Урборос

      Солнце было повсюду.       Оно лилось с неба – густое, тягучее, почти осязаемое и ласковое. Арсений стоял на террасе и чувствовал, как этот свет обнимает его лицо, шею, ключицы, просачивается сквозь ресницы тёплым, медовым полумраком.       Он был босой.       Это казалось невозможным – Арсений Попов, который даже в собственной квартире передвигался по строго выверенной траектории, стоял сейчас на грубых досках террасы голыми ногами и ощущал, как дерево пахнет смолой и утренней росой. Где-то внизу, под перилами, трава ещё хранила этот запах свежести, земли и покоя, который смешивался с ароматом кофе, дымящегося в кружке, зажатой в его руке.       Толстовка была чужой.       Серая, мягкая, выцветшая на солнце, с растянутыми манжетами и капюшоном таким огромным, что в нём можно было утонуть. Антонова. Она пахла тем самым запахом, который когда-то выбивал его из колеи в машине, а теперь казался просто "домом". Плечи сползали вниз, руки прятались в рукавах до самых кончиков пальцев, и в этом было что-то до неприличия интимное, разрешительное.       Сзади скрипнула доска.       Но Арсений не оборачивался не потому, что не хотел, а потому, что вдруг накрыло странное, почти детское желание закрыть глаза и просто почувствовать. Угадать.       И он угадал.       Сначала – дыхание. Чуть сбитое, будто Антон спускался со второго этажа быстрее, чем планировал, а увидев его на террасе, замедлился, выдохнул. Потом шаги. Уверенные, но мягкие и только потом – руки.       Длинные пальцы, унизанные кольцами, металл которых холодит кожу, легли на плечи. Не схватили, не притянули рывком, а легли – медленно и бережно, будто Арсений был чем-то хрупким и бесконечно ценным. Большие пальцы скользнули к шее, коснулись голой кожи, и по позвоночнику пробежала дрожь.       Антон притянулся к нему вплотную. Арсений выдохнул и позволил себе откинуться назад, запрокинуть голову, уложить затылок в ямочку между ключицей и плечом. Щекой он чувствовал мягкую ткань своей же футболки, и это почему-то умиляло до зубного скрежета. — Посмотри, Арсюш.       Голос прозвучал прямо в ухо. Тихий, чуть хриплый со сна, без привычной иронии и сарказма. Там, внизу, на расстеленном между кустами клетчатом пледе, Олеся и Дима возились с мангалом. Журавль, огромный и неуклюжий, дул на угли, от чего те вспыхивали алым, а Олеся, сидя на корточках в коротких шортах, заливалась смехом, потому что у него от сажи было перепачкано всё лицо. Дым тянуло в сторону реки, и в этом дыме, в этом смехе, в этом утре было что-то до неприличия нормальное. Человеческое. — Сегодня никаких графиков. Никаких звонков. Никаких отчётов.       Арсений хмыкнул, всё ещё глядя на возящихся внизу друзей. — А если холдинг рухнет без моего участия? — Пусть рушится, – Антон коснулся губами мочки его уха, легко, почти невесомо. – Мы построим новый.       Арсений не сдержал улыбку. Она выползла на губы сама, тёплая и глупая, и он даже не попытался её спрятать. — Ты невыносим. — Знаю.       Арсений уткнулся носом в его висок, вдохнул глубоко, будто пытался надышаться этим моментом, законсервировать его в лёгких.       Кофе в кружке ещё не остыл. И где-то там, внутри, в той самой клетке, где последние полгода жил колючий, дикий страх, вдруг стало тихо. Зверь улёгся, свернулся калачиком и прикрыл глаза. — Арсюш, – снова прошептал Антон, и в этом "сюш" было столько нежности, что у него перехватило горло. — М? — ОТКРЫВАЙ!       И воздух резко стал холодным.       Медовое солнце превратилось в ядовито-красный неон, который начал пульсировать в ритме умирающего сердца. Толстовка вдруг стала тесной, превращаясь в жесткий, застегнутый на все пуговицы пиджак. Ткань душила, воротничок рубашки впивался в горло галстуком-удавкой.       Антон всё еще стоял рядом, но его лицо начало застывать, превращаясь в восковую маску. Появился громкий, навязчивый звон погребального колокола. — Арсений Сергеевич, – голос Антона вдруг исказился, обретая тяжелые, властные нотки отца. – Открывай!       Антон начал отдаляться, растворяясь в густом черном дыму. Арсений хотел крикнуть, схватить его за руку, но его собственные ноги превратились в тяжелый, холодный бетон. Он посмотрел на свои ладони – кожа стала прозрачной, стеклянной, и под ней было видно, как внутри с треском лопаются шестеренки сломанного механизма. — Арсений! – Громовой удар в дверь совпал со звоном разбитого стекла в его голове. – Арсений, открывай! Я знаю, что ты там!       Попов подскочил на диване, едва не свалившись на пол. Сердце колотилось о ребра.       Еще в ту субботу, когда он вернулся от Антона, принял решение сделать то, чего не позволял себе никогда – просто выключить мир. Написал короткое сообщение отцу: «Беру две недели за свой счет. Нужно прийти в себя после разрыва. Не беспокоить». Так квартира, которая всегда была его гордостью, начала медленно превращаться в склеп. В холодильнике завял салат, прокис открытый йогурт, стухли стейки, которые он так и не приготовил. Он перестал вызывать клининг и запретил себе открывать шторы. Жил на доставках еды, пакеты от которой громоздились в углу кухни, источая запах несвежего картофеля и пластика.       Сам Арсений перестал бриться. Идеально уложенные волосы превратились в сальное гнездо, а под глазами залегли черные тени. Он сутками сидел на диване в растянутых спортивных штанах, глядя в выключенный экран телевизора. Наедине с собой оказалось невыносимо. Каждое слово Антона, каждое его прикосновение, крутилось в голове бесконечным циклом. Арсений пытался это вытравить, но в тишине пустой квартиры голос Шастуна звучал только громче.       В комнате была полутьма, прорезанная лишь узкой полоской света из коридора. Запах…он был ужасен, запах пыли и застоя. Арсений провел рукой по лицу, натыкаясь на жесткую, колючую щетину.       Входная дверь хлопнула, видимо отец захватил запасные ключи. Тяжелые, уверенные шаги Сергея прозвучали в тишине квартиры как приговор. — Господи, чем тут воняет? – Голос отца донесся из коридора, стремительно приближаясь. – Арсений?       Свет в гостиной вспыхнул, ударив по глазам так больно, что младший зашипел, закрываясь локтем. Отец замер в дверном проеме. Безупречный серый костюм, идеально выбритые щеки, запах дорогого парфюма – он выглядел как пришелец из другого мира, ворвавшийся сюда. — Ты что, решил здесь сгнить? – мужчина окинул взглядом сына: лохматого, небритого, в мятой одежде, с ошалелым взглядом. – Мать места себе не находит. За две недели ни одного звонка!       Отец рывком распахнул тяжелые шторы, впуская в комнату беспощадный дневной свет. Арсений съежился на диване, чувствуя себя голым под этим взглядом. — Вставай, – скомандовал отец, и в его голосе не было жалости, только холодная ярость и разочарование. – Иди в душ. Брейся. Приводи голову в порядок. Завтра приедет клининг, они вычистят эту помойку. Буду возвращать тебя в строй. Я не для того вкладывал в тебя столько сил, чтобы ты раскис из-за одной женщины.       Арсений смотрел на свои руки, которые всё еще дрожали. В голове еще стоял образ Антона на солнечной террасе, но голос отца безжалостно затирал его, как наждачка. Он медленно поднялся. Сон окончательно выветрился, оставив после себя только горечь и осознание, что он действительно дошел до края. И теперь, когда отец пришел его «спасать», он понял, что единственное спасение – это окончательно разбиться. — Посмотри на себя, – Сергей Сергеевич стоял над сыном, безупречный в своем сером костюме, пахнущий успехом и одеколоном. – Ты похож на опустившегося пьяницу. И это мой преемник? — Мне было нужно время… – прохрипел Арсений. Голос за две недели молчания стал чужим. — Время на что? На то, чтобы зарасти грязью? – отец прошел на кухню, слышно было, как он с грохотом выкидывает испорченные продукты в ведро. – Это недостойно.       Он вернулся в комнату, сложив руки на груди. — Я понимаю, Алёна. Но брать на себя роль мученика – это дешево. Бери пример с тех, кому действительно тяжело, но кто держит лицо. Вон, посмотри на Андрея Шастуна. Он вчера жаловался, что его оболтус опять во что-то вляпался, какие-то танцы в клубах, разврат… Ни дисциплины, ни мужского стержня. Бедный Андрей, столько пахал, а выросла юла в кольцах. Я каждый раз смотрю на тебя и радуюсь, что ты у меня не такой. Что ты – настоящий мужчина, целеустремленный и правильный. У тебя есть всё, а ты раскис из-за бабы. Я рад, что ты не такой, как этот Антон. Да, папа. Я не такой. Я гораздо хуже. — В понедельник я жду тебя в строю. Не разочаровывай меня больше так, сын. Я тебя слишком сильно люблю и слишком много вложил в твое будущее, чтобы позволить тебе так низко пасть.

***

      В то же самое время на другом конце города, в уютной гостиной Антона, пахло свежезаваренным чаем с чабрецом и мамиными фирменными эклерами. Никакой серости – только тепло, мягкий свет торшера и тихий голос Олеси.       Шастун сидел на полу, прислонившись спиной к дивану. На низком столике перед ним дымились две чашки, а Олеся нервно теребила салфетку, отщипывая от нее маленькие кусочки. Разговор то и дело возвращался к одной и той же фигуре. — Он был такой… потухший, Лесь, – Антон задумчиво крутил в руках уже почти остывшую чашку, глядя, как чаинки оседают на дно. – Я держу слово, не давлю, не пишу. А он просто… исчез. Будто и не было ничего.       Он глухо стукнулся затылком о диван и задрал голову, разглядывая потолок. — Две недели, Лесь. Тишина. Полная. В зале говорят, он взял отпуск за свой счет. Попов! У которого каждая минута расписана на год вперед – взял отпуск «по семейным обстоятельствам». Он теперь, небось, сидит там, забаррикадировавшись, и ненавидит тот день, когда я вообще в зал пришел. — Или он просто переваривает, Тош, – мягко заметила Олеся. – Ты дал ему время, вот он и взял его. Только, кажется, оно стало не отпуском, а… — Депрессией, – закончил за нее Антон. – Знаю. Я это и без тебя чувствую. Он… он просто замер. Будто его парализовало. Он помолчал, потом добавил тише: — И отец его… я слышал от Ксанки, что Сергей Сергеевич пытался ему что-то внушить про дисциплину и прочее. Типа «соберись, тряпка». — Ну, дядь Сережа, – Олеся усмехнулась, но без злости, скорее с грустью. – У него всегда всё «как надо» и «по плану». Он, видимо, в шоке, что сын способен на что-то, кроме бизнеса и брака по расчету. У них, похоже, семейный прикол – с требованиями к себе и окружающим. — У Арсюши какие-то требования?       Голос Майи Олеговны разрезал воздух так внезапно, что Антон едва не подпрыгнул, а Олеся поперхнулась чаем, закашлявшись и пытаясь сдержать смех.       Мама стояла в дверном проеме, невозмутимо вытирая руки кухонным полотенцем. На лице та самая мягкая и всезнающая улыбка, от которой у Антона внутри всё холодело с детства. — Мам, ты… ты чего подслушиваешь? – Шастун попытался придать лицу выражение суровой отстраненности, но вышла скорее виноватая гримаса. – И какой еще «Арсюша»? Мы про… про рабочие моменты, в студию оператор нужен. — Ага, про рабочие, – Майя Олеговна прошла к столику, отодвинула сахарницу и уселась прямо на пол рядом с сыном, по-матерински смахнув невидимую пылинку с его плеча. – Тош, дорогой мой, ты в семь лет пришел ко мне и совершенно серьезно спросил, можно ли мальчикам дарить кольца, потому что «Арсений самый красивый».       Антон открыл рот и закрыл. — Мы с папой тогда вечером еще долго обсуждали, какой у нас растет очень влюбчивый и честный человек. А потом на даче ты перед ним хвостом крутил и ужиком вился. Он, бедный, не знал, куда от тебя спрятаться. – Она говорила спокойно, будто о погоде. – Мы всё поняли и ждали. Думали, ну, вырастет – придет, расскажет сам. Не стали давить. А ты вырос и начал играть в шпионов.       Она укоризненно покачала головой, но глаза оставались теплыми.       Антон замер, чувствуя, как уши заливает густым, позорным румянцем. Олеся рядом уже не сдерживалась – закрыла рот кулаком, но плечи тряслись. — Вы… знали? – выдавил он наконец. — Знали, милый. И папа твой спокойно это принял. Только сказал, что тебе всегда будет сложно, потому что ты всё через сердце пропускаешь. – Мама посерьёзнела, взгляд стал мягким, но пронзительным. – Но вот эти твои игры, Тош… мне не нравятся. На том ужине, я даже знать не хочу, что ты там под столом устроил, но только слепой не заметил, как он на тебя смотрел. Нервно так, растерянно. А Арсений – мальчик серьезный. Он всегда таким был – тихим, глубоким, очень чувствительным под всей этой своей броней. С ним нельзя в «ближе-дальше» играть. Если он решит, что ты просто дразнишься – закроется намертво. И тогда ты его точно потеряешь.       Майя Олеговна накрыла ладонь Антона своей – теплой и надежной, как в детстве. — Совсем руки опускать и ждать, пока он сам на колено упадет – тоже не вариант. Ты дай ему повод. У тебя день рождения скоро. Пригласи Арсюшу. Только по-человечески, без подколов. Пусть придет, побудет с тобой рядом. В толпе, но рядом. — А если не придет? – тихо спросил Антон, глядя на мать. Впервые за долгое время в его голосе не было ни наглости, ни самоуверенности – только растерянность. — Если не придет – значит, не готов, – Майя Олеговна пожала плечами и лукаво подмигнула. – Но повод ты ему дай. Арсений Сергеевич – мальчик воспитанный, он оценит жест. А дальше уже его дело. Но я чувствую, Тошенька, что он придет.       Она поднялась, ласково потрепала сына по кудрям и направилась к выходу, на ходу бросив через плечо: — Олесь, доедай эклеры, а то этот влюбленный Ромео на них уже полчаса смотрит, а взять стесняется.       Когда дверь за матерью закрылась, в комнате повисла тишина. Антон долго смотрел на телефон, лежащий на столике. Потом перевел взгляд на Олесю. — Она права, Шаст, – тихо сказала та, откусывая наконец эклер. – Это твой последний шанс вытащить его из этой ямы. Если ты, конечно, все еще хочешь.       Антон глубоко вздохнул. Пальцы сами потянулись к экрану, быстро заскользили по нему. Никаких смайликов, никаких дурацких гифок, никакого пафоса. Только короткое и честное приглашение, как посоветовала мама.

«Привет. В следующее воскресенье у меня день рождения, будет вечеринка в «Метрополе». Очень хочу тебя видеть».

      Палец завис над кнопкой «отправить». Антон зажмурился на секунду – и нажал. Сообщение ушло в тишину. В ту самую квартиру, где сейчас, возможно, Арсений лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, пытаясь не думать о том, что это уже не пауза, а приговор.       Мяч был на его стороне.       Теперь оставалось только ждать.

***

      Когда отец ушел в коридор сделать пару рабочих звонков, Арсений стоял перед зеркалом в ванной. Он смотрел на свое небритое, изможденное лицо. Сергей и представить не мог, какая бездна разверзлась в душе его образцового сына. Антон был на виду, его грехи были понятны обществу. А Арсений… Арсений был бомбой замедленного действия. Все эти две недели он не по Алёне страдал. Он пытался убить в себе желание позвонить Шастуну. Он пытался вытравить из памяти ощущение тепла его рук. И он проиграл. — Красавец, – хрипло сказал он своему отражению. Голос прозвучал насмешливо и пусто.       Он взял бритву. Рука не дрожала. Вообще ничего не дрожало внутри, только глухая, тяжелая усталость, которая за этот месяц стала почти привычной. Он методично проводил лезвием по щеке, счищая щетину, и смотрел, как из-под нее проступает его истинное лицо. Не то, которое он привык видеть в зеркалах офисов и ресторанов – идеальное, собранное, правильное. А другое. Лицо человека, которому больше нечего терять.       Когда он закончил, ополоснул лицо холодной водой и вытерся полотенцем, в отражении смотрел уже почти прежний Арсений Попов. Почти. Только глаза остались другими. Они были глубже и тише, будто за эти две недели они увидели что-то, чего не должны были видеть.       Отец стоял в прихожей, уже в пальто, и смотрел на часы.       Из комнаты донесся едва слышный звук – звякнул телефон.       Арсений дернулся было назад, но отец поднял глаза, и пришлось сначала подойти к нему. Сергей Сергеевич окинул его быстрым, цепким взглядом. Таким, от которого в детстве хотелось спрятаться, а теперь просто хотелось закатить глаза. — Ну, другое дело, – коротко кивнул отец. – А то я уж думал, ты тут совсем расклеился. Мужик ты или кто?       Арсений промолчал. Спорить не хотелось. Да и незачем – отец есть отец, его не переделать. — Ладно, занимайся, – Сергей Сергеевич уже взялся за ручку двери. – Если что, звони. И матери позвони, она переживает.       Дверь щелкнула замком, и в прихожей снова стало тихо. Арсений постоял секунду, глядя на закрытую дверь, потом развернулся и почти беззвучно прошел в комнату.       Он взял гаджет в руки, глянул на экран – и замер.       Антон Шастун       Две недели тишины. Две недели, в течение которых он каждое утро проверял телефон, ожидая непонятно чего, и каждое утро разочарованно отбрасывал его в сторону. Две недели, за которые он успел убедить себя, что Антону всё это было нужно только для игры, для развлечения, для того, чтобы потешить самолюбие.       Антон не писал. Не звонил. Не появлялся.       И вот теперь – сообщение.       Он перечитал два раза. Три. Пять.       Коротко. Без смайликов. Без подколов. Без привычного шастунского эпатажа. Просто – «очень хочу тебя видеть».       И вдруг что-то дрогнуло внутри. Там, где две недели была только тяжелая, холодная пустота, появилась крошечная трещина. Сквозь нее сочилось что-то теплое, почти забытое. Тонкая улыбка, едва заметная, тронула его губы, а в прихожей снова зазвенел звонок.       Арсений вздрогнул, возвращаясь в реальность. Если отец вернулся что-то добавить, он точно сойдет с ума.       Но на пороге стоял Серёга Матвиенко. В помятой толстовке, с пакетом из продуктового и взглядом человека, который видел в этой жизни всё. — Ну и видок, – Серёга бесцеремонно отодвинул Арсения плечом и прошел на кухню, оглядывая горы мусора. – Отец твой выходил из подъезда с лицом, будто он только что прогорел на рынке. Понятно. «Приводи голову в порядок», да?       Арсений молча вернулся в ванную к зеркалу, продолжая рассматривать себя. — Я тут подумал, Арс… – Серёга прислонился к косяку ванной, наблюдая за другом. – Помнишь ту ночь в клубе? Когда ты в хлам был. Ты там что-то бормотал про «зеленые глаза», «длинные ноги» и «кольца, которые звенят по столу». Я тогда не сразу сообразил, а потом увидел, как тебя Шастун забирал. Это он, да? Наш «танцор диско» стал причиной твоего внезапного превращения в затворника?       Рука Арсения на мгновение дрогнула. — Не начинай, Серый. Это… это просто кризис. С Алёной всё наложилось. — Да ладно тебе! – Серёга фыркнул, проходя за ним. – Я тебя знаю со школы и был свидетелем твоего первого курса. Кого ты пытаешься обмануть? Арс, ты вспомни себя в универе! Ты же не был таким… – он неопределенно помахал рукой в воздухе, – …стерильным. Ты девчонок раскладывал на любой горизонтальной поверхности, а может и не только девчонок, я же съехал потом. Слава богу, твой папаша не знает, какой разврат ты творил в общагах и на вписках.       Арсений густо покраснел, его взгляд стал колючим. — Это было давно. Мы были молоды и… — И живы! – перебил Серёга. – А потом ты надел этот костюм, сел в кожаное кресло и завёл Алёну, которая, кажется, за три года окончательно вытравила из тебя яйца. Она сделала из тебя ханжу, Арс! Ты теперь краснеешь от мысли о Шастуне, хотя сам… напомнить тебе тот случай на третьем курсе? Когда ты с той блондинкой и… чуваком по-моему с исторического… — СЕРЫЙ, СТОП! – Арсений резко обернулся, глаза его метали молнии. – Заткнись. Это было давно и неправда. Я сейчас другой человек. У меня репутация, у меня ответственность…              Матвиенко только расхохотался, ничуть не испугавшись. — «Другой человек», ага. Смотрю я на этого «другого человека» – небритый, в депрессии, прячется от мальчишки в узких джинсах. Арс, да ты этого Шастуна на завтрак должен съедать с твоим-то опытом! А ты сидишь тут и дрожишь, потому что боишься, что он разглядит под твоим пиджаком того самого Попова, который умел рисковать. Офис и Алена превратили тебя в робота, но, судя по тому, как ты сейчас на меня орешь, там внутри еще кто-то остался.       Арсений тяжело дышал, глядя на друга. Гнев медленно сменялся странным облегчением. Серёга был прав. Он так долго строил из себя святого, что сам поверил в эту ложь. — Хватит, – уже тише сказал Арсений, откладывая бритву. – Уходи, Серый. Мне нужно… подумать. — Думай, – Серёга кивнул на пакет с едой. – Поешь хоть нормально. И помни: Шастун – это не угроза твоей жизни. Это, возможно, единственный человек, который видит тебя настоящего, а не ту версию, которую одобрил твой отец.       Когда за Матвиенко закрылась дверь, Арсений сел на край ванны. Его слова эхом отдавались в голове. Он вспомнил то чувство азарта, ту свободу, которую чувствовал до того, как его жизнь превратилась в «протокол». Ханжа, значит? Ну хорошо. Давайте проверим, готов ли Антон к тому, кто на самом деле прячется под этим костюмом.