Кошка среди Змей

Последние дни перед балом тянулись медленно, как сахарный сироп, и одновременно пролетали быстрее снитча. Драко ловил себя на этом странном ощущении каждое утро, просыпаясь в своей кровати в подземельях. С одной стороны, время будто застыло, растянулось в бесконечную резиновую ленту, давая возможность наслаждаться каждой минутой, каждой секундой, проведенной с ней. С другой — часы пролетали незаметно, и вечер наступал всегда слишком быстро, принося с собой неизбежное расставание до следующего утра. Хогвартс замер в предвкушении. Замок, обычно гудящий как растревоженный улей, притих, будто тоже ждал чего-то важного. По коридорам то и дело сновали ученики с охапками украшений — профессор Флитвик лично руководил процессом, размахивая палочкой и подскакивая от возбуждения каждый раз, когда очередная гирлянда занимала свое место. Гирлянды были синие. Синие, Мерлин их дери. Флитвик победил в этой эпической битве, и теперь все коридоры Хогвартса утопали в серебристо-синем великолепии. Тысячи маленьких огоньков, вплетенных в ленты, мерцали мягким, сказочным светом, отражаясь от каменных стен и создавая ощущение, что замок парит где-то между небом и землей. Гирлянды свисали с потолков, обвивали колонны, тянулись вдоль карнизов, и даже портреты, кажется, притихли, любуясь этой красотой. Омела была повсюду. Маленькие зеленые пучки с белыми, похожими на жемчужины ягодками висели в каждой арке, под каждым дверным проемом, на каждом повороте. Флитвок не упустил ни одной возможности. Профессор магии, кажется, лично обошел замок и развесил омелу в самых стратегически важных местах — там, где чаще всего проходили ученики, там, где могли случайно встретиться взглядами двое, там, где рождались поцелуи. И они рождались. Драко, идя по коридорам, то и дело натыкался на парочки, замиравшие под омелой с делано-удивленными лицами. «Ой, смотри, омела! Какая случайность!» — и через секунду они уже целовались, забыв, что вокруг полно народу. Никто не обращал внимания — все были заняты тем же. Даже суровая Макгонагалл, проходя под одной из таких веток с профессором Дамблдором, чуть заметно покраснела и ускорила шаг. А он улыбнулся ей так тепло, так по-человечески, что Драко, случайно оказавшийся свидетелем этой сцены, отвел взгляд, чувствуя, что подсматривает что-то очень личное. Промежуточные зачеты были сданы. Все до единого. Драко до сих пор не мог в это поверить. Трансфигурация, предмет, который он ненавидел всей душой, сдан на «Выше ожидаемого». Макгонагалл, принимавшая зачет, глянула на него поверх очков с таким выражением, будто хотела спросить, не подменили ли Малфоя. Но отметку поставила и даже, кажется, чуть заметно кивнула — высшая похвала из ее уст. Зельеварение Снейп принял с обычным выражением глубочайшего презрения ко всему живому. Драко варил зелье, чувствуя на себе тяжелый взгляд профессора, и думал только о том, что если он провалится, Гермиона его убьет. Зелье получилось идеальным. Снейп процедил: «Приемлемо, Малфой. Для вас — почти достижение». Даже история магии, этот бесконечный кошмар с призраком Бинса, была сдана. Драко до сих пор не понимал, как ему это удалось — он просто писал все, что приходило в голову, надеясь, что хоть что-то попадет в цель. Профессор Бинс, приняв пергамент, даже не взглянул на него — просто кивнул и уплыл сквозь доску дальше, бормоча что-то о гоблинских восстаниях. Учебники были убраны в сундуки. Драко стоял посреди спальни и смотрел, как Блейз лениво запихивает стопки пергаментов в ящик тумбочки. Нотт, как всегда, делал все аккуратно — каждая книга на своем месте, каждая тетрадь в отдельной стопке. Бумаги, исписанные мелким, каллиграфическим почерком, лежали ровными рядами, ожидая, когда их упакуют в чемодан. Перья были вымыты и убраны в футляры — Гермиона научила его этому ритуалу. «Если будешь ухаживать за перьями, они прослужат дольше», — говорила она, и Драко, глядя, как она бережно промывает каждое перышко в специальном растворе, понял, что это еще одна мелочь, которая делает ее собой. Школьная форма — та, что надоела за полгода, — аккуратно сложена и ждала своего часа, чтобы отправиться в чемодан до возвращения с каникул. Драко смотрел на зеленую с серебром мантию, висящую на спинке стула, и думал о том, как странно будет не носить ее несколько недель. Как странно будет не видеть ее — Гермиону, — каждый день. И Драко проводил последние дни с ней. Каждую минуту. Каждую секунду. Утро начиналось одинаково. Драко просыпался за полчаса до будильника, лежал, глядя в потолок, и улыбался. Потом вставал, тщательно выбирал рубашку. Укладывал волосы чуть небрежнее обычного — как ей нравилось. И спускался в Большой зал. Она ждала. Всегда. Каждое утро. Гермиона приходила к слизеринскому столу, садилась рядом, и это уже никого не удивляло. Никто не оборачивался, никто не перешептывался, никто не бросал косых взглядов. Это стало нормой. Частью пейзажа. Частью жизни Хогвартса. Она садилась рядом. Касалась его руки под столом. Улыбалась той самой улыбкой — только для него. Даже Пэнси, которая окончательно пришла в себя после той ночи и теперь сидела на своем обычном месте, перестала сверлить их взглядами. Это было странно — видеть Пэнси другой. Не той высокомерной, язвительной девчонкой, которая годами строила ему глазки и ненавидела всех, кто на него смотрел. А просто… Пэнси. Тихая. Спокойная. Иногда Драко ловил на себе ее взгляд — долгий, изучающий, но в нем не было прежней боли. Только принятие и смирение. Иногда она даже кивала ему — коротко, по-деловому. Один раз, проходя мимо, остановилась и сказала: «Рубашка мятая, Малфой. Грейнджер, присмотри за ним». И ушла, не дожидаясь ответа. Драко тогда долго смотрел ей вслед. Гермиона только улыбнулась и поправила ему воротник. Они обедали вместе. Ужинали вместе. Стол Слизерина стал их местом. Их территорией. Блейз сидел рядом, лениво подкалывая то Драко, то Гермиону, то Нотта, когда тот появлялся. А Нотт появлялся реже — он теперь половину времени проводил с Луной, и это стало предметом бесконечных шуток Блейза. — Тео, — лениво протягивал Забини за ужином, — а где твои блестки? Ты сегодня подозрительно чистый. Заболел? — Заткнись, Забини. — А аура? Я не вижу твою ауру. Грейнджер, посмотри, у него аура пропала. Наверное, Лавгуд забрала с собой. — Забини, клянусь Мерлином… — Что? Я же забочусь. Дружеское участие. Нотт краснел, уши его предательски горели, и он утыкался в тарелку, делая вид, что ничего не слышит. Но Драко видел — он улыбался. Счастливо, по-настоящему. В Хогсмиде они провели целый день. Драко помнил его в деталях — каждую минуту, каждую секунду. Они вышли утром, когда солнце только начинало подниматься над заснеженными крышами деревни. Снег скрипел под ногами, воздух был морозным, чистым, с легким привкусом дыма из печных труб. Гермиона была в теплой синей мантии, подбитой мехом, с огромным шарфом, в который она прятала нос. Из-под капюшона выбивались кудряшки, и на них оседал иней, делая ее похожей на снежную королеву из магловских сказок. Они бродили по улочкам, заходя во все лавки подряд. В «Сладкое королевство» зашли дважды — сначала просто посмотреть, потом чтобы купить. Гермиона набрала шоколадных лягушек — целый пакет, объясняя, что ей нужно собрать полную коллекцию карточек знаменитых волшебников. Драко купил коробку шипучек и тут же открыл одну — конфета взорвалась у него во рту, заставив закашляться и выругаться. Гермиона смеялась так, что на глазах выступили слезы. В «Зонко» Драко едва удержался от покупки набора летучих мышей. Он уже представлял лицо Блейза, когда мыши вылетят из его чемодана, но Гермиона посмотрела на него так, что пришлось поставить коробку на место. — Ты же понимаешь, что Забини тебя убьет? — спросила она. — Он точно попробует. — И мне придется тебя спасать. А потом тебя убью я. За то, что лишила его такого удовольствия. — Жестокая. — Справедливая. Он купил только безобидные розыгрыши — жвачку, от которой язык становится невидимым, и набор перьев, которые пишут сами, но только если говорить им комплименты. Гермиона закатила глаза, но улыбалась. В «Трех метлах» они сидели долго. Устроились в самом углу, у камина, где огонь весело потрескивал, отбрасывая теплые блики на деревянные стены. Грели руки о кружки с горячим сливочным пивом — напиток был сладким, пьянящим и согревающим изнутри. За окнами смеркалось, снег падал все гуще, крупными хлопьями, укрывая деревню белым одеялом. Говорили обо всем. О школе — о том, как странно будет вернуться после каникул и понять, что это последний семестр. О будущем — о том, куда они поступят, чем будут заниматься, где будут жить. О родителях — Гермиона рассказывала о маме и папе, магловских дантистах, которые понятия не имеют, что их дочь встречается с наследником древнего чистокровного рода. Драко слушал и чувствовал, как внутри разрастается что-то теплое и немного пугающее. О страхах. Она боялась, что не оправдает ожиданий. Что, будучи лучшей ученицей Хогвартса, провалится в реальной жизни. Что ее родители не примут его. Что он сам однажды поймет, что ошибся. Драко боялся отца. Боялся, что Люциус все-таки приедет и разрушит все. Боялся, что не сможет защитить ее. Боялся, что однажды проснется и поймет, что это был сон. — Не сон, — сказала она тогда, глядя ему в глаза. — Это не сон, Драко. Это реальность. Самая настоящая. Он поверил. Вечерами она приходила в гостиную Слизерина. Теперь уже без стеснения, без оглядки. Стена открывалась перед ней, стоило только произнести пароль — дурацкое «чистая кровь», от которого Драко каждый раз кривился. Он поклялся себе сменить его при первой же возможности. Может, на «Грейнджер»? Или на «Моя девушка лучше ваших предрассудков»? Блейз предлагал вариант «Осторожно, злая гриффиндорка», но Драко отказался. Она входила в гостиную, и комната будто светлела. Даже рыбы за окнами, кажется, начинали плавать быстрее, привлеченные ее появлением. Она снимала мантию, вешала на спинку кресла и садилась рядом с ним. Ноги — на его колени. Это стало ритуалом. Она закидывала ноги ему на колени, откидывалась на спинку кресла и закрывала глаза, позволяя ему гладить ее лодыжки, икры, колени. Просто так. Просто чтобы касаться. Они могли сидеть так часами. Читали — каждый свою книгу, но рядом, касаясь плечами. Разговаривали — о всякой ерунде, о том, что случилось за день, о планах на завтра. Или просто молчали — глядя на огонь в камине, на проплывающих за окнами рыб, на то, как тени пляшут на стенах. Блейз к этому привык. Он больше не отпускал комментарии про «воркование» и «щенячьи нежности». Просто сидел в своем кресле, читал книгу или газету, иногда отпуская ленивые шутки, но без прежней язвительности. Иногда Драко ловил на себе его взгляд — теплый, почти отеческий. Блейз был рад за него. По-настоящему. Нотт — тем более. Нотт теперь сам половину вечеров проводил неизвестно где, возвращаясь в гостиную глубоко за полночь. Он входил тихо, стараясь не привлекать внимания, но Драко всегда замечал блестки на его плечах. Розовые, голубые, серебристые — они светились в темноте, выдавая его с головой. И улыбку. Счастливую, совершенно не нейтральную улыбку, которая не сходила с его лица. — Где был? — лениво спрашивал Блейз, не открывая глаз. — В библиотеке. — Ага. Конечно. В библиотеке. С блестками. — Это от книг. — От книг. — Блейз хмыкал. — Конечно. Старые книги любят блестеть. — Заткнись, Забини. Нотт уходил в спальню, но Драко видел — он улыбался. Счастливо. По-настоящему. Даже Пэнси перестала делать вид, что ее тошнит от их воркования. Она сидела в другом конце гостиной, делая маникюр или с каким-нибудь рукоделием, и просто… не обращала внимания. Иногда, правда, закатывала глаза, если Драко целовал Гермиону слишком долго или если они начинали шептаться о чем-то личном. Но это были скорее привычные жесты, чем настоящая неприязнь. Один раз она даже подошла к ним. Остановилась рядом, посмотрела сверху вниз. — Грейнджер, — сказала она. Гермиона подняла голову от книги. — Паркинсон? — У тебя волосы выбиваются. — Пэнси протянула руку и поправила выбившуюся прядь, заправив ее за ухо. — Неприлично. Научу тебя паре заклинаний для укладки после каникул. Гермиона моргнула. Драко замер. — Спасибо, — сказала Гермиона после паузы. — Пожалуйста. — Пэнси развернулась и ушла в спальни, даже не взглянув на Драко. Они переглянулись. Гермиона пожала плечами. Драко только покачал головой. Жизнь налаживалась. Расставаться не хотелось. Совсем. Каждый вечер, когда часы в гостиной начинали бить одиннадцать, Драко чувствовал, как внутри что-то сжимается. Время. Проклятое время, которое всегда бежало слишком быстро, когда она была рядом. Он провожал ее до портрета Полной Дамы. Шли медленно. Держась за руки. Пальцы переплетены, ладони теплые. По пустым коридорам, мимо спящих портретов, мимо догорающих факелов. Луна светила в окна, заливая пол серебристыми дорожками. Где-то вдалеке ухал Филч, но им было все равно. Останавливались у портрета. Полная Дама уже привыкла к ним и даже не спрашивала пароль, просто открывала проход, когда они подходили. — Завтра увидимся, — шептала она, глядя ему в глаза. — Завтра, — отвечал он. Целовал ее на прощание. Долго. Нежно. Так, что у обоих перехватывало дыхание. Она улыбалась, скользила в проход, и портрет закрывался за ней. Драко стоял в пустом коридоре, смотрел на закрытый проход и чувствовал, как внутри разливается тепло. Это «завтра» становилось единственным, ради чего стоило просыпаться. Он возвращался в подземелья, ложился в кровать и засыпал с улыбкой. Зная, что завтра наступит. Что она будет там. Что они снова увидятся. * * * * * Вечер опускался на Хогвартс медленно, крадучись, заливая коридоры сумерками и зажигая факелы один за другим. Драко стоял у дверей класса, где проходило последнее собрание старост, и ждал. Прислонившись плечом к холодному камню, засунув руки в карманы брюк, он выглядел расслабленным — поза, которую Малфои отрабатывали поколениями. Нога, слегка согнутая в колене, упиралась в стену. Голова чуть склонена набок. Взгляд — ленивый, рассеянный, устремленный куда-то в пустоту коридора. Никто не должен знать, что внутри все гудит от нетерпения. Никто не должен видеть, что он считает секунды до того момента, когда она выйдет. На нем были черные брюки — идеально сидящие, подчеркивающие длину ног, и черная рубашка, расстегнутая на верхнюю пуговицу. Волосы, чуть влажные после душа, падали на лоб непослушной прядью. Никакой мантии. Никакой брони. Только он. Он знал, что там, внутри, с ней — Поттер. И мелкая Уизли. Джинни. Сестра Рона, которая смотрела на него так, будто он был личным врагом номер один. Знал, что напряжение будет неизбежным. Знал, что она выйдет раздраженной после очередной дискуссии с Макгонагалл. Но ему было плевать. Абсолютно. Потому что через секунду после того, как дверь откроется, он ее увидит. И все остальное перестанет существовать. Дверь открылась. Первой вышла Джинни Уизли — и Драко мысленно усмехнулся. Рыжие волосы, собранные в высокий хвост, горели в свете факелов, как сигнальный костер. На ней была школьная форма, но мантия небрежно наброшена на плечи, рубашка расстегнута на две пуговицы — явно не для него, для кого-то другого. Глаза метали молнии еще до того, как она увидела, кто стоит у стены. Губы сжаты в тонкую линию. В каждом движении читалось напряжение человека, который только что участвовал в жарком споре и проиграл. За ней вышел Поттер. Растрепанный, как всегда. Очки сидели криво — видимо, он в очередной раз поправлял их и сбил с нормального положения. Черные волосы торчали в разные стороны, будто он только что встал с постели, а не провел час на официальном собрании. Мантия была застегнута неправильно — на одну пуговицу съехала, создавая асимметрию, которая на любом другом выглядела бы неряшливо, а на Поттере — привычно. Выражение лица — человека, который только что пережил очередную дискуссию с Макгонагалл и вышел из нее если не победителем, то хотя бы не побежденным. И последней — Гермиона. Драко забыл, как дышать. На ней была школьная форма — привычная, будничная, та, которую он видел каждый день, — почему-то сегодня она казалась особенно красивой. Может, из-за того, как лунный свет падал на ее волосы, высвечивая золотистые искры в каштановой глубине. Может, из-за улыбки, которая играла на губах — усталой, но довольной. Может, просто потому что это была она. Его. Та, ради которой он стоял здесь, в пустом коридоре, и ждал. — …и я считаю, что это полная ерунда, — говорила Гермиона, выходя в коридор и жестикулируя свободной рукой. — Если Флитвик хотел синие цветы, он мог просто договориться с Макгонагалл, а не устраивать батл на собраниях. Это же неэффективно. Непродуктивно. Просто потеря времени. Джинни фыркнула, закатив глаза. — Ты просто злишься, что проспорила. — В голосе ее звучало неподдельное удовольствие. — Я же говорила — Флитвик упрется. Он всегда упирается, когда дело касается его любимых цветов. Помнишь, на третьем курсе он полгода добивался, чтобы в оранжерее посадили синие розы? Стебль тогда чуть с ума не сошла. — Я не злюсь. — Гермиона тряхнула головой, отчего пучок чуть заметно качнулся. — Я констатирую факт. Это была неэффективная трата времени, которое можно было использовать для обсуждения действительно важных вопросов. Например, безопасности. Или распределения обязанностей. — Ты злишься. — Джинни усмехнулась, поворачиваясь к ней. — У тебя морщинка на лбу. — Это не морщинка, это… Гермиона осеклась. Увидела его. И улыбнулась. Медленно. Тепло. Только для него. Та самая улыбка, от которой у Драко внутри все переворачивалось каждый раз, даже спустя столько дней. Та, что делала его слабым и сильным одновременно. Та, ради которой он готов был стоять здесь вечность. — Привет, — сказала она просто. Одно слово. А в нем — все. — Привет, — ответил он. Голос прозвучал ровно, но Драко чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Джинни Уизли, стоящая рядом, скривилась так, будто съела лимон целиком. Все ее лицо выражало глубочайшее презрение пополам с отвращением. Губы сжались в тонкую линию, почти исчезнув. Ноздри раздувались. Она смотрела на Драко так, будто он был лично ответственен за все несчастья ее семьи — от бедности до того факта, что ее брат до сих пор не может забыть Гермиону. Поттер замер, переводя взгляд с Гермионы на Драко и обратно. Драко смотрел на него в ответ. И видел то, чего не ожидал. В этом взгляде не было ненависти. Он удивился, осознав это. Поттер смотрел на него настороженно, да. С подозрением. С недоверием. Как на неизвестного зверя, который может укусить в любой момент. Но той привычной, въевшейся в кровь ненависти, которая горела в его глазах еще буквально неделю назад, не было. Исчезла. Видимо, он сделал выбор. Выбор не терять Гермиону. Даже если для этого придется терпеть рядом Малфоя. Даже если придется смириться с тем, что его лучшая подруга встречается с заклятым врагом. Даже если внутри все протестует против этого. Дистанция оставалась. Огромная, почти осязаемая. Они не станут друзьями. Никогда. Это было ясно как день. Но, кажется, Поттер был готов к перемирию. Холодному. Осторожному. Но перемирию. Джинни — другое дело. Она смотрела на Драко так, будто в ее глазах был лед. Настоящий, арктический, вымораживающий все живое на километр вокруг. Она что-то шепнула Гарри. Наклонилась к его уху, прикрывая рот ладонью. Драко не слышал слов, но видел, как Поттер дернулся, как поморщился, как покачал головой — резко, почти испуганно. Видимо, предложение Джинни было слишком радикальным даже для него. — …не сейчас, — услышал Драко обрывок фразы. — Джинни, не надо… — …должен понять… — …я сказал, нет… И в этот момент Джинни подняла взгляд. Уставилась куда-то за спину Драко и Гермионы. И лицо ее изменилось. Сначала расширились глаза. Потом приоткрылся рот. Потом по лицу пробежала целая гамма эмоций — удивление, тревога, страх, обреченность. — Твою ж мать… — выдохнула она. Драко не нужно было оборачиваться. Он знал. Почувствовал это раньше, чем увидел. Ту особую ауру ненависти, которая всегда сопровождала Рона Уизли в радиусе ста метров от него. Она была почти осязаемой — тяжелой, липкой и давящей на плечи. Он медленно повернул голову. Рон Уизли шел по коридору. Он был один. Без компании, без поддержки, без свидетелей. Шел быстрым, решительным шагом, и Драко видел, как меняется его лицо по мере приближения. На нем была школьная форма, но мантия расстегнута, рубашка наполовину выбилась из брюк — явно не заботился о внешнем виде. Рыжие волосы, всегда торчащие в разные стороны, сегодня были особенно взлохмачены — будто он несколько раз проводил по ним руками в отчаянии. Глаза — голубые, почти прозрачные в этом свете — горели каким-то внутренним огнем. Сначала — надежда. Он увидел Гермиону, и в глазах мелькнуло что-то теплое, почти умоляющее. Надежда на разговор. На возможность объясниться. На шанс все вернуть. Потом — узнавание. Он увидел Драко. И лицо его перекосило. Надежда сменилась яростью. Теплота — ненавистью. Умоляющее выражение — хищным оскалом. Кулаки сжались сами собой и Драко показалось, что он слышал хруст суставов. Челюсть сведена так, что желваки заходили под кожей. Драко видел, как он борется с собой. Как пытается взять под контроль то, что рвется наружу. Как напоминает себе, зачем пришел. И, Мерлин его дери, он справился. Взял себя в руки. Драко даже уважение почувствовал — Уизли явно готовился к этому разговору. Репетировал. Убеждал себя, что сможет держать лицо. Что не сорвется. Что не даст Малфою повода для насмешек. Он подошел. Остановился в паре шагов. Посмотрел на Гермиону — и только на Гермиону. Сделал глубокий вдох. Выдохнул. — Гермиона, — сказал он. Голос звучал ровно. Натужно, с усилием, но ровно. Никаких срывов. Никакой истерики. — Можно тебя на минуту? Драко стоял рядом. Не двигался. Не вмешивался. Просто стоял, засунув руки в карманы, с видом человека, которому все это глубоко безразлично. Расслабленная поза. Ленивый взгляд. Нога чуть согнута в колене. Он знал: его Гермиона не нуждается в защитнике. Она сама кого хочешь поставит на место — и Уизли, и Поттера, и самого Дамблдора, если понадобится. Его дело — быть рядом. Просто быть. Поддержка. Присутствие. Но он не мог сдержать улыбку. Она выползла на лицо сама — медленная, довольная, чуть хитрая. Та самая улыбка, которая всегда бесила Уизли больше всего. Не насмешка. Не издевка. Просто — осознание собственного превосходства. Спокойное, уверенное, не требующее доказательств. Рон смотрел на Гермиону, ждал ответа, но краем глаза видел эту улыбку. Видел. И его контроль начал трещать по швам. — Чего лыбишься, Малфой? — выплюнул он. Голос сорвался, стал резче и злее. Маска спокойствия треснула, рассыпалась на осколки. Кулаки сжимались сами собой, выдавая напряжение, которое он пытался скрыть. Драко лениво повел бровью. Медленно, с расстановкой перевел взгляд с Рона на Гермиону и обратно. — Я? — Ты. — Рон шагнул ближе. Один шаг. Второй. Он уже почти нависал над Драко, но наткнулся на взгляд Гермионы — и замер. Остановился, будто наткнулся на невидимую стену. — Чего улыбаешься, как кот, который сожрал канарейку? — Рон… — начала Гермиона предупреждающе. Голос ее прозвучал тихо, но в нем чувствовалась сталь. Та самая, которая появлялась, когда она была готова защищать своих до конца. Но Драко опередил ее. — Я просто думаю, Уизли, — сказал он лениво, смакуя каждое слово, — уверен ли ты, что хочешь услышать ответ. Голос его сочился той особенной малфоевской интонацией — насмешливой, снисходительной, бесящей до скрежета зубовного. Он даже не пытался скрыть удовольствие. Наоборот — наслаждался каждой секундой. Рон дернулся, как от удара. Лицо его дернулось, на скулах заходили желваки. — А ты поделись, давай. — Он шагнул вперед, игнорируя предостерегающий взгляд Гермионы. — Повесели нас. Драко усмехнулся. Медленно вытащил руки из карманов. Скрестил их на груди. Откинулся на стену, принимая максимально расслабленную, почти развязную позу. И посмотрел на Рона с таким выражением, будто тот был особенно забавным экспонатом в зоопарке. — Понимаешь, Уизли, — начал он, — есть одна вещь, которую ты, кажется, не осознаешь. — И какая же? — Рон процедил это сквозь зубы. Драко сделал паузу. Насладился моментом. Посмотрел на Гермиону — она стояла рядом, и в глазах ее плясали чертики. Она знала, что будет дальше. И, кажется, предвкушала. — Каждый раз, когда ты смотришь на меня вот так, — Драко обвел рукой лицо Рона, — с этой ненавистью, с этой злостью, с этим… праведным гневом… меня это только заводит. Рон моргнул. — Что? — Заводит, — повторил Драко, смакуя слово. — Представь себе. Ты стоишь, сверлишь меня взглядом, мечтаешь испепелить на месте, а я смотрю на тебя и думаю: «Спасибо, Уизли». — За что? — Голос Рона сорвался на фальцет. Драко улыбнулся. Широко. Довольно. Хищно. — За то, что каждый твой взгляд, полный ненависти, каждое твое появление, каждый твой жест — только укрепляет меня в мысли, что я победил. Что она выбрала меня. Что каждый раз, когда ты смотришь на нас вот так, губы Гермионы становятся еще слаще. Пауза. Тишина в коридоре стала осязаемой. Ее можно было ощутить кожей. Можно было вешать на стены. Можно было тонуть в ней. — Хотя казалось бы, — добавил Драко задумчиво, глядя куда-то в потолок, — куда уж слаще? Но нет. Работает. Так что спасибо, Уизли. Серьезно. Ты делаешь наши вечера… незабываемыми. Рон стоял, открыв рот. Краска медленно заливала его лицо — от шеи к щекам, от щек ко лбу. Красный, багровый, пунцовый. Кулаки сжались так, что костяшки уже синели. Дыхание стало частым, рваным, со свистом вырываясь из груди. Он сделал шаг вперед. — Ты… — Рон! — Голос Гермионы щелкнул как хлыст. Она шагнула между ними. Встала прямо перед Роном, загородив собой Драко. Руки уперлись в бока, а глаза метали молнии. Вся ее поза выражала готовность защищать — до последнего. — Не смей. — Гермиона, ты слышала, что он сказал?! — Рон почти кричал. Голос срывался, в нем звенели слезы — от обиды, от злости, от отчаяния. — Слышала. — Она даже не обернулась. Голос ее звучал ровно, но в нем чувствовалась сталь. Холодная, твердая, и нерушимая. — И знаешь что? Он прав. Рон замер. — Что? — Ты смотришь на него с ненавистью. — Голос ее звучал ровно, без злости, без осуждения. Просто констатация факта. — Всегда. Где бы мы ни были. С первого дня, как узнал, что я с ним. И знаешь, что это делает? Рон молчал. Только смотрел на нее — во все глаза, не веря. — Это только убеждает меня, что я сделала правильный выбор. — Гермиона говорила спокойно, чеканя каждое слово. — Потому что человек, который умеет ненавидеть так сильно, не умеет любить по-настоящему. А ты умеешь, Рон. Ты умеешь ненавидеть. И злиться. И обижаться. И ревновать. А любить — не умеешь. Меня. Не так, как нужно. Он побелел. — Я не… — Ты хотел поговорить? — перебила Гермиона. — Говори. Я слушаю. Рон открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Ничего. Слова застряли в горле, разбились о стену ее взгляда, рассыпались в пыль. Он смотрел на нее — и не находил, что сказать. Все, что он репетировал, все, что готовил, все, что надеялся донести — исчезло. Растворилось. Испарилось. Он посмотрел на нее. Потом на Драко. Потом снова на нее. И во взгляде его появилось что-то новое. Боль. Настоящая, глубокая, разрывающая изнутри. Понимание — что все кончено. Окончательно. Бесповоротно. Смирение — с тем, что он проиграл. — Ничего, — сказал он тихо. Голос сел окончательно, превратился в хриплый, сдавленный шепот. — Забудь. Развернулся. И пошел прочь. Быстро. Почти бегом. Не оглядываясь. Плечи его были ссутулены, голова опущена. Споткнулся на ровном месте, едва не упал, но удержался и исчез за поворотом. Джинни дернулась было за ним — сделала шаг, второй, — но остановилась. Посмотрела на Гермиону долгим взглядом. В нем смешались злость, обида и что-то очень похожее на уважение. Невольное, нежеланное, но настоящее. — Ты жестокая, Гермиона, — сказала она тихо. — Я честная, — поправила Гермиона. — Есть разница. Джинни покачала головой. Медленно, с расстановкой. Взяла Гарри под руку — тот все это время стоял молча, наблюдая за сценой с выражением человека, который не знает, вмешиваться или нет. — Пошли, — сказала Джинни. Поттер задержался на секунду. Посмотрел на Драко. Изучающе. Взгляд его скользнул по лицу Драко, по его позе, по руке, которую он положил на плечо Гермионы. — Береги ее, — сказал он. Это был не вопрос. Не просьба. Почти приказ. Но в голосе его не было враждебности. Только усталость и полное принятие. Драко выдержал его взгляд. Кивнул. — Всю жизнь, Поттер. Поттер кивнул в ответ. Коротко. Один раз. И ушел следом за Джинни. Коридор опустел. Только Драко и Гермиона. Тишина. Факелы. Сумерки. Где-то вдалеке затихали шаги. Потом стихли и они. Она повернулась к нему. Посмотрела снизу вверх. В глазах ее все еще плясали чертики — те самые, которые появлялись, когда она была довольна. Когда чувствовала свою правоту. Когда знала, что все сделала правильно. — «Губы становятся еще слаще»? — переспросила она, и в голосе ее звучала усмешка. Драко усмехнулся в ответ. — Ну, не мог же я ему сказать правду. — Какую правду? Он шагнул к ней. Обнял за талию, притянул к себе — близко, тесно, так, что между ними не осталось воздуха. Наклонился к самому уху. Губы почти касались ее кожи. — Что каждый раз, когда он смотрит на тебя, я чувствую себя самым счастливым ублюдком на свете. Потому что ты — моя. И никуда не денешься. Она выдохнула. Тепло. Длинно. — Ты невыносим, Малфой. — Знаю. — Он поцеловал ее в висок — медленно, нежно, вбирая знакомый запах. — И тебе это нравится. — Идиот. — Твой идиот. Она улыбнулась. Прижалась к нему, пряча лицо в его рубашке. Руки обвили его талию, пальцы вцепились в ткань на спине. Сколько они так стояли было неважно ни ей, ни ему. А потом они просто пошли — медленно, не спеша расставаться. Рука в руке. Пальцы переплетены. Ладони теплые. Ноги сами несли их куда-то вперед, без цели, без направления — просто чтобы еще немного побыть вместе. Коридоры Хогвартса в этот час были почти пусты. Факелы догорали, отбрасывая длинные, пляшущие тени на каменные стены. Где-то вдалеке ходил Филч — его шаркающая походка и ворчание доносились приглушенно, сквозь толщу камня. Портреты по бокам посапывали — кто-то притворялся спящим, кто-то действительно спал, свесив голову на грудь в раме. Луна светила в окна, заливая пол серебристыми дорожками. На одной из таких дорожек Драко остановился, посмотрел вверх — на звезды, мерцающие в черном небе. Гермиона стояла рядом, касаясь плечом его плеча. Теплая. Живая. Здесь. Он помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, хитрой и мальчишеской, которую она любила больше всего. — А пойдем целоваться? — сказал он. Она подняла бровь. — В смысле? — Хочу пополнить карту Хогвартса зелеными флажками. — Он развел руками, будто рисовал перед ней невидимую карту. — Там, где мы целовались максимально плотно и подробно. Гермиона моргнула. Потом фыркнула. — Ты ведешь карту? — Мысленно. — Он приложил палец к виску. — Но потом можно будет повесить ее в нашей спальне. На стену. Большую, красивую, со всеми отметками. Чтобы помнить. — В нашей спальне? — переспросила она. Голос ее дрогнул — самую малость. В нем появилась та особенная интонация, которая бывает, когда слышишь что-то важное. Что-то, о чем сама боялась думать. Драко пожал плечами. Сделал вид, что не заметил этой дрожи. Но внутри все сжалось — в приятном предвкушении. — Когда она у нас будет. — Он сказал это просто, как само собой разумеющееся. — После окончания школы. Она замолчала. Шли дальше. Медленно. Под светом луны. Мимо спящих портретов. Мимо догорающих факелов. — Хм… — протянула она наконец. — Ты об этом уже думал? Драко усмехнулся. Посмотрел на нее — на профиль, освещенный лунным светом, на выбившуюся прядь, на губы, которые чуть заметно улыбались. — Постоянно, — ответил он честно. Помолчал. Потом добавил, будто между прочим: — Кстати, мы не целовались в ванной для старост. Она резко повернула голову. Глаза расширились. — Драко! — Что? — Он изобразил невинность. Абсолютную, кристальную и непробиваемую. — Я просто констатирую факт. Это важная локация. Историческая. Многие великие решения принимались именно там. — Там же Миртл все время подглядывает! — Она ткнула его пальцем в грудь. — Все время! Она там живет практически! — Ну и ладно. — Драко пожал плечами, даже не пытаясь скрыть улыбку. — У нее будет еще одно яркое воспоминание в ее жизни после смерти. Она же обрадовалась, когда мы устроили драму в ее туалете. Представляешь, какой у нее будет восторг, если мы устроим… ну, еще одну драму? Гермиона закатила глаза. Но щеки ее предательски порозовели. — Ты невыносим. — Я знаю. — Он сиял. — И тебе это нравится. Она шла, глядя прямо перед собой. Молчала. Думала. Драко не торопил. Просто держал ее за руку и чувствовал, как тепло разливается по всему телу. — Ты серьезно? — спросила она наконец. — Что серьезно? — Насчет ванн. — Она покосилась на него. — Насчет Миртл понятно. Тут вопросов нет. Ты просто извращенец, которому нравятся зрители. — Обижаешь. — Он прижал свободную руку к сердцу. — Мне нравишься только ты. И немного — твои стоны. А зрители — так, вынужденная необходимость. — Драко! Она стукнула его по плечу. Легко, без злости. Он рассмеялся. Потом остановился. Просто замер посреди коридора. Она остановилась следом. Посмотрела на него вопросительно. Он смотрел на нее сверху вниз. В лунном свете ее глаза казались почти черными — глубокими, бездонными и, как всегда, бесконечными. Губы чуть приоткрыты. Щеки все еще розовые. — Я серьезно, — сказал он тихо. — О чем? — Обо всем. — Он шагнул ближе. — О нашей спальне. О карте на стене. О том, что думаю об этом постоянно. О том, что после школы… я хочу, чтобы мы были вместе. Не тайно. Не украдкой. Не в нишах и пустых классах. А просто — вместе. Каждый день. Каждую ночь. Всегда. Она смотрела на него. Молчала. — Ты правда этого хочешь? — спросила она шепотом. — Правда. — Даже несмотря на… — Она запнулась. — На твоего отца? На традиции? На все, что будет? Драко помолчал. Потом кивнул. — Особенно несмотря на это. Она выдохнула. Длинно. Прерывисто. — Драко… — Я знаю. — Он коснулся пальцами ее щеки. — Знаю, что будет трудно. Знаю, что отец не сдастся просто так. Знаю, что Поттер и Уизли никогда не станут моими друзьями. Знаю, что весь магический мир будет судачить о нас. — Он усмехнулся. — Но знаешь что? — Что? — Мне плевать. Она улыбнулась. Той самой улыбкой — медленной, теплой, только для него. — Мне тоже, — сказала она тихо. Он наклонился. Поцеловал ее. Медленно и нежно. Где-то вдалеке снова ухнул Филч. Где-то скрипнула дверь. Где-то за стеной послышались шаги запоздалого ученика. Им было все равно. — Так что насчет ванны? — прошептал он, отрываясь от ее губ. Она рассмеялась. Прижалась лбом к его лбу. — Ты не отстанешь? — Никогда. — Даже если я скажу «нет»? — Особенно если скажешь «нет». — Он поцеловал ее в кончик носа. — Буду уговаривать. Долго. Красиво. С цветами и серенадами. — Ты не умеешь петь серенады. — Научусь. Ради тебя. Она закатила глаза. Но улыбалась. — Ладно, — сказала она. — Что — ладно? — Ладно, ванна. — Она вздохнула, будто делала огромное одолжение. — Но только если Миртл пообещает не подглядывать. — Она не пообещает. — Драко! — Но мы можем ей сказать, чтобы подглядывала только в самые интересные моменты. Для остроты ощущений. — Ты невозможен! — Я знаю. — Он снова поцеловал ее. — И тебе это нравится. Она не стала спорить. Они пошли дальше. Рука в руке. Вдоль лунных дорожек. Мимо спящих портретов. К выходу из коридора. — Значит, карта, — сказала она задумчиво. — Карта. — И флажки. — Зеленые. — А почему зеленые? — Цвет Слизерина. — Он подмигнул. — Чтобы все знали, что это мои территории. — А если я захочу поставить розовые флажки? — Розовые — это для Гриффиндора? — Для девочек. Он остановился. Посмотрел на нее. Прищурился. — Торг уместен, — сказал он после паузы. — Половина флажков — зеленые, половина — розовые. Идет? — Идет. — Она протянула руку. Он пожал ее. Официально. Как заключают важные сделки. А потом снова поцеловал. Потому что мог. Потому что она была рядом.