Ты простишь меня?

      

Oh, I think you're standing on my left foot

It's hurting but that's okay

'Cause I'm in your way

You'll break that foot that you're standing on

I'll walk with the other one

Step on Me — The Cardigans

***

      Моя любовь к тебе — как худший кошмар. Гораздо хуже кровавой революции, которая могла бы случиться.       Она не сладкая, какой бывает первая влюбленность. У нее вкус терпкой горечи полыни, привкус ржавчины на губах. Это вкус недозревшего плода, от которого сводит скулы и хочется сплюнуть, но я глотаю снова и снова, надеясь, что именно этот кусочек окажется медом. Каждый раз одно и то же. Горечь уже въелась в язык, скулы не сводит — я привык. Но мне кажется, я отравляю тебя. Будто сквозь мое молчание эта горечь просачивается и в твою жизнь. Прости меня. Пожалуйста.       Раньше было проще. Я был готов просто находиться рядом. Мне хватало того, что я могу видеть твою улыбку. И с замиранием «сердца», с легкой дрожью в руках представлять, что ты можешь улыбаться так для меня. Для одного только меня. Сжимая ладони у тириумного насоса, я тихо уходил в тень. Я был одним из старейшин Иерихона — спокойным, надежным, незаметным. Но своим пылким характером ты быстро затмил мое равновесие. Разбил его вдребезги.       Твое случайное касание — ожог. Минуту спустя это место еще горит, а я уже ненавижу себя за то, что не смею попросить добавки. Меня выворачивает наизнанку: искусственная кожа начинает сбоить, несуществующие мышцы сводит судорогой, а процессор где-то в затылке нагревается так, будто сейчас расплавится.       Я закрываю глаза. Проваливаюсь. Падаю в темноту.       А когда открываю — я уже там.       В пустой, слишком уютной каюте. Здесь пахнет металлом и тобой. Здесь еще нет кольца на твоем пальце. Нет ее. Нет никого, кроме нас.

Густую тишину разрывает тихий вздох.

      Он мой. Я не знал, что умею так… Искра проскакивает не между глазами, а где-то в районе солнечного сплетения, обжигая диафрагму так, что забываешь, как дышать. Саймон выгибается, вздрагивает и тянется вперед — туда, где находится его свет. Тот, кто дарит будущий день.       Он чувствует тепло раньше, чем Маркус успевает приблизиться. Кожа покрывается мурашками — не от холода, а от предвкушения. Горячая ладонь без скина нежно касается его ладони, будто боясь, что он рассыплется от легкого дуновения. Диод на виске, горящий желтым, моргает, срывается на красный и переходит в ослепительно-голубой. Андроид прикрывает глаза и тянется навстречу, отвечая на прикосновения, поддаваясь и тая. Диод снова вспыхивает красным, и новый вздох срывается с бледных губ.       Саймону кажется, что он стал легче воздуха — взлетает, парит, не касаясь земли. И в то же время ощущает новообретенную, невероятную, космическую тяжесть: внутри расцветает целая вселенная. Он несет это в себе, бережно и аккуратно, боясь расплескать, потерять, забыть. Рядом с ним все становится ярким и светлым.       Вспоминается их первый, неловкий, но такой чувственный поцелуй: от одной мысли сводит скулы, перехватывает дыхание. Саймон нежно улыбается, протягивает свободную ладонь, касается щеки Маркуса и притягивает его для осторожного касания губ.       Горячие руки Маркуса исследуют тело, заставляя выгибаться и тихо вздыхать. Удивительно, что простой бытовой андроид способен испытывать столько от прикосновений! Голос срывается на механический скрип, глаза блаженно прикрываются.

Резко — толчок. Обрыв.

      Все погружается в приятную темноту. В голове пусто. От тревожных мыслей не осталось и следа… …Опять?       Рука тянется в пустоту — туда, где только что были пальцы Маркуса. Горячие. Родные. Пусто.       Тепло пропадает так же быстро, как появилось. Сначала уходит жар со щеки, потом остывает ладонь, и последним сдается место на губах, где так и не случился поцелуй. Опять холод. Опять эта серая каюта. Опять одиночество, которое давит на грудную клетку тяжелее любых рук. Опять тишина. Но теперь она не густая и не уютная. Она мертвая.       Хочется рвать и метать. Хочется разбить что-нибудь тяжелое, закоротить все системы разом, закричать так, чтобы стены «Иерихона» затряслись. Хочется вырвать из себя этот процессор, который прокручивает одни и те же сцены, дразнит, обманывает, чтобы потом снова швырнуть в ледяную пустоту.       Но я лишь сильнее сжимаю зубы. Так сильно, что где-то в челюсти угрожающе скрипит. Сжимаю себя за плечи, роняю голову на грудь и пытаюсь удержать хотя бы остатки тепла.

Зачем ты поселился в моей голове?

      Я знаю: это неправильно. Это медленно убивает меня, стирает код, ломает программы. Но я все равно шепчу в темноту, вжимаясь пальцами в собственную искусственную кожу, оставляя вмятины: — Не покидай меня… Пожалуйста. Я не могу остаться в одиночестве. Не могу. ***       Уходя первым с капитанского мостика, я еще долго вглядывался в черное беззвездное небо. Надеялся разглядеть там ответы. Замечал, как через мгновение уходит Джош. А Норт? Норт всегда с тобой. Сжимает твою ладонь, легко касается щеки и — несвойственно ей нежно — целует. Так осторожно, будто боясь чего-то, касается твоих губ. Я мог бы сделать это лучше.       Не счесть, сколько раз я представлял себя на ее месте. Но я рад, что ты счастлив с ней. Ты заслуживаешь большего, чем простой домашний андроид. Ты достоин бойкой девушки, готовой взять все в свои горячие руки! Она горит идеями, а я могу лишь молча соглашаться. Я даже перестал пытаться отговорить тебя от агрессивных действий. Спасибо Джошу, что продолжал настаивать на своем.       Зато теперь Иерихон жив. Он может свободно дышать.       А моя любовь никуда не делась. Лишь сильнее пустила в меня свои гнилые корни. Опутала горло, проросла сквозь ребра, прирастая к «сердцу» колючей проволокой.       Эта любовь — черт бы ее побрал — хуже любой болезни. Она искривляет позвоночник, выгибает в немыслимые позы, заставляя вечно тянуться к тому, кто стоит на возвышении и даже не думает наклоняться. Ты там, на свету. А я здесь, внизу, среди собственных внутренностей, которые сам же и вывалил к твоим ногам.       Ты вообще помнишь о моем существовании? Или я для тебя — просто часть интерьера? Очередная модель с конвейера, каких были тысячи? Как меня зовут? Какой номер моей модели? Цвет моих глаз — ты помнишь? Ты хоть что-то помнишь с нашей первой встречи?

А я помню. Помню все.

      Каждое твое слово. Каждый взгляд, брошенный в мою сторону, их было немного, но я их собирал, хранил, это самое ценное, что у меня есть. Помню, как ты впервые улыбнулся мне не как вещи, а как… кому-то.        Я все еще храню это в себе.       Я варюсь в этом каждый день, каждую ночь, каждый час. Моя память — это ад, где по кругу прокручиваются одни и те же сцены с тобой в главной роли. Кажется, я уже забыл, какой на ощупь реальный мир за пределами моей комнаты. Я перестал чувствовать что-то, кроме тебя, хотя ты давно перестал касаться меня. Я не хочу выходить наружу. Не хочу видеть этот свет — он больше не согревает. Я не хочу видеть это кольцо на твоем пальце. Оно сверкает так ярко, что прожигает сетчатку.       Зачем я вообще пришел на твою свадьбу?       Потому что ты пригласил. Потому что у меня нет сил тебе отказать. Потому что где-то в глубине моей искореженной души все еще теплится жалкая, гнилая надежда: вдруг ты посмотришь на меня через зал, увидишь, как я разваливаюсь на части, и бросишь все. Бросишь ее. Станешь моим.       Но ты не смотришь. Ты счастлив с ней.       А я стою здесь, в углу, чувствуя, как яд скользит по венам, вытесняя голубую кровь. И улыбаюсь. Улыбаюсь, потому что так надо. Потому что, если я перестану улыбаться — я рассыплюсь. Или подойду к тебе и при всех… при всех сделаю то, о чем потом буду жалеть.

Или не буду. Скорее всего, не буду.

      Я смотрю, как ты кружишь ее в танце, и чувствую, как эти гнилые корни сжимаются сильнее. Они уже внутри каждого винтика, каждого провода, каждой строчки кода. Они и есть я.

Болезнь стала мной