подвернулась первой. Он качнулся, как от пощечины. — Вы полезли наружу без документов, без легенды и с привычной верой в то, что мир обязан дать вам еще одну секунду на импровизацию, как давал всегда. Он не обязан. В следующий раз дверь просто захлопнется — и уже не с этой стороны. — Документы, — процедил он, — были у вас. Петр Сергеевич побледнел так резко, что Валерка даже не успел решить, стало ли ему от этого легче. Потом открыл рот. Закрыл. То ли подбирал непечатное ругательство и так и не выбрал подходящее, то ли решил воздержаться от него. — Идемте, — бросил он наконец, развернувшись. — Все? — не поверил Валера, понимая, что если у Овечкина слов не нашлось, ничего хорошего это не сулит. — Нет. Петр Сергеевич больше не оборачивался. Валерка пару раз хотел сказать что-нибудь еще, чтобы тишина, устоявшаяся меж ними, перестала быть такой гнетущей, но впереди была только спина Овечкина. И безошибочно им ощутимая пугающая неподвижность человека, который явно сдерживается, чтобы не встряхнуть его как следует. До квартиры Овечкина дошли почти молча. В комнате Петр Сергеевич снял пальто, повесил на спинку стула и положил папку на стол. Не открыл. Только оставил ладонь сверху. Валерка понял: будь это человек, ему сейчас сломали бы хребет. — Документы были у вас, — повторил Валера уже тише. — Да, они были у меня. Слова вышли глухо. — Потому что я еще не успел дать вам жизнь, в которой вы могли бы попасться с ними и не провалиться на втором же вопросе. И ошибочно счел, что вы отличаете открытую дверь от приглашения к катастрофе. — Я понял, — примирительно начал Валерка, но Овечкин даже не дослушал. — Вы не поняли. Вы испугались уже потом, это я видел. А сначала успели решить, что все это почти несущественно. Удивительная самонадеянность для человека без документов. — Я знаю, что наломал... Петр Сергеевич очень аккуратно положил ладонь рядом с папкой. — Ломают дрова. Вы сегодня занимались другим ремеслом. Валерка стиснул зубы. — Найти работу в первой попавшейся дыре, едва не вскрыть все, что удерживает вас невыданным и по эту сторону бытия, чем практически уничтожить приложенные мной усилия. И в довершение всего сыграть в участке немую сцену с французским словарем из трех слов. Есть от чего прийти в восторг. Валерка молчал. — Вы понимаете, что я сделал, когда вошел? — Очевидно, соврали. — Это половина ответа. — Вытащили меня из участка, — процедил Валера, пытаясь уловить смысл перечисления этих очевидных фактов. — Еще половина. Вытащить я вас смог только тем, что официально превратил вашу первую попытку найти работу в мое поручение. Ваше присутствие там — в следствие моей воли. Я был просто счастлив объяснять французской полиции, что вы не работник, а мое недоразумение. — Ваше? Стул коротко скрипнул под рукой Овечкина. — Да. Мое. Слово легло между ними тяжело. Не нежно. Не собственнически даже — скорее, как давно известное обстоятельство. Или ответственность. Или поражение. Валерка не нашел точного слова, он пока и не искал его, ждал поправки или хотя бы уточнения. Петр Сергеевич не поправил. — Во сколько вас взяли? Это прозвучало так буднично, что Валерка смотрел на него молча. Просто вопрос был уже из другого разговора, сам же он еще не успел выйти из предыдущего. — Во сколько вас задержали у пекарни? — Не знаю. Утром. — Во сколько, Валерий? — Около девяти, — выдохнул он, поняв, что сказать все равно придется. — Меня вызвали после четырех. Валерка выразительно промолчал. — Семь часов, — сказал Овечкин. — Семь часов вы сидели в участке без имени, без документов, без адреса и почти без языка... И не развалились. Мещеряков недоверчиво поинтересовался. — Это что, похвала? — Это причина, по которой я зол еще больше. Теперь у вас может возникнуть соблазн принять выдержку за умение, а удачу — за результат. Не советую. Вам просто повезло. Проверка рутинная, они были ленивы, перегружены, раздражены вашим французским и достаточно небрежны, чтобы счесть вас мелкой неприятностью, а не интересным случаем. — Что вас спрашивали в участке? — спросил Петр Сергеевич ровнее. Он уже не столько сердился, сколько педантично восстанавливал ход событий по моментам, где именно все могло сорваться. — Имя, бумаги, адрес, пекарня, и так до бесконечности. — Еще. — Про вас спрашивали. — Конкретнее. Валера хотел ответить, но вместо него ответил желудок. Узнаваемой песней голода. — Когда вы ели? — Утром. Овечкин молча достал из шкафа хлеб, сыр, остаток холодного мяса, поставил перед ним и налил воды. Валера не сводил глаз с тарелки. Есть хотелось так сильно, что стало стыдно. — Ешьте. Голодный человек скверно лжет и еще хуже выбирает, где промолчать. Сегодня вам понадобятся оба навыка, уверяю. — Утешает. — Едва ли. Сначала из упрямства он хотел взять только хлеб. Потом вспомнил семь часов в участке, неистово желанное в ту минуту яблоко за стеной и положил себе мясо тоже. Петр Сергеевич больше не перебивал. Спрашивал, как Валерка провел время до эпической встречи с полицией. — Да нигде толком не был. По городу ходил. — А поточнее? Он устало потер лицо. Но еда действительно возвращала способность думать быстрее, чем достоинство успевало этому возразить. А еще развязывала язык. — Прачечная какая-то. Там на меня только глянули и все. Потом лавка, закрыта была. Потом табачник. Этот хотя бы сказал "нет" так быстро, что я почти успел почувствовать себя местным, перед которым не расшаркиваются. Потом рынок. Потом уже пекарня, где я не прошел мимо мокнущих мешков, дальше вы знаете. — Какая лавка? — заинтересовался вдруг Овечкин, безошибочно уловив, где он предпочел чуть обойти хронику событий. — Да неважно, — Валерка вмиг поскучнел и вгрызся в хлеб. — Закрыта же была. Поэтому пекарня подошла. Все к лучшему. Петр Сергеевич посмотрел на него чуть дольше обычного, но не стал уточнять. — Так что вас спрашивали обо мне? — Кто вы. "Знакомый" их не устроил, "друг" не устроил уже меня, сошлись на поручителе. Почему у вас мои бумаги. Давно ли помогаете. С приезда ли. Потом сказали, что повезло. Овечкин замер. Потом очень медленно повернулся. — Как именно сказали, помните? Валерка попытался воспроизвести интонацию. Вспоминать было неприятно. — Vous avez de chance . Или вроде того. И посмотрели так, будто это не про документы. — Понятно. Он, поглощенный тем, чтобы не слишком очевидно налегать на еду, мельком заметил сжатые пальцы Овечкина на краю стола. То был верный признак, что Петр Сергеевич злился: в таком случае он никогда не повышал голос, скорее, делался почти неподвижен. Еще в его лице промелькнуло странно задумчивое выражение. Будто извиняющееся. Впрочем, такое вряд ли возможно, показалось, наверное. — Вы неподражаемы, — иронично заметил Овечкин. — Столько нагородить за неполные двое суток. — За сутки, — педантично поправил Валерка. — В первый день я никуда не ходил. И получил в ответ такой долгий взгляд, что почти пожалел. — Да. Это многое меняет. Я действительно был несправедлив. За сутки — совсем иной масштаб. Это уже не накопленное бедствие, это метод. Валерка слабо фыркнул. Петр Сергеевич даже не улыбнулся. Медленно отодвинул тарелку, хотя сам к еде так и не притронулся. — Если вы сейчас потрудитесь меня услышать, — сказал он, — в следующий раз не придется тратить время на объяснение всей серьезности вашего положения. А оно у вас поистине незавидное... — Простите. Он не хотел этого говорить. Но, видя Овечкина, который держался так ровно, будто все происходящее рядом с ним уже его не интересует, не смог промолчать. Петр Сергеевич сбился. Что бы там дальше ни значилось после вежливого вступления, оно осталось непроизнесенным. Он только заметил тихо: — Я не всегда смогу вмешиваться. — Смогли же. — Не принимайте удачное стечение обстоятельств за устройство мира. Я всего лишь узнал вовремя. Иначе вы бы исчезли так, как утром я просил не… Он осекся. — Утром, — сухо заметил Валерка, — вы выдали мне деньги, адрес, словарь и список запретов. Просьб среди них не было. Если не считать той, что про глупости. Овечкин не ответил. Только глаза его на секунду нашли пепельницу. Валерка нашел ее следом. Конечно, ни обрывков, ни недогоревших краев, ни следа чудом уцелевшей улики там не было. Петр Сергеевич всегда обращался с бумагами однозначно. Просто пепла было много. Слишком много для утра, которое, как предполагалось, началось сразу с дороги. Валера едва заметно усмехнулся. — Я все еще не читаю того, что оставлено не мне. Даже если вы очень выразительно избавились от бумаги. Хотя теперь узнать про записку ему очень хотелось. Интересно, она была еще суше, чем получилось вслух? — Там не было ничего, чего вы, по сути, не услышали утром. — Тогда зачем сожгли? Овечкин поджал губы, будто пожалел не о фразе, а о том, что она неизбежно цепляла за собой другую. — Потому что слова ушли вместе со мной. Бумага осталась бы с вами. Валерка не шелохнулся. — Бесполезная просьба, — сказал он наконец почти без выражения. — Не исчезайте так, чтобы я не смог вас найти. Сразу вспомнилась лавка в участке. Сырая стена. Пустая строка в журнале. Собственное дурацкое, бесполезное: Monsieur Ovechkine sait. — Почему не оставили? — Потому что человек, который сам уходит первым, не оставляет таких просьб. Валерка промолчал. Фраза и в самом деле не годилась для письма. На бумаге она лгала бы больше и вряд ли стала тем, чем оказалась вслух: страхом, которому придали приличный вид. Петр Сергеевич, кажется, был благодарен ему за молчание. Недолго. Ровно до следующей фразы. — Если вы продолжите вести себя подобным образом, — сказал он уже тише, но от этого не мягче, — можете навсегда распрощаться с возможностью выбирать, где вы останетесь. Не сейчас, позже. И с возможностью хотя бы иногда быть человеком, а не ошибкой в чужом протоколе. Валерка перестал жевать. — Была такая возможность? Пётр Сергеевич усмехнулся без улыбки. — Она была расписана почти до неприличия. Все должно было быть иначе. Медленно. Скучно. По вполне официальному каналу вашей прежней работы, которая вашей бы и осталась. Вас направили бы сюда как сотрудника советского информационного агентства для работы с эмигрантской печатью, для обмена материалами, формулировку можно было подобрать. А не так. Не мешком в товарняке. Не через форточку, которую за вами тут же захлопнули. — Через дверь? — Насколько это вообще возможно — да. Командировка в Париж. Гостиница за казенный счет. Месяц на ознакомление с эмигрантской прессой, может, больше. Возможность встретить меня в кафе, узнать или не узнать, поговорить или пройти мимо. Остаться, если бы что-то здесь оказалось вашим. Уехать обратно с заданием, выполненным или нет. Право на любой из исходов, пока у вас еще была не одна дорога. Валера в этом аккуратном, почти служебном перечне зацепился не за командировку и не за гостиницу. За последнее. — И если бы я уехал? — Значит, уехали бы. С пользой для службы и без особых потерь для остальных. Множественное число прошло почти незаметно. В нем было слишком просторно для одного человека. — Что помешало? — Мне не оставили... потом у меня не осталось иных путей. Валерка услышал. Не понял, но услышал, что там, в подмененном местоимении, что-то есть, как и в том, что Петр Сергеевич вдруг перестал смотреть на него. Будто сначала путь у Овечкина отняли, а потом уже сам он дошел до края, выбрав худший из оставшихся. Но сил вцепиться в эту оговорку не было. Был участок. Страх, который включился поздно и теперь никак не выключался. И документы, к которым они все равно вернутся. — Красиво поправились, — заметил он только. — Плохо. — Что? — Поправился плохо. Но это неважно. Суть в том, что у вас не было бы подложных документов и совсем иной жизни, а, значит, не было бы и этого разговора. Что возвращает нас к главной теме вечера. Валерка вдруг увидел, насколько тот устал. По резкости плеч, по руке, безвольно лежавшей на подоконнике, по скупому подбору фраз. — Вы вообще спали? Овечкин ощутимо вздрогнул. — Не заботьтесь обо мне, когда у вас и без того хватает проблем. — Значит, нет. — Значит, несущественно. — Петр Сергеевич. — Валерий. Он произнес это так, что разговор сразу закончился. Валерка украдкой глянул в окно, но там не было ничего, кроме крыши напротив, мокрого карниза и куска темного неба, различимого сквозь крону. Никакого маршрута, который можно хотя бы мысленно продолжить. — Вы утром в эту вашу пекарню собираетесь? Защищаться пришлось раньше, чем Валерка успел выбрать первую фразу. Он ждал этого вопроса с той самой минуты, как сказал про работу. Может, даже раньше улицы, с участка, с того мгновения, когда Овечкин произнес там свое безотменное "по моему распоряжению" — и пекарня, мешки, монета на весах разом стали тем, что теперь придется отстаивать. Аргументы он успел подобрать. Плохие, конечно. Смешные, хлипкие, но свои. Что пекарь велел прийти к пяти, и он не собирается подводить человека. Что теперь при нем документы. Что он идиот, но впредь будет осторожнее. Что это работа, пусть грязная, тяжелая, почти наверняка плохо оплачиваемая, но настоящая, а больше ему сейчас не нужно. Что нельзя же все время сидеть в комнате и ждать, пока Петр Сергеевич принесет ему очередной кусок жизни. Что... — Собираюсь, — настороженно согласился он. И приготовился не проиграть хотя бы сразу. Однако привычной сухой шпильки не последовало. — Значит, пойдете. Что ж, — Петр Сергеевич смотрел на него почти без выражения, — тем хуже для вас. — Что? — Валерка недоверчиво моргнул. — Я сказал: значит, пойдете. Все заранее приготовленные слова так и остались остались внутри — нелепой, поспешно сколоченной баррикадой на улице, по которой никто не пошёл. — Думал, вы запретите. — Нет. — Почему? Петр Сергеевич отвел взгляд. Это было странно. Насколько Валерка знал Овечкина, тот не отводил глаз перед неприятным ответом. — Потому что хочу запретить, — сказал он наконец. Валерка нахмурился. — Тогда я не понял. — Заметно. Овечкин помолчал. По лицу было видно: выбирает он не слова, а допустимую степень честности. — Я хочу запретить вам эту пекарню до конца вашей жизни. Закрыть двор, дверь, мешки и вашего пекаря вместе с его сомнительными представлениями о найме. Послать к нему человека с вежливой ложью или купить его вместе с мешками, а потом выкинуть скопом в Сену. Хочу избавить себя от необходимости выяснять, что еще происходит в месте, где берут без документов и не задают вопросов. Хочу завтра в пять утра знать, что вы спите, а не таскаете муку с больным плечом, чужими документами и французским языком в состоянии клинической смерти, потому что вам вздумалось доказать миру и мне заодно, что у вас есть спина. — Я бы... — Знаю. Вы бы возразили. Горячо, с чувством. Даже приблизительно представляю чем. Работой. Деньгами. Самостоятельностью. Тем, что я не имею права. Возможно, чем-нибудь совсем уж безнадежным вроде "я буду осторожен". Валерка закрыл рот. — Вижу, я сэкономил время нам обоим. — Тогда почему? — Пекарня дрянная. Работа тяжелая. Пекарь, судя по вашему рассказу, не склонен к щепетильности и достоен отдельного презрения. Место мутное. Все практические доводы — за то, чтобы вы туда никогда больше не возвращались. Я мог бы это устроить. Аккуратно, убедительно. Он коротко усмехнулся, без веселья. — Я умею. Валерка ждал запрета, разноса, холодного перечня его ошибок... не этого. — Но? — Но не имею права. Петр Сергеевич помолчал. — В участке я сказал, что вы были там по моему распоряжению. Это было необходимо. И удобно. Не стоит недооценивать второе только потому, что первое тоже верно. — Это сработало. Овечкин на секунду опустил глаза на папку, которую все еще держал закрытой, и, помедлив, так и не открыл ее, будто время для бумаг еще не пришло. — Я вытащил вас простой и очень пригодной ложью. Из нее при желании можно построить многое. Что вы ходите, куда я велю. Работаете, если я счел это допустимым. Перестаете работать, если я запретил. Исчезаете, если риск чрезмерен. Таким образом, ваша самостоятельность существует ровно до моего первого возражения. Вы не живете. Вы перемещаетесь между моими решениями. Валерка не сразу нашелся с ответом. — Вы преувеличиваете. — Не думаю. Сначала человек делает за другого и для другого то, что действительно нужно. Дальше то, что проще. Затем то, что спокойнее. Потом выясняется, что разницы уже почти никто не помнит. Особенно тот, кто считает это заботой. Сказано это было настолько сухо, что могло быть только личным. Но Валера не успел развить эту мысль. — Пекарню я не трону, — продолжил Овечкин. — Потому что это ваше первое место здесь. Плохое. Опасное. Почти наверняка временное. Но ваше. Вы нашли его сами. Через дурость, упрямство и почти катастрофу, но сами. Мешок подняли сами. Понравились или хотя бы не вызвали лишних вопросов — тоже сами. Вас взяли не за мои деньги, мое поручительство или мою ложь, а за умение не чураться простой работы, что говорит о том, что вы, по крайней мере, понимаете: пока придется довольствоваться этим или чем-то похожим. Шпилька у Валерки уже была готова — про выдающуюся карьеру мешконосца, до которой он с таким блеском докатился, про прекрасные перспективы и трогательную веру Петра Сергеевича в низовой труд. Не вышла. Потому что Овечкин говорил без насмешки или утешения. Как о неприятном факте, который нельзя исправить, не испортив чего-то более важного. — Если я сейчас отниму у вас эту пекарню, — немгромко сказал он, — я отниму первое, что вы успели сделать не через меня. И тогда все, сказанное в участке, начнет становиться правдой. Что вы не работали. Что я вас послал. Что вы при мне. Он оборвал себя. — Так быть не должно. Валерка не знал, что ответить. Не "спасибо" же: за такое не благодарят. — Условие будет одно. Не обсуждается. Пекарня существует для вас ровно до тех пор, пока она объясняется хлебом. То есть двор, мешки, руки, на которые к вечеру неприятно смотреть, подъем в неприличный час, паршивое жалованье, вечера, в которые вы будете засыпать раньше, чем снимете ботинки, и французский язык, который вы освоите через крики, ругань и требования не путаться под ногами быстрее, чем доберетесь до конца словаря, — извольте. — Заманчиво. Петр Сергеевич усмехнулся: — Скорее, дурно, тяжело и не особенно разумно, но вы сами это выбрали. — А что не является пекарней? — Все остальное. Корзина на неизвестный адрес, записка к передаче — уходите. Сверток, в который вас участливо попросили не заглядывать, — уходите. "Тут недалеко", "только один раз", "не задавайте вопросов" — уходите немедленно. Это уже не работа, а приглашение стать уликой. Приглашения такого рода не принимают, не изучают, не проверяют и не носят до ближайшего угла из вежливости. Вы уходите. Быстро. Желательно раньше, чем поймете, кому именно понадобились. Место сомнительное по совокупности признаков. Если нелегальный найм окажется единственной его особенностью, вам крупно повезло. Если нет — выяснять это будет не Валерий Мещеряков. — А если нигде не возьмут? — все-таки высказал Валера свои опасения. — Тогда будете злиться, ругаться со мной и искать дальше. В этом порядке или в любом другом. Но искать, а не соглашаться на первое поручение без названия. Валерка выдохнул. След от муки из порванного мешка на обшлаге штанов, каким-то чудом уцелевший под дождем, смотрел на него. Где-то в комнате, с вечера заложенный уголком на букве "L", ему вторил французско-русский словарь. — К которому часу вам туда? — уже другим, привычным тоном спросил его Овечкин. — К пяти. — Значит, вставать в четыре. Чудесно. Ночь будет долгой. Спать вы сегодня не ляжете.