𐌿ρᥙнцᥙᥰ нᥱ᧐ᥰρᥱдᥱ᧘ᥱнн᧐ᥴᴛᥙ

Лаборатория гудела ровным, убаюкивающим гулом аппаратуры жизнеобеспечения. Этот звук был здесь чем-то большим, чем просто шум вентиляторов — он походил на монотонное дыхание самого здания, ритмичный пульс стальных артерий, питающих сложнейшие системы. Воздух был наполнен едва уловимым запахом озона и перегретых микросхем — неизбежным ароматом высокой науки, граничащей с чудом. Мягкий, рассеянный свет исходил от десятков мониторов и голографических панелей, окрашивая стерильно-белые стены в оттенки синего, зеленого и янтарного. Каждый уголок этого помещения дышал технологией, каждая поверхность была усеяна инструментами, кристаллами данных и проводами, сплетающимися в причудливые узоры, напоминающие нервную систему гигантского механического организма. В самом центре этого святилища науки, точно сердце в грудной клетке, покоилась герметичная капсула. Выполненная из сверхпрочного тонированного стекла и полированного металла, она была опутана десятками разноцветных кабелей и трубок. Они тянулись к ней со всех сторон, словно серебристые щупальца осьминога, впитывая информацию и подавая жизненно важные сигналы. Внутри, на мягком ложементе, неподвижно лежал Планджермэн. Провода опутывали его голову, грудь и конечности, превращая его в подобие современной мумии, запечатанной не в саркофаге, а в высокотехнологичном коконе забвения. Камера, служившая ему лицом, была затемнена и безжизнена. Динамики, обычно транслирующие его голос, хранили гробовое молчание. Казалось, сам разум его ушел в бесконечное, темное плавание по волнам между жизнью и смертью, оставив здесь лишь пустую оболочку, которую наука отчаянно пыталась удержать в этом мире. ТВ-067, учёный, склонился над соседним столом, заваленным голографическими проекциями и отчетами. Свет его персонального экрана был единственным источником тепла в этом холодном, синем спектре лаборатории — мягкий, голубоватый, цвет глубокой ночной концентрации и интровертности. Его корпус, слегка наклоненный вперед, выражал предельную сосредоточенность. Он уже седьмые сутки пытался стабилизировать критическое состояние пациента, борясь с повреждениями нейросетей, которые ставили в тупик даже его, лучшего диагноста сектора. Параллельно с этой титанической задачей, его процессоры были заняты решением еще более изощренной головоломки: кто и зачем пытался украсть данные из разума Планджермэна, ввергнув того в кому? Каждая строка кода, каждый всплеск мозговой активности могли стать ключом к разгадке, но каждая попытка приблизиться к истине наталкивалась на глухую стену. Ситуация усугублялась присутствием в лаборатории фактора разрушения, имя которому было — Детектив Камерамен. Эта мысль заставила вентиляторы охлаждения учёного на мгновение заработать быстрее, словно он пытался сбросить ментальное тепло, вызванное одним лишь воспоминанием о коллеге. Атмосфера в лаборатории была наэлектризована не только приборами, но и незримым присутствием паранойи, которую этот детектив сеял повсюду, куда ступала его нога. Черный туман, густой и маслянистый, словно пролитая нефть, начал сгущаться в дальнем углу лаборатории. Он не рассеивался, а уплотнялся, принимая очертания человеческой фигуры. И через мгновение, чеканя шаг по плитам пола, из этой темной пелены вышла ТВ-вуман. Её грациозная, но исполненная властности походка говорила сама за себя. Экран её сиял ровным, холодным белым светом — светом абсолютной власти, не терпящей возражений. Это была Предводительница, и её появление мгновенно изменило энергетику помещения. «Как продвигается работа, 067?» — высветился на её экране текст, лишенный каких-либо эмоциональных смайлов, одни лишь строгие, рубленые буквы. — «Есть ли продвижения в расследовании?» Учёный мгновенно выпрямился, его поза стала более формальной. Он испытывал к Предводительнице глубокое уважение, граничащее с благоговением, и был искренне благодарен ей за оказанное доверие. Однако тема, которую она затронула, была для него крайне болезненной. «Состояние Планджермэна удалось стабилизировать на физическом уровне, — начал он, тщательно подбирая слова, которые материализовались на его дисплее. — Жизненные показатели в норме, но сознание не возвращается. Я перепробовал семнадцать различных протоколов нейростимуляции, но повреждения его когнитивных матриц... они критические. Словно кто-то грубо вырвал целые куски его памяти. Что касается шпиона...» — он сделал паузу. — «Детектив Камерамен делает мою работу не просто сложной, а откровенно невозможной. Он не занимается расследованием в привычном понимании этого слова. Он терроризирует персонал. За эту неделю он допросил каждого сотрудника станции минимум по пять раз, применяя методы психологического давления, граничащие с пытками. Он перерыл все личные модули, взломал даже защищенные хранилища данных и создал здесь такую удушающую атмосферу тотальной паранойи, что шпион, если он вообще здесь, залег на дно так глубоко, что его теперь не выкурить никакими методами. Он затаился и не шевелится. Это не расследование, Предводительница. Это... диверсия». ТВ-вуман слушала молча, не перебивая. Её экран оставался непроницаемо-белым, ни единой эмоции, ни единого намека на то, какую реакцию вызывают у неё слова учёного. Она прекрасно знала, на что подписывалась, отправляя сюда Детектива Камерамэна. Его методы были омерзительны, грубы и зачастую антигуманны. Он напоминал ей тяжелый артиллерийский снаряд — разрушительный, неразборчивый, но в определенных обстоятельствах — единственно возможный способ пробить брешь в обороне врага. Обычно результат оправдывал средства. Обычно. «А ты?» — вывела она наконец, и этот короткий вопрос содержал в себе целую вселенную смыслов. — «Как ты с ним сработаешься?» В этот момент дверь лаборатории, герметичная и тяжелая, с оглушительным грохотом распахнулась, с такой силой ударившись о стену, что штукатурная крошка брызнула в стороны. Звук удара прокатился по помещению, заглушив на мгновение ровный гул аппаратуры. На пороге, в обрамлении дверного проема, словно само Воплощение Хаоса, стоял ОН. Длинное черное пальто, полы которого, казалось, развевались от невидимого сквозняка, создаваемого его собственной разрушительной аурой. Федора была надвинута на самую линзу, отбрасывая глубокую тень на верхнюю часть корпуса. Детектив Камерамен вошел в лабораторию, даже не потрудившись закрыть за собой дверь, словно само понятие личного пространства и чужих границ было ему чуждо. Он проигнорировал присутствие Предводительницы и учёного, направившись прямиком к капсуле Планджермэну. — Все еще дрыхнет, — констатировал он, и его механический голос, лишенный теплоты, сочился ледяным презрением. Он даже не взглянул на присутствующих, буравя взглядом бессознательное тело в капсуле. — Ты, ученый урод, его лечить собираешься или чучело из него решил сделать? Для музея патологий? Учёный почувствовал, как частота вращения его внутренних вентиляторов сбилась от вспышки раздражения. Это был физический отклик на ментальный дискомфорт, сродни тому, как у человека перехватывает дыхание от гнева. Он медленно, с подчеркнутым достоинством, повернулся к Детективу. На его экране ярко, неоново-белым по черному фону, загорелась надпись: «У меня прием у Предводительницы. Твоя патологическая неспособность пользоваться дверьми, разрушающая элементарные нормы приличия, может немного подождать, или это состояние тоже входит в список твоих неизлечимых диагнозов?» — О, смотрите-ка, — Камерамен наконец удостоил их взглядом, медленно поворачивая голову и переводя свой колючий взгляд с фигуры ТВ-вуман на ТВ-067. В его голосе зазвенела ядовитая насмешка. — Заступница пришла. Лично. Целая делегация. Жаловаться будешь, умник? Ну давай, не стесняйся, пожалуйся начальству. Расскажи, как я тебе жить мешаю и в пробирки твои стеклянные дышать не даю. «Ты не мешаешь мне жить, Камерамен, — ответил 067, сохраняя ледяное спокойствие в каждой букве своего текста. — Ты мешаешь мне работать. Ты спугнул шпиона своим крестовым походом, своей средневековой инквизицией. Теперь он затаился, и выкурить его будет в десять раз сложнее». — Мой метод, — Камерамен сделал угрожающий шаг к учёному, нависая над ним, несмотря на то, что физически ТВ-мэн был выше и массивнее. Сама его аура, казалось, сжимала пространство, — мой метод прост и эффективен: давить, пока цель не треснет и не рассыплется на признательные показания. А твой метод, — он ткнул пальцем в сторону стола с приборами, — сидеть в этой вонючей, пропахшей озоном богадельне и ковыряться в проводах, как старый часовщик, пока предатель спокойно гуляет по базе, смеется нам в лицо и, возможно, прямо сейчас готовит новый удар. И где результат, а? Где твой хваленый аналитический ум? Я тут, кроме тебя, вижу только безмозглый ящик с буквами, который умеет только «умничать» с экрана. «Тупой ублюдок», — без тени эмоций, просто констатируя факт, высветилось на экране 067. Шрифт был обычным, даже мелковатым, но слова эти были подобны пощечине. Камерамен замер. Это была их стандартная перепалка, привычный ритуал словесной дуэли, но обычно Детектив наносил первый удар. Сейчас же учёный не просто парировал, он перехватил инициативу и атаковал первым, вложив в удар всю свою накопившуюся за неделю фрустрацию. Детектив метнул в него взгляд, полный такой ослепляющей ярости, что, казалось, защитное стекло его линзы сейчас треснет под ее натиском. — ЧТО ТЫ СКАЗАЛ? — прорычал он, и голос его сорвался на визгливый фальцет. «Тупой. Ублюдок», — терпеливо, почти ласково, повторил ТВ-067. Словно учитель, объясняющий непонятливому ученику прописную истину. — «Ты хотел услышать объективный диагноз? Я его поставил. Ты действуешь как разъяренный слон в посудной лавке, причем лавка эта — наша общая безопасность. У тебя нет плана, нет логики, только животная паранойя и неутолимая жажда самоутверждения за счет унижения окружающих. Это не метод, это клинический случай. Ты психически нездоров. Тебе нужен не доступ к данным, а хороший специалист по нейрокоррекции». — Да как ты смеешь, кусок ржавого металлолома! — Детектив рванулся вперед, сжимая кулаки так, что перчатки жалобно скрипнули. Мышцы его корпуса напряглись, готовясь к атаке. Но в то же мгновение ТВ-вуман, чья скорость реакции была отточена годами командования, бесшумно и молниеносно возникла между ними. Её экран вспыхнул алым, цветом высшей степени тревоги и приказа. «ХВАТИТ!» Это был не просто текст. Это был приказ. Она переводила взгляд с одного на другого, и даже сквозь непроницаемый белый свет её экрана чувствовалась тяжесть её негодования. Камерамен тяжело, с хрипами, дышал, его пальцы нервно подрагивали в такт сбоящим сервоприводам. Учёный стоял неподвижно, как скала, врезанная в берег, лишь на его экране горела невозмутимая, даже скучающая надпись: «-_-». Этот смайлик был страшнее любого оскорбления. «Ситуация не просто стоит на мертвой точке, — отчеканила ТВ-вуман, её экран сменил цвет с алого на строгий, деловой белый. — Она деградирует. Планджермен в коме. Шпион, благодаря вашим... разногласиям, молчит как рыба. А вы двое... вы ведете себя хуже капризной малышни из отряда новобранцев, которые делят одну игрушку на двоих. Детектив», — она повернулась к Камерамену, и свет её экрана стал холоднее, — «ваши методы, при всей их... прямолинейности, пока не дали ни малейшего результата. Ноль. Пустота. Ученый», — она взглянула на 067, и в её голосе послышалась усталость, — «твоя пассивная агрессия и интеллектуальное превосходство, которое ты так любишь демонстрировать, тоже не способствуют прогрессу». Камерамен усмехнулся, поправляя шляпу и возвращая себе подобие самообладания. Он отряхнул несуществующую пыль с рукава пальто, всем своим видом показывая, что слова начальства его не касаются. — Я делаю свою работу, — процедил он сквозь динамики. — Это этот придурок со своим вечным недовольством мне мешает работать. Весь день сидит, сверкает своим дурацким, самодовольным экраном, словами своими тупыми в глаза светит... Отвлекает. Деморализует личный состав. «Я даже не смотрю на тебя, Камерамен», — парировал Учёный, даже не поворачивая головы. Его взгляд был прикован к мониторам. — «Я смотрю на графики энцефалограммы. Твоя физиономия для них — слишком сильный раздражитель. Графики могут зависнуть от перегрузки. Или, того хуже, сложиться в неприличное слово». — Да я тебя сейчас сам вырублю, к чертям, вместе с твоими графиками! — Детектив снова дернулся, инстинктивно делая шаг вперед, но сдержался, вспомнив о присутствии Предводительницы. Вместо этого он лишь театральным жестом показал Учёному средний палец, вложив в этот жест всю свою ненависть. ТВ-067 вывел на весь свой экран, обращенный сейчас к Детективу, огромный, анимированный смайлик, закатывающий глаза. А затем мелким, но идеально читаемым шрифтом добавил внизу приписку: «Остроумно. Ты, наверное, год репетировал этот жест перед зеркалом. Или перед своей шляпой? Других собеседников для репетиций у тебя всё равно нет, бедняга». — Заткнись! «Я не издаю ни звука. Это у тебя, Детектив, серьезные проблемы с восприятием реальности. Типичный побочный эффект паранойи в запущенной стадии. Или, может, в твоей камере пыли накопилось? Протри линзу, тупой ублюдок. Картинка прояснится, и, возможно, ты даже увидишь шпиона, если он у тебя перед носом пройдет». Камерамен взревел — это был низкий, вибрирующий звук механической ярости — и всерьез бросился на Учёного. Но ТВ-вуман снова, с грацией хищницы, перегородила ему путь, выставив руку. А ТВ-067 даже не шелохнулся. Вместо этого он лениво, почти играючи, растворился в облаке черного тумана, которое мгновенно сгустилось вокруг него. Он телепортировался на другой конец просторной лаборатории, к своему рабочему столу, заваленному кристаллами с данными, и, усевшись поудобнее, демонстративно углубился в их изучение, спиной к противнику. Детектив, оставшийся с кулаками, сжатыми для удара, перед пустотой, медленно, сдерживая каждый сбой своего процессора, повернулся. Его оппонент сидел теперь в двадцати метрах от него, спокойный и невозмутимый. И на его экрана, который он специально повернул под нужным углом, горела всё та же ехидная, вызывающая надпись: «-_-». Этот смайлик был подобен красной тряпке для быка. ТВ-вуман лишь покачала головой, наблюдая за этой сценой. Её процессоры лихорадочно просчитывали варианты. Шпион не найден, Плантузмэн балансирует на грани, а её лучший детектив и единственный учёный, способный спасти ценного агента, тратят свой интеллектуальный и энергетический ресурс на эту унизительную, инфантильную перепалку. Она уже в сотый раз пожалела, что телепортировала сюда этого «эффективного», но абсолютно неуправляемого Камерамэна. Его методы всегда приносили результат, но цена этого результата начинала казаться непомерно высокой. — Ты еще пожалеешь об этом, ящик с лампочками, — прошипел Детектив, с остервенением поправляя помявшееся в порыве гнева пальто. Его голос сочился такой угрозой, что, казалось, воздух вокруг него заледенел. В ответ на экране 067 загорелась новая, тщательно составленная надпись. Она горела ярко, неоново, и гласила: «Жду с огромным нетерпением. Надеюсь, у тебя получится быть более оригинальным. Хотя, судя по скудности твоего словарного запаса и ограниченности кругозора, который, вне всяких сомнений, заканчивается на полях твоей дурацкой шляпы, это вряд ли возможно. Придумай что-нибудь новенькое, удиви меня. Хотя бы раз в своей никчемной жизни». Камерамен с такой нечеловеческой силой сжал кулаки, что перчатки издали протяжный, жалобный скрип, а сервомоторы в плечах угрожающе загудели. Казалось, ещё мгновение, и он сорвется, забыв о субординации и присутствии начальства. Но огромным усилием воли он подавил этот порыв. Резко, даже не удостоив Предводительницу прощальным взглядом, он развернулся на каблуках и вылетел из лаборатории, с такой силой хлопнув тяжелой герметичной дверью, что с потолка посыпалась мелкая известковая пыль и завибрировали стекла шкафов с реактивами. В лаборатории мгновенно воцарилась звенящая, почти осязаемая тишина. Она была настолько полной, что ровный, монотонный гул аппаратов жизнеобеспечения казался теперь не шумом, а частью этой тишины — её глубокой, низкой нотой. Пылинки, поднятые хлопком двери, медленно кружились в лучах голографических проекций. ТВ-вуман медленно перевела взгляд на спокойную, даже расслабленную спину Учёного. На его экране больше не было ни смайликов, ни провокационных надписей. Только ровные, деловые линии графиков, цифры и столбцы данных сменяли друг друга, отражая его возвращение к работе. Идеальная маска профессионала. «067», — начала она, и в этом коротком обращении слышался целый спектр эмоций: усталость, легкий упрек, но и тень понимания. «Я в полном порядке, Предводительница», — ответил он, даже не оборачиваясь, но его текст был мягче, чем тот, что он адресовал Детективу. — «И, как это ни прискорбно признавать, но в одном Детектив Камерамен прав: шпион, кто бы он ни был, затаился и ждет. Но он глубоко ошибается в методах. Сейчас нужно не давить, не создавать давление, от которого трещит броня. Нужно создать иллюзию, что буря миновала. Что опасность отступила. Что мы успокоились, смирились, заняты другими проблемами. И тогда предатель, желая завершить начатое и чувствуя ложную безопасность, неизбежно вылезет из своей норы сам. Слишком велик соблазн. Для этого нам нужно заставить Детектива Камерамэна... исчезнуть с базы. Хотя бы на время. Создать видимость, что расследование свернуто». ТВ-вуман задумалась, и тишина в лаборатории стала еще глубже. Экран её на мгновение потемнел, погружаясь в вычислительные процессы. В словах Учёного была железная логика. Создать вакуум безопасности, чтобы выманить хищника из укрытия. Классическая тактика. Но убедить в этом самого Камерамэна, заставить его добровольно покинуть поле боя, пусть даже на день... Эта задача, по сложности, пожалуй, превосходила лечение Планджермена и поиск шпиона вместе взятые. Это будет стоить ей не просто армии терпения, а целой галактики дипломатического гения и железобетонных аргументов. А ТВ-067, краем сенсора наблюдая за размышлениями Предводительницы, позволил себе маленькую, абсолютно незаметную для внешнего мира улыбку. Она не отражалась на экране, не фиксировалась датчиками. Это была улыбка процессоров, легкое удовлетворение от хорошо сделанной работы. Он не только предложил стратегически верный ход в расследовании. Он защищал не просто базу и не просто тайны Планджермена. Он защищал своё право на личное пространство и тишину, которые так грубо попирал этот самовлюблённый тип в шляпе. И, если быть до конца честным с самим собой, он просто не мог упустить возможности лишний раз, пусть и косвенно, побесить Камерамэна. Это было единственное развлечение, единственная отдушина за эту бесконечную, невыносимую, наполненную паранойей и истериками неделю. И сейчас, глядя на ровную линию пульса Планджермена, он чувствовал странное, почти запретное удовлетворение от того, что его маленькая победа над Детективом осталась зафиксированной лишь в его собственной, глубоко защищенной памяти.