Кошка среди Змей

Хогвартс готовился ко сну. Драко шел по пустым коридорам восьмого этажа, и каждый его шаг отдавался эхом от каменных стен. Факелы здесь горели тускло — видимо, их зажигали реже, чем в основных переходах, — и тени от них получались длинными, тягучими, почти живыми. Они тянулись за ним по пятам, цеплялись как мантия, которую он предусмотрительно не взял, и растворялись в темноте, когда он проходил очередной светильник. На нем были только черные брюки — идеально сидящие, подчеркивающие длину ног и узкие бедра, — и простая черная футболка. Тонкий хлопок облегал грудь, открывая ключицы и очертания плеч. Никакой мантии. Никаких слизеринских цветов. Никакой брони. Только он. Часы где-то внизу пробили без пяти девять. Драко ускорил шаг. Не потому что опаздывал — он всегда приходил вовремя, это было вопросом воспитания, — а потому что внутри уже все гудело от предвкушения. Он не видел ее несколько часов. Целых несколько часов. После вчерашней ночи это казалось вечностью. Дверь в старый кабинет астрономии была приоткрыта. Тяжелая, дубовая, с облупившейся краской и массивной бронзовой ручкой в виде звезды. Драко толкнул ее — она поддалась с легким скрипом, и он шагнул внутрь. И замер. Кабинет был именно таким, каким его описывал Блейз — и одновременно совсем другим. Огромные окна во всю стену выходили на ночное небо. Настоящее небо, не зачарованное, — черное, бесконечное, усыпанное тысячами звезд. Луна сегодня была почти полной — огромный серебристый диск, от которого тянулась дрожащая дорожка света, заливавшая весь кабинет мягким, призрачным сиянием. Стекол не было — точнее, они были, но старые, с паутинками трещин по углам, и от этого звезды за ними казались размытыми, чуть дрожащими, как в забытом сне. В центре комнаты, прямо под волшебным звездным небом, стоял диван. Старый, потертый, темно-бордовый бархат местами вытерся до основы, но подушки сохранили форму и выглядели даже уютно. Перед диваном — низкий столик на резных ножках, заваленный пыльными картами звездного неба. Вдоль стен громоздились шкафы с книгами — старыми, потрепанными, с выцветшими корешками. На полках теснились глобусы — не магловские, а магические, с вращающимися созвездиями и светящимися точками планет. Один из них, самый большой, стоял отдельно, на массивной подставке у окна, и в лунном свете его поверхность переливалась серебром. На доске у стены все еще были нарисованы созвездия — мелом, неровно, будто какой-то ученик торопился закончить урок и сбежать. Большая Медведица, Кассиопея, Орион — знакомые очертания, которые Драко помнил еще с третьего курса, когда астрономия казалась ему скучнейшим предметом. Пыль. Тишина. Звезды. Драко сделал несколько шагов внутрь, рассматривая все это великолепие запустения. Подошел к большому глобусу у окна. Провел пальцем по его поверхности — пыль толстым слоем легла на подушечки. Глобус послушно качнулся, звезды на нем замерцали, меняя положение. Красиво. Очень красиво. Он стоял, рассматривая мерцающие точки, и думал о ней. О том, как она войдет сейчас в эту дверь. О том, как лунный свет упадет на ее волосы. О том, как она улыбнется ему. И о пуговицах. Мерлин, эти пуговицы. Он думал о них весь день. О том, как они туго застегнуты на ее рубашке — от самого ворота до пояса юбки. О том, как хочется расстегнуть их. Одну за другой. Медленно. Смакуя каждую. Он так погрузился в эти мысли, что не услышал, как открылась дверь. Тихий скрип петель. И ее голос: — Прости, задержалась. Флитвик опять устроил дискуссию о цветах. В этот раз к нему присоединилась Стебль, и они полчаса выясняли, какие розы лучше — красные или синие. Стебль настаивала, что синих роз не существует в природе, а Флитвик говорил, что магия для того и нужна, чтобы исправлять ошибки природы. Драко обернулся. Она стояла в дверях. Лунный свет падал на нее, создавая вокруг фигуры сияющий ореол. На ней было то же, что и днем — школьная форма. Белая рубашка, застегнутая на все пуговицы. Темно-серая юбка до колена. Мантия небрежно перекинута через руку. Волосы собраны в пучок — строгий, аккуратный, но Драко знал, что стоит только потянуть за шпильку, и они рассыплются по плечам мягкими волнами. В другой руке она держала знакомую аптечку — ту самую, с которой вынимала кристаллы из его живота прошлой ночью. Она улыбалась. Не той улыбкой, которой улыбаются после скучных собраний. Не той, которой благодарят за помощь. И уж точно не той, с которой обсуждают цветы и пунш. Это была улыбка, с которой точно не говорят на собраниях. Не говорят об учебе. Не говорят об экзаменах. Теплая. Медленная. Кошачья… Она закрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине резко. И пошла к нему. Медленно. Плавно. Кошачьей походкой, от которой у Драко внутри все сжималось в тугой узел. Каждый шаг отдавался в груди, в животе, идя ниже. Она шла через лунный свет, и он играл на ее волосах, на щеках, на губах, делая ее почти нереальной. Почти видением. Почти сном. Его сном. Она подошла к нему вплотную. Остановилась в шаге. Поставила аптечку на столик у глобуса — рядом с пыльными картами. И подняла на него глаза. В лунном свете они казались почти черными — глубокими, бездонными и бесконечными. В них плясали звезды — отражение настоящих звезд за окном. — Привет, — сказала она тихо. — Привет, — ответил он. Голос сел, превратился в хриплый шепот. Потому что ее пальцы уже потянулись к нему. Медленно. Очень медленно. Они коснулись его футболки там, где она была заправлена в брюки. Кончики пальцев — прохладные и мягкие — скользнули под ткань, задевая кожу. Драко выдохнул. Рвано и прерывисто. Она потянула. Футболка выскользнула из-за пояса — медленно, ткань скользнула по коже, оставляя за собой дорожку мурашек. Гермиона смотрела на свои руки, на то, как она расправляет футболку, освобождая ее, и улыбалась той самой улыбкой. — Знаешь, — сказала она будничным тоном, будто обсуждала погоду, — цветы все-таки будут синие. — Что? — Драко моргнул, пытаясь сосредоточиться на словах, а не на ее пальцах, которые все еще касались его живота сквозь тонкую ткань. — Цветы. — Она подняла на него глаза, и в них плясали чертики. — На балу. Флитвик победил. Синие розы. Представляешь? Макгонагалл была в ярости. Сказала, что это нарушение вековых традиций. Но Дамблдор улыбнулся в бороду и сказал, что традиции иногда нужно нарушать. Особенно ради любви. — Ради любви? — переспросил Драко, чувствуя, как ее пальцы сжимают край футболки. — Ага. — Она потянула вверх. — Флитвик сказал, что синий — цвет верности и постоянства. И что на балу всегда должно быть немного романтики. Футболка поползла вверх, открывая живот. Драко послушно поднял руки, помогая ей. Ткань скользнула по лицу, по волосам, и через секунду он стоял перед ней полуголый, в одних брюках, залитый лунным светом. Она сложила футболку аккуратным квадратом и положила на столик рядом с аптечкой. Буднично. Будто делала это каждый день. — А пунш будет клюквенный, — продолжила она, возвращаясь к нему. — Представляешь? Клюквенный. Поттер сказал, что это варварство. А Джинни поддержала Флитвика, сказала, что клюква — это очень романтично. Понятия не имею, что в клюкве романтичного, но спорить не стала. Я уже хотела уйти. Она стояла перед ним. Так близко, что он уже чувствовал тепло ее тела кожей. Чувствовал запах — мыло, чернила, и тот самый, глубокий, интимный, который опять сводил с ума. — И еще, — добавила она, и голос ее стал ниже, тягучее, — Флитвик настоял, чтобы по залу развесили омелу. Много омелы. Сказал, что это традиция, и что на балу должно быть место для… случайных встреч. Она подняла руку. Медленно провела кончиками пальцев по его груди — от ключицы вниз, к повязкам. Легко, почти невесомо. Драко затаил дыхание. Пальцы скользнули по бинтам. Ощупали края. Проверили, на месте ли. — Болит? — спросила она, глядя ему в глаза. — Нет, — ответил он честно. Она кивнула. Удовлетворенно. И тогда ее пальцы опустились ниже. К ремню. Пряжка звякнула тихо — в тишине кабинета этот звук прозвучал как обещание. Она расстегнула ремень одним ловким движением. Потянула за язычок, освобождая. Потом пуговицу на брюках. Ширинку. Драко смотрел на ее руки. На то, как уверенно они двигаются. На то, как она отворачивает края брюк, открывая доступ к бинтам, но при этом сохраняя какую-то странную, почти клиническую сосредоточенность. — Чтобы не мешали, — пояснила она, будто он спрашивал. Он не спрашивал. Он вообще не мог говорить. Она взялась за край бинта. Там, где он был закреплен пластырем. Оторвала аккуратно — пластырь отошел с тихим треском, от которого по коже побежали мурашки. И начала разматывать. Медленно. Очень медленно. Виток за витком. Бинт сползал с его торса, открывая кожу. С каждым витком Драко чувствовал, как воздух касается ран — уже не ран, а розовой, заживающей кожи. Как прохлада ночи овевает живот, грудь и бока. Она разматывала методично, сосредоточенно, не отрывая взгляда от процесса. Ее пальцы то и дело касались его тела — легко, мимолетно, но от каждого касания по позвоночнику бежал разряд тока. Драко смотрел на нее. На то, как лунный свет играет в ее волосах. На то, как она кусает губу, сосредоточившись. На то, как пуговицы на ее рубашке — эти чертовы пуговицы — манят расстегнуть. — Это безумно интимно, — сказал он хрипло. Она подняла глаза. В них плясали звезды и что-то еще, темное и глубокое. — Что именно? — Все. — Он обвел рукой пространство между ними. — Ты разматываешь мои бинты. Стоишь так близко. Смотришь на меня. Касаешься. Она улыбнулась. Медленно и опасно. — Ты думаешь только об одном, Малфой. — Я думаю только о тебе, — поправил он. Она замерла на секунду. В глазах ее мелькнуло что-то — удивление? тепло? — но тут же исчезло, спрятанное за улыбкой. — Хороший ответ, — сказала она и продолжила разматывать. Последний виток бинта упал на пол. Драко стоял перед ней полуобнаженный, в расстегнутых брюках, и лунный свет заливал его тело, высвечивая каждую линию мышц, каждый шрам, каждую впадину. Гермиона смотрела. На его грудь. На живот. На раны. Они зажили. Не до конца, не идеально, но — зажили. Там, где вчера торчали кристаллы, теперь была розовая, нежная кожа. Чуть припухшая по краям, с тонкими красными линиями там, где разрезы были глубже всего. Новые шрамы — пока еще свежие, пока еще чувствительные, но уже не раны. Она провела пальцем по самому длинному — от ребер вниз, почти к паху. Легко, едва касаясь. — Я молодец, — сказала она довольно. — Ты невероятна, — выдохнул он. Она улыбнулась. Открыла аптечку. Достала маленькую баночку с кремом — густым, белым и пахнущим травами и чем-то сладким. — Это от рубцов, — пояснила она, открывая крышку. — Сильное средство. Если мазать каждый день, через неделю останутся только тонкие белые полоски. Почти незаметные. Она зачерпнула немного крема пальцами. Поднесла к его животу. И начала втирать. Медленно. Круговыми движениями. Крем таял от тепла ее пальцев, впитываясь в кожу, оставляя после себя легкий холодок и ощущение влажности. Она массировала каждый шрам — отдельно, тщательно, с какой-то особенной нежностью. Большой палец давил чуть сильнее, разглаживая кожу, остальные поддерживали, гладили и успокаивали. Драко закрыл глаза. Это было невозможно. Невыносимо. Прекрасно. Ее пальцы на его коже. Теплые, живые, такие родные. Они двигались медленно, методично, но в каждом движении было столько интимности, столько близости, что он еле держался на ногах. Она мазала долго. Проходилась по каждому шраму по нескольку раз, втирая крем до полного впитывания. Иногда задерживалась на особо чувствительных местах — там, где кожа была еще нежнее, — и Драко вздрагивал, чувствуя, как по телу разливается жар. Он открыл глаза. Смотрел на ее макушку. На пучок, в который собраны волосы. На непослушные пряди, выбившиеся и падающие на шею. И не выдержал. Его рука потянулась к ее голове. Медленно, осторожно, будто спрашивая разрешения. Пальцы коснулись шпилек — первой, второй, третьей. Она замерла. Подняла голову. Посмотрела на него. Он вытащил шпильки. Одну за другой. Они падали на пол с тихим звоном, теряясь в лунном свете. Пучок ослаб, волосы начали рассыпаться. Он запустил пальцы в ее волосы. Мягкие. Теплые. Шелковые. Они текли сквозь пальцы, как вода, как лунный свет, как что-то бесконечно живое и прекрасное. Он провел от корней до самых кончиков — медленно, смакуя каждое прикосновение. Пряди обвивали его пальцы, цеплялись и не хотели отпускать. Она выдохнула. Длинно. Прерывисто. Глаза ее прикрылись на секунду — всего на секунду, — но в это мгновение Драко увидел в ней всю ту уязвимость, которую она так тщательно прятала за своей силой. — Драко, — прошептала она. — М? — Не останавливайся. «Не останавливайся». Два слова. Простые. Тихие. Почти шепот. Они ударили в пах раньше, чем он успел осознать их смысл. Горячей волной, от которой перехватило дыхание, сжало все внутри сладкой, пульсирующей тяжестью. Драко на секунду зажмурился, пытаясь вернуть контроль, пытаясь вспомнить, что он джентльмен, что это Гермиона, а не какая-то проходная девчонка, что она заслуживает… Чего она заслуживает? Шелковых простыней? Свечей? Розовых лепестков, разбросанных по кровати? Красивого магловского кино с медленной музыкой и целомудренными поцелуями под луной? Драко открыл глаза и посмотрел на нее. Она стояла перед ним с распущенными волосами, в рубашке с этими проклятыми пуговицами, и смотрела на него взглядом, в котором не было ничего от целомудренной героини магловского кино. В нем был голод. Жадный, темный и настоящий. Тот самый, который он видел в нише, в раздевалке, в библиотеке. Тот, который был только для него. И Драко понял — ей плевать на шелковые простыни. Ей плевать на свечи и розовые лепестки. Ей нужно только одно — чтобы он не останавливался. И он не остановился. Его пальцы, только что гладившие ее волосы, медленно спустились вниз. По шее. По ключице. К первой пуговице. Она была маленькой, перламутровой, туго сидящей в петле. Драко расстегнул ее. Медленно. С наслаждением. Пуговица поддалась с тихим звуком, открывая полоску кожи у основания шеи. Вторая. Третья. Он не торопился. Смаковал каждую. Рубашка расходилась, открывая ложбинку между грудей, край кружева — бордового, нового, того, которого он не видел раньше. Для него. Она знала, куда шла сегодня вечером. Знала, зачем. Знала, что будет. От этого знания внутри разлился жар — дикий, собственнический и первобытный. Четвертая. Пятая. Рубашка распахнулась почти до пояса юбки, открывая кружевной бюстгальтер — темно-бордовый, почти черный в лунном свете, с тонкими бретельками, спадающими с плеч. Кружево обрамляло грудь, приподнимало ее, дразнило. Драко смотрел и не мог отвести взгляд. Шестая пуговица была последней — там, где рубашка уходила под пояс юбки. Он вытянул ткань, освобождая ее, и расстегнул последнюю пуговицу. Рубашка распахнулась полностью. Он медленно провел кончиками пальцев по краю кружева. По тому месту, где ткань касалась кожи. По нежной выпуклости груди, едва прикрытой бордовым чудом. Она выдохнула — тихо и прерывисто. И тогда его пальцы снова ушли в ее волосы. На затылок. Сжали пряди, накручивая на кулак, и мягко, но настойчиво притянули ее к себе. Их губы встретились. Этот поцелуй был другим. Не нежным, как утром. Не благодарным. Не осторожным. Он был голодным. Требовательным. Взрослым. Ее губы были накрашены — той самой бордовой помадой, его любимой. Она пахла вишней — терпко, сладко и пьяняще. Он пробовал этот вкус, вбирал его, пил, не в силах насытиться. Его язык скользнул по ее нижней губе, собирая помаду, проникая внутрь, встречаясь с ее языком в глубоком, влажном, бесконечном танце. Она ответила. С той же жадностью. С тем же голодом. Она повела плечами. Рубашка, уже расстегнутая, скользнула вниз. Медленно. Ткань прошелестела по рукам, по талии, по бедрам — и упала к их ногам белым облаком. Она осталась перед ним в одном белье. Бордовое кружево на бледной коже. Грудь, тяжело вздымающаяся от дыхания. Соски, угадывающиеся под тканью. Тонкая талия. Изгиб бедер, которые начинались там, где пояс юбки обещал рай. Она обняла его. Ее руки легли ему на плечи, ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы на лопатках. Прижалась всем телом — горячим, живым и желанным. Ее руки скользнули по его спине, сжали лопатки, притянули ближе. Грудь прижалась к его груди — даже через тонкую ткань ее белья он чувствовал жар, пульсацию, жизнь. Она углубила поцелуй. Сама. Беря то, что хотела. То, что принадлежало ей по праву. — Мой, — выдохнула она ему в губы. Одно слово. Хриплое. Влажное. Приказ и молитва одновременно. — Твой, — ответил он. И это слово было правдой. Самой чистой, самой настоящей правдой в его жизни. Его руки скользнули вниз по ее спине. Медленно. Изучая каждый позвонок, каждую впадинку, каждый мускул. Она выгибалась под его пальцами, как кошка, требуя большего. Его ладони легли на ягодицы под юбкой. Мягкие. Теплые. Упругие. Они идеально поместились в его ладонях — две половинки рая, которые он сжал, чувствуя, как ткань капрона скользит под пальцами. Она выдохнула ему в рот. Он сжал сильнее. Приподнял. Она поняла без слов. Прыгнула, обхватывая его ногами за талию. Идеально. Тесно. Горячо. Он толкнулся в нее — сквозь ткань его брюк, сквозь кружево ее трусиков. Бедра встретились, и даже через слои одежды Драко почувствовал жар. Ее жар. Ее желание. Ее готовность. Она застонала. Тихо, сдавленно, закусывая губу. И он понес ее к дивану. Несколько шагов — вечность. Каждый шаг отдавался в ней, в нем, в воздухе между ними. Она вцепилась в его плечи, прижимаясь, кусая его шею, оставляя на коже влажные дорожки поцелуев. Диван принял их с мягким скрипом пружин. Она упала на бархат — старая обивка, вытертая до основы, но такая мягкая, такая податливая. Ее волосы рассыпались по подушкам каштановым водопадом. В лунном свете они переливались золотом, медом и самой жизнью. Драко замер. Он видел ее разной. Сверху вниз, когда она стояла перед ним на коленях в раздевалке. Снизу вверх, когда он стоял перед ней на коленях в нише. Лицом к лицу, когда она сидела у него на коленях в библиотеке, когда они целовались в пустых классах. Но так — никогда. Она лежала перед ним. Распахнутая. Открытая. Уязвимая. И в этой уязвимости была такая сила, такая власть над ним, что у Драко перехватило дыхание. Ее грудь вздымалась под бордовым кружевом. Соски затвердели, проступая сквозь ткань. Живот — плоский, с соблазнительными впадинками по бокам — поднимался и опускался в такт дыханию. Ноги — длинные, стройные, обтянутые тонким шелком колготок — слегка раздвинуты, приглашая и маня. И ее глаза. Темные. Глубокие. С расширенными зрачками, занявшими почти всю радужку. Они смотрели на него снизу вверх, и в них не было ни капли стыда. Только желание. Только голод. Только любовь. Она провела рукой по своей губе. Медленно. Кончиком пальца обвела нижнюю губу, размазывая остатки помады, делая их еще более влажными, еще более манящими. Палец скользнул ниже — по подбородку, по шее, по ложбинке между грудей. Драко смотрел, завороженный, как ее палец прокладывает дорожку по телу, как кожа покрывается мурашками там, где он проходит. Как грудь вздымается выше, когда палец касается кружева. Она провела между грудей. Ниже. По животу. Остановилась у пояса юбки, у молнии. — Так и будешь смотреть? — спросила она. Голос ее был низким, хриплым, чуть насмешливым. В нем звучал только вызов. Драко улыбнулся. Широко, довольно и согласно. — Ни за что, — ответил он. И помог снять юбку. Молния поддалась легко — он потянул за язычок, и ткань распахнулась, открывая кружево трусиков — в тон бюстгальтеру, бордовое, полупрозрачное, сводящее с ума. Он стянул юбку вниз — медленно, смакуя каждое мгновение, когда ткань сползала по ее бедрам, по коленям, по икрам. Юбка полетела куда-то в сторону. Драко даже не посмотрел, куда. Краем глаза только заметил, как она повисла на одном из глобусов, накрыв пыльную полусферу серой тканью. Кажется, звездный глобус теперь украшен школьной формой. Какая ирония. Но думать об этом было некогда. Потому что она лежала перед ним. В одном белье. На старом бархатном диване. В лунном свете. И ждала. Он опустился на колени перед диваном. Медленно. Не отрывая от нее взгляда. Холодный каменный пол не имел значения. Имела значение только она. Его ладони легли на ее лодыжки. Тонкий шелк колготок скользил под пальцами, обтягивая идеальную форму ног. Он повел руками вверх — медленно, очень медленно, изучая каждый дюйм. Икры. Колени. Внутренняя сторона бедра — самая нежная, самая чувствительная. Она выдохнула. Бедра дрогнули, раздвигаясь шире, приглашая. Его пальцы добрались до пояса колготок. Там, где тонкий шелк переходил в кружево трусиков, создавая идеальную границу между одетым и обнаженным. Он подцепил край колготок пальцами. Посмотрел на нее. Она смотрела в ответ. Глаза — темные, бездонные. Губы — припухшие от поцелуев, влажные, манящие. Грудь — вздымающаяся все быстрее. Она кивнула. Чуть заметно. Одними ресницами. Он потянул. Колготки сползли вниз — медленно, открывая бледную кожу бедер, коленей, икр. Она приподняла бедра, помогая, освобождаясь от лишней ткани. Когда колготки добрались до щиколоток, она скинула их движением ноги, и они улетели куда-то в сторону, возможно к юбке и глобусу. Теперь на ней было только белье. Бордовое кружево, обрамляющее грудь. Бордовое кружево, скрывающее самое сокровенное. Бледная кожа, горячая, живая, в лунном свете кажущаяся почти светящейся. Драко смотрел на нее и чувствовал, что сходит с ума. Она лежала перед ним. Распахнутая. Готовая. Ждущая. — Драко, — позвала она. Голос сорвался, превратился в хриплый шепот. — Иди сюда. Он не заставил себя ждать. Уж точно не ее. Он опустился на диван, поставив колено между ее ног. Бархат под его весом просел, пружины жалобно скрипнули, но он не обратил внимания. Медленно, очень медленно, он раздвинул ее бедра шире, давая себе место. Колено прижалось к самому горячему, самому сокровенному — даже сквозь ткань брюк он чувствовал жар, исходящий от нее. Она выдохнула. Длинно. Прерывисто. И тогда он наклонился и поймал ее губы. Самые сладкие. Самые вкусные. Те, что снились ему ночами задолго до того, как он позволил себе мечтать о них открыто. Те, что стали его наркотиком, его зависимостью, его единственной настоящей потребностью. Она ответила. Сразу. Жадно. Ее руки вцепились в его плечи, ногти снова впились в кожу, царапая. А потом она его укусила. Нижняя губа — нежно, но достаточно, чтобы контроль, последние сомнения, остатки джентльменства, которые он пытался удержать, — все исчезло. Разлетелось на осколки, растворилось в лунном свете, испарилось под напором желания. Драко простонал ей в рот. Звук вырвался из самой глубины — дикий, первобытный, неконтролируемый. Его язык ворвался в ее рот, встречая ее язык в глубоком, влажном, бесконечном танце. Он пил ее — ее вкус, ее дыхание, ее тихие стоны, которые она выдыхала ему прямо в губы. Губы оторвались от губ только для того, чтобы прижаться к шее. Тонкая кожа, под которой пульсировала жилка. Солоноватый привкус пота, смешанный с запахом ее духов. Место, от которого он всегда сходил с ума. Он втянул кожу губами, пососал, оставляя метку — свою, только свою. Она выгнулась. Пальцы вцепились в его волосы, сжимая пряди, притягивая ближе, требуя еще. Ключицы. Острые, выступающие, такие хрупкие на вид и такие сильные на самом деле. Он целовал каждую, ведя языком по кости, чувствуя, как дрожит под ним ее тело. Плечи. Нежная кожа на сгибе. Ямочка, о существовании которой он узнал в библиотеке и которая теперь стала его личным открытием, его территорией. Он целовал все. А потом его губы нашли кружево. Бордовое, полупрозрачное, обрамляющее грудь. Он проследил языком по краю ткани, чувствуя, как под ней твердеет сосок. Она дернулась, выдыхая его имя — хрипло, отчаянно. — Драко… Он улыбнулся ей в кружево. И освободил грудь одним движением. Бретельки сползли с плеч, чашечка упала вниз, открывая взгляду то, что он так хотел увидеть. Грудь — идеальной формы, с нежной бледной кожей и темно-розовым соском, уже затвердевшим, уже ждущим. Он накрыл его ртом. Горячо. Влажно. Язык скользнул по чувствительной вершинке, обвел кругами, лизнул, втянул в себя. Она выгнулась дугой. Ее тело оторвалось от дивана — спина прогнулась, грудь подалась навстречу его рту, бедра дернулись, прижимаясь к его колену. Пальцы в его волосах сжались с такой силой, что глаза защипало, но эта боль была лучшей наградой. Он лизнул снова. Ощущая, как твердый сосок перекатывается под языком. Как она дрожит. Как срывается ее дыхание. И тогда он мягко куснул зубами. Не сильно — самую малость, дразня, проверяя границы. Она ахнула. Звук вырвался из самой глубины — удивленный возбужденный. Пальцы в его волосах дернули, притягивая ближе, не отпуская от груди. А он и не собирался уходить. Он целовал. Лизал. Кусал. Снова целовал. Переключился на вторую грудь, уделив ей то же внимание — языком, губами, зубами. Дразня, сводя с ума, заставляя ее стонать все громче, забывая, что они не одни в замке. А под ним, между ними, она двигала бедрами. Медленно. Ритмично. Терлась о его колено, прижатое к самому горячему месту. Кружево трусиков уже насквозь промокло — он чувствовал это даже сквозь ткань своих брюк. Влажность, жар, пульсацию — все, что говорило о том, как сильно она хочет. Драко оторвался от ее груди. Посмотрел вниз. Она лежала перед ним — раскрасневшаяся, с припухшими от поцелуев губами, с влажными дорожками на шее и груди, с растрепанными волосами, в которых запутался лунный свет. Глаза ее были темными, с расширенными зрачками, почти черными. Она смотрела на него и ждала. Он начал спускаться вниз. Губами по животу — по плоским мышцам, по нежной коже, по дорожке, уходящей под кружево. Она дрожала под каждым поцелуем, выдыхала его имя снова и снова, вцепившись пальцами в бархат дивана. Он добрался до трусиков. Остановился. Сделал глубокий вдох прямо там — носом уткнулся в промокшее кружево, вбирая запах. Ее запах. Самый интимный, самый пьянящий, самый желанный. Голова закружилась — от возбуждения, от запаха, от того, что это реальность, а не сон. Она замерла. Ждала. Он потянул трусики вниз. Медленно. Очень медленно. Кружево сползало по бедрам, открывая то, что было скрыто. Бледная кожа. Темные завитки волос. И дальше — влажные складки, блестящие в лунном свете, уже готовые, уже ждущие. Трусики упали на пол. К юбке. К глобусу. К остальному хламу. Он не смотрел на них. Он смотрел на нее. И тогда он поцеловал ее там. В самое сокровенное место. В самое горячее. В самое влажное. Его язык был требовательным и жадным. Он не пробовал — он пил. Он исследовал — он завоевывал. Он ласкал — он брал. Соль. Сладость. Горечь. Ее вкус взорвался на языке, заполняя рот, стекая в горло, пропитывая каждую клетку тела. Он не мог насытиться. Он хотел больше. Глубже. Дольше. Она застонала. Громко, не сдерживаясь. Пальцы снова вцепились в его волосы, притягивая ближе, направляя, требуя. Бедра дергались, подаваясь навстречу каждому движению языка. Она была вся — дрожь, жар, влажность, бесконечное «еще» в каждом вздохе. Он работал языком — медленно, методично, находя самые чувствительные места, запоминая, как она реагирует на каждое движение. Когда он обводил кругами клитор — она выгибалась и тихо скулила. Когда втягивал его в себя — вскрикивала и дергала за волосы. Когда проникал языком внутрь — закусывала губу до крови, сдерживая крик, который рвался наружу. — Драко… — выдохнула она. — Драко, я… я сейчас… Он улыбнулся ей в самое чувствительное место. И добавил палец. Один. Медленно, осторожно, давая привыкнуть. Она была горячей — невероятно, обжигающе горячей внутри. Влажной — настолько, что палец вошел легко, без сопротивления. Тесной — сжалась вокруг него сразу, инстинктивно, пульсируя в такт сердцу. — Еще, — выдохнула она. — Пожалуйста, еще. Он добавил второй палец. Растягивая, подготавливая, сводя с ума. Язык не останавливался — дразнил клитор, обводил кругами, втягивал, пока пальцы двигались внутри нее в медленном, тягучем ритме. Она ломалась. Дышала рвано, прерывисто. Пальцы вцепились в бархат дивана, сжимая ткань до треска. Грудь вздымалась высоко, соски затвердели до боли. Глаза закатились, рот раскрылся в беззвучном крике. Он ускорился. Пальцы внутри — быстрее, глубже, настойчивее. Язык снаружи — в том же ритме, дразня, подталкивая к краю. Она кончила с хриплым, рваным стоном, который попыталась сдержать и не смогла. Тело выгнулось дугой, бедра дернулись, прижимая его лицо к себе. Внутри все сжалось вокруг его пальцев пульсирующими волнами, горячо, тесно, невероятно. Он продолжал ласкать — медленнее, мягче, продлевая наслаждение, пока последняя дрожь не прошла по ее телу. Только тогда он поднял голову. Посмотрел на нее. Она лежала, раскинув руки и тяжело дыша. Глаза закрыты, ресницы дрожат. На лбу выступила испарина, волосы прилипли к вискам. Грудь вздымалась часто-часто. На губах застыла полуулыбка — удовлетворенная, пьяная, счастливая. — Ты… — выдохнула она, не открывая глаз. — Я, — подтвердил он. Она открыла глаза. Посмотрела на него. В них было столько всего — благодарность, любовь, голод, который никуда не делся. Он понял. Встал на колени. Прямо перед ней, на диване. Посмотрел на себя — брюки все еще были на нем, расстегнутые, спущенные, но все еще на нем. Довольно. Он стянул их. Быстро, нетерпеливо. Пальцы дрожали от возбуждения, но справились. Брюки полетели куда-то в сторону, следом за юбкой, за колготками, за всем остальным. Белье — последнее, что отделяло его от нее. Она смотрела. Не отрываясь. На его руки, стягивающие белье. На то, как освобождается член — напряженный, пульсирующий и готовый. На каплю смазки, выступившую на головке и блестящую в лунном свете. Он был красив. Она всегда это знала. Но сейчас, в этом свете, в этой комнате, в этот момент — он был совершенством. Она протянула руку. Коснулась его. Пальцы сомкнулись вокруг горячей, твердой плоти. Он зашипел сквозь зубы, запрокидывая голову. — Гермиона… — Тш-ш-ш. — Она погладила большим пальцем головку, собирая смазку, размазывая. — Мой. — Твой. Она потянула его вниз к себе. Он поддался, нависая над ней, опираясь на локти. Их глаза встретились. В лунном свете они были двумя безднами, смотрящими друг в друга. — Ты уверена? — спросил он. Голос сел окончательно, превратился в хриплый, сдавленный шепот. Но вопрос был важен. Она должна была знать. Должна была хотеть. Должна была выбрать. Она улыбнулась. Той самой улыбкой — медленной, теплой, опасной и бесконечно нежной одновременно. — Я никогда не была ни в чем так уверена, Драко Малфой. Он вошел в нее. Медленно. Очень медленно. Дюйм за дюймом, давая привыкнуть, давая принять, давая прочувствовать каждое мгновение этого момента. Она была горячей. Тесной. Влажной. Идеальной. Она выдохнула, когда он заполнил ее до конца. Замер, давая время привыкнуть. Посмотрел в ее глаза — в них было только наслаждение, только принятие, только любовь. — Драко, — выдохнула она. — Двигайся. Пожалуйста. Он начал двигаться. Медленно. Плавно. Входя и выходя в тягучем, бесконечном ритме. Она отвечала — бедра поднимались навстречу, встречая каждый толчок, углубляя, усиливая. Вокруг них был только лунный свет. Только звезды за огромными окнами. Только старый диван, скрипящий пружинами в такт их движениям. Только они. Она вцепилась ногтями в его ягодицы. Остро, больно и требовательно. Полумесяцы впились в кожу, оставляя следы, которые будут гореть еще долго после того, как все закончится. Этот жест сказал больше, чем любые слова: быстрее. Глубже. Еще. Он подчинился. Ритм ускорился — там, внизу, где их тела соединялись в самом интимном танце. Толчки стали резче, глубже, отдаваясь в ней, в нем, в старом диване, который скрипел теперь в такт их движениям, вторил их дыханию, их стонам. Она стонала. Громко, не сдерживаясь. Пальцы впивались в его ягодицы, направляя, требуя, заставляя входить еще глубже, еще жестче. И он делал так, как ей нравилось. Его пальцы вцепились в ее волосы. Схватили пряди у затылка, снова намотали на кулак, потянули назад — мягко, но властно. Ее голова запрокинулась, открывая шею — длинную линию, по которой пульсировала жилка, выдавая бешеный ритм сердца. Она ахнула. Звук вырвался из самой глубины — удивленный, возбужденный и податливый. Подставила шею, доверяя, отдаваясь, позволяя все. Он провел языком по ее коже. Соленая. Горячая. Живая. Пот после долгого дня, смешанный с ее запахом, с возбуждением, с самой жизнью, бил в голову сильнее любого вина. Он слизывал капельки пота, чувствуя под языком удары ее пульса — быстрые, неровные, бешеные. Это заводило. Безумно. Дико. До потери рассудка. Этот вкус — ее вкус. Это ощущение скольжения кожи о кожу — влажной, горячей, живой. Ее стоны, срывающиеся с гул в том самом ритме, в котором он двигался в ней. Ее покусывание нижней губы — когда становилось слишком хорошо, когда она пыталась сдержать крик и не могла. Влажные дорожки пота на ее теле, на его теле, на их сплетенных телах. Запах. Смесь ее духов, пота, секса — самый интимный, самый пьянящий, самый желанный аромат в мире. Драко вдыхал его, пил, упивался, чувствуя, как с каждым толчком теряет связь с реальностью. Оставалась только она. Только он. Только они. Он поддавал снизу. Менял угол, искал тот самый, от которого у нее захватывало дух. Ударялся об нее при входе — глубоко, сильно, так, что их тела сталкивались со влажным шлепком, от которого у обоих перехватывало дыхание. Ей нравилось. Он чувствовал это по всему. По тому, как она стонала громче. По тому, как сжималась вокруг него — туго, пульсирующе и горячо. По тому, как толкалась в ответ, встречая каждый его толчок, углубляя, усиливая, требуя большего. Она стала задерживать его в себе. Ногти снова впились в ягодицы — остро, приказывая замереть. Он замер. В ней. До конца. Чувствуя, как внутренние мышцы пульсируют вокруг него, сжимаются, массируют, не отпускают. И сменил темп. Медленнее. Глубже. Тягуче. Входя так глубоко, как только мог, и замирая на секунду, давая ей прочувствовать каждое мгновение этой полноты. Потом медленно выходя — почти до конца, чтобы снова войти, так же глубоко, так же медленно, так же сводя с ума. Она застонала в такт этим движениям. Длинно, прерывисто, бесконечно. — Давай… — выдохнул он. Голос сорвался, превратился в хриплый, отчаянный шепот. — Я жду тебя… Давай… Он держал ее за волосы. Кулак сжимал пряди, не давая уйти, не давая спрятаться, заставляя смотреть. На него. В него. В самую душу. И снова лизнул ее шею. Соленую. Горячую. Пульсирующую. А потом куснул. Прямо по выступающей жилке — там, где бился ее пульс, где кровь бежала быстрее всего, где кожа была тоньше всего. Куснул — не сильно, но достаточно, чтобы она ахнула. Она дернулась. Все тело выгнулось под ним — спина прогнулась, грудь подалась вверх, бедра прижались к нему, вжимая его в себя до предела. Рот раскрылся в беззвучном крике. Еще раз. Еще один укус — рядом, по той же чувствительной дорожке. Она замерла. На секунду — вечность — время остановилось. Она смотрела на него расширенными, невидящими глазами, и в них не было ничего, кроме чистого, абсолютного наслаждения. А потом ее накрыло. Она кончила с хриплым, рваным стоном, который сорвался с губ и повис в воздухе, смешиваясь с лунным светом. Тело выгнулось дугой, вжимая его в себя руками, вцепившись в ягодицы так, что ногти, наверное, оставили кровавые следы. Внутри все сжалось вокруг него — пульсирующими, ритмичными волнами, горячо, тесно, невероятно. — Да-а-а-а… — выдохнула она. Одно слово. Один звук. Все, что осталось от ее голоса. Оно отдалось в его ушах сильнейшим импульсом. Ударило прямо в позвоночник, взорвалось в паху, лишило остатков контроля. Он дернулся последний раз. В ней. Глубоко. До упора. И кончил. Волна накрыла с головой — горячая, пульсирующая и бесконечная. Он выдохнул ее имя — хрипло, отчаянно и любяще. Тело содрогалось в конвульсиях, вжимаясь в нее, отдавая все, что у него было. С ней. Вместе. Они замерли. На несколько секунд — минут — вечностей — в комнате не было ничего, кроме их дыхания. Частого, рваного, общего. Пот стекал по спинам, смешивался, капал на бархат дивана. Сердца бились в унисон — бешеный ритм, который постепенно замедлялся, успокаивался, приходил в норму. Драко все еще был в ней. Не хотел выходить. Не мог. Не сейчас. Он отпустил ее волосы. Пряди рассыпались по подушкам — влажные, спутанные. Провел рукой по ее щеке — мокрой, горячей, с прилипшими прядями. Она открыла глаза. В них все еще плескалось то, что было — наслаждение, любовь, усталость, счастье. Она смотрела на него и улыбалась. Медленно. Тепло. Только для него. — Драко, — прошептала она. — М? — Ты… — Она запнулась, подбирая слова. — Ты невероятен. Он усмехнулся. Наклонился, поцеловал ее в губы — легко, нежно, почти целомудренно. — Это ты невероятна. Она фыркнула, но в этом звуке не было обиды — только усталая нежность. — Мы оба невероятны, — поправила она. — Согласен. Он перекатился на бок, освобождая ее, но не отпуская — притянул к себе, обнял, уткнулся носом в ее влажные волосы. Она прижалась, положила голову ему на грудь, слушая, как бьется его сердце — все еще быстро, все еще не в ритме. Лунный свет лился в окна, заливая их серебром. Звезды мерцали за стеклом — тысячи огоньков в бесконечной черноте. Где-то в углу, на глобусе, все еще висела ее юбка — серая ткань на фоне звездной карты. На полу валялась их одежда, аптечка с кремом от рубцов, снятые бинты. Пыль. Тишина. Звезды. И они. Драко гладил ее по спине — медленно, успокаивающе, не веря до конца, что это реальность. Что она здесь. Что он здесь. Что все это — правда. — Шесть дней до бала, — сказала она тихо. — Пять, — поправил он. — Пять, — согласилась она. — А потом… — А потом будет бал. — Он поцеловал ее в макушку. — А после бала — все остальное. — Все остальное, — повторила она. — Это звучит… страшно. — Это звучит как жизнь. — Он усмехнулся. — Настоящая. С тобой. Она приподнялась на локте, посмотрела на него сверху вниз. В лунном свете ее глаза казались серебристыми, как у Луны. В них было столько всего — любовь, надежда, страх, решимость. — Мы справимся? — спросила она. — Мы уже справляемся. — Он провел большим пальцем по ее губе. — Вместе. Она улыбнулась. Наклонилась, поцеловала его — долго и нежно. Где-то в замке часы пробили десять. — Нам пора, — сказала она, отрываясь. — Знаю. Но никто из них не двигался. Лежали, обнявшись, слушая дыхание друг друга, чувствуя, как бьются сердца в одном ритме. Пыль. Тишина. Звезды. И они. Этого было достаточно.