Дисгармония

Вилка вылетает из рук — Яков, оглядываясь на дверь в кухню, радуется, что не нож и что при перемешивании направляет приборы от себя. Взбитое яйцо стекает по зубцам и по стене на свежевымытый стол. Следом он припудривает мукой это мокрое, склизкое пятно, а заодно и свою черную футболку: белая пыль из помятого пакета запускается в форме странного полукруга, захватившего рукав, всю столешницу с той же левой стороны и, опять же, яичную лужицу. Когда в кухню возвращается Лев, Яков одной рукой мешает тесто в чашке, другой — пальцем на столе. — Неполадки на производстве? Конечно, он расстроен, что именно Льву довелось увидеть его посреди хаоса, порожденного, кажется, даже не неумелыми руками, а именно нервозностью. И как только скрипка ни разу не пострадала? — Так задумано, — отвечает с вымученной уверенностью, чтобы не оставлять вопрос в тишине. — Что с репетицией? — Отменили. Все равно дети болеют, с кем репетировать? Яков, рассматривавший густую массу перед собой, хмурится, тут же спохватывается — будто Лев способен через затылок разглядеть выражение лица — и расслабляет щеки. Добавить еще молока? Теперь он не останется на ночь? А если очень попросить? Пока греется сковорода, они больше не заговаривают: Лев смотрит в окно, Яков — в тесто, в стену, на пятно, на него, но только украдкой, не позволяет себе пялиться. Будто Лев удивится взгляду, будто ощутит невольно направляемую через него, по прямой траектории, пораженное восхищение этими вьющимися кудрями, всплывающими из-за ушей и надо лбом. Позавчера он прихватил их резинкой, выуженной из кармана брюк, и лицо его обрело какое-то новое впечатление, так что теперь Яков заново привыкает к тому, как он выглядит каждый божий день. На фоне тусклых обоев, развернувшись к свету, Лев будто позирует для портрета — каплями теста на сковороде разве что. Не ту сферу искусства выбрал Яков, не ту. — Так, переносим концерт, получается? К той дате не успеем, — какая бы там дата ни была, Яков ее не помнит. Знает только, что в начале следующего месяца. Дети схватывают быстро, но так же быстро забывают и путаются. С другой стороны, может быть, поправлять детскую мазню, чтобы походила на дерево за окном, еще сложнее, чем начинать партию с самого начала, когда опять «кто в лес, кто по дрова». Может, ему только так кажется, а будь он художником — так же думал бы про скрипачей. Лев-то, наверняка, ничуть не изменился бы в той параллельной реальности, где Яков все-таки пошел не в музыкалку. Может, тому Якову хотелось бы повторить тональности тихого голоса на каждом инструменте в большом зале. Но тот Яков, возможно, про большой зал и знать не будет. Как себя ведут нормальные люди, когда приглашают в гости и обещают сносный ужин, он не знает — но уж точно эти нормальные люди не мнутся у плиты, убеждая себя в том, что глупо думать о другом себе, когда Лев везде один и тот же, а сейчас он к тому же прямо здесь, в паре шагов. Привычка убегать то в прошлое, то в ненаступившее будущее, то в какие-то совершенно отдаленные и невозможные вселенные жестоко подавляется им, но когда она напоминает о себе, удержаться не получается. Пахнет перегретым тестом и одеколоном Льва, когда он отбирает из застывшей в воздухе руки лопаточку и сам переворачивает лепешку — иначе не назовешь. Он прямо за спиной, рубашкой касается плеча — того самого, в муке, и, наверное, тоже это понимает, видит сверху. — Он немного пригорел… Но ведь это не трагедия? — выдавливает Яков и пугается собственного тона. Вся уверенность, даже напускная, улетучилась, он осознает это и то, что, обратившись тогда к гостю, совсем не слушал ответ — был ли он вообще? А Лев заметил? Ну, конечно, очевидно: если горе-повар не следит за готовящейся едой у себя под носом, то разве уловит он то, чего не видит? Как интересно, Якову казалось, что с тех пор как они со Львом — что, сдружились? — стали общаться вне занятий, он навсегда перестроил компас своего восприятия на его волну, что его-то голос он услышит и узнает при любых обстоятельствах. — Тебе помочь? — неожиданно отвечает вопросом на вопрос кудрявый натурщик другого Якова, и эта реплика ощущается в миллион раз лучше, чем желанное еще секунду назад «конечно, не трагедия». Ведь само собой разумеется, что после предложения помощи страшное уже не случится. — Честно, раньше получалось лучше… — Лев в конце концов оттеснил его от плиты, закрепив сознание Якова в настоящем моменте, потому что разве ушедшее и гипотетическое может быть увлекательнее этого? И фигура в рубашке с закатанными рукавами — насквозь, наверное, пропахшей горячими испарениями — уже вполне знакомый, близкий Лев. Пусть он представлялся одинаковым, стабильным и неизменным, независимо от пространства и времени, но в этой реальности он осязаем — и Яков не посмеет проверить, потому что протянутая к нему ладонь будет означать, что он сомневается — в нем. Когда он уйдет? После чая? Яков растягивает свою кружку — хотя бы с остальными деталями подготовки их ужина он справляется сам, вспоминая, кто здесь хозяин, а кто гость. — Футболка у тебя будет? — спрашивает Лев, Яков давится крошечным глотком чая с чаинковой трухой. Он не уходит, он остается на ночь, как они и планировали. Волнение накатывает, лижет щеки теплом, пока Яков ищет на полке в темной спальне чистую одежду, по-дурацки шмыгнув носом, утыкается в прохладную ткань, пахнущую стиральным порошком, затем делает то же самое — случайно — с рубашкой Льва, когда тот исчезает за дверью ванной. Нужно потом просто закинуть ее в стиральную машинку. Это же Лев. Что поменялось? Раньше Яков спасался от наступающего на пятки неприятного, гадкого, но уже ушедшего, опираясь на присутствие Льва — и чихать он хотел на то, что базировать свою ментальную стабильность на другом человеке и контрпродуктивно, и попросту вредно, и чревато всевозможными последствиями. Это же Лев. С тех пор как стал воскрешать в памяти черты его лица, его скупые слова поддержки, словно стал избегать и его самого. Тянуться и бежать прочь. Колени вывернуты в обратную сторону, шея искривлена в попытке зафиксировать взглядом его нахождение в поле зрения, но и видеть что-то помимо. Глаза на спине, на плечах, видеть ими не научился еще, по привычке полагается только на те, что на лице, дезориентирован. Лев материализуется напротив, его рука делает едва уловимое движение сверху вниз, стряхивая остатки муки с футболки Якова. — Мозолило глаза весь вечер, — объясняет он, пока Яков борется с внезапным желанием схватить его за запястье и удержать пальцы на плече. Следующих слов он не ожидает, они действуют и как атака исподтишка, и холод на обожженную кожу, и конфета на языке — сладкое лекарство для больного горла: — Тебя что-то беспокоит? Яков знает, что запретная слабость такова лишь потому, что его этому научили: якобы мужчины должны быть сильными, во всем разбираться, все понимать. Якобы, Яковы. И имя дали, заклеймив недостоверностью — вот и ищет он вечно этот изъян, этот полог, укрывающий истину от ищущего. Но кто ищет, тот найдет? Дороги открыты идущему, а у страха глаза велики. Это же Лев. Поэтому Яков ловит его ладони, тянет на себя, прижимается грудью к груди, опустив их сомкнутые руки по швам. Ухом к плечу, но носом наружу, чтобы не задохнуться им, ведь это слишком хорошо и слишком неправильно — не стоит смешивать горькое бурление в груди от обиды и клокочущее тепло робких чувств. Не умирать же он собрался прямо на месте, чтобы испытать все отмеренное ему в формате слайд-шоу. Это же Лев. Он поможет распутать один узелок, а потом, быть может, другой развяжется сам — ведь может же человек верить и признаваться, что верит, без витиеватых метафор и табуирования понятий и слов, в то, что его могут любить в ответ?