Ложь во спасение

Рука с мокрым полотенцем зависла над раной, едва стоило раздаться шипению. — Потерпи ещё немного, осталось совсем чуть-чуть, — Олургио подул на рану, чтобы та меньше щипала, и снова опустил махровый край и осторожно провёл, собирая корочки крови и остатки бинтов, приклеившихся к разорванной коже, — если бы ты не бегал за своими подмастерьями так, словно тебе самому пятнадцать лет, рана бы не кровоточила и бинты не прилипли. Их обязательно нужно убрать, иначе может начаться осложнение и тогда я тебя точно сдам в башню врачевания, чтобы они тебя не отпускали, пока полностью не затянется этот кошмар. Вот оно мне надо — за тобой тут хлопотать? У меня столько заказов горит, я уже молчу про те, которые надо было сдать, пока ты малявок на экзамен водил. Несмотря на бесконечный поток бубнежки, Олургио продолжал медленными и аккуратными движениями смывать запёкшуюся кровь со спины старого друга. — Спасибо тебе, Ол-ой! — Кифли дёрнулся, уходя от прикосновения у центра лопатки, где рана была самая глубокая. — Прости. Мне показалось, там тоже нужно промыть, — Олургио окунул полотенце в таз и подул на место, куда совсем недавно пришёлся укол боли, а несколько дней назад — удар валуна, по рассказам девочек. Олургио хорошо обращался с глифами, пером, чернилами, да даже с резаком, наждачкой и шилом, но никак не с человеческим телом и его дефектами. Это в рамках его профессии очень даже хорошо и правильно, но когда случается... Когда случается Кифли, колдуну очень хочется послать к змею все запреты и изучить хотя бы базовые методы врачевания, чтобы уменьшить боль, которую безраздельно несёт его друг с самого детства, старательно скрывая даже от самый близких. Пожалуй, из всего своего арсенала качеств и умений, при заботе о друге Олургио мог полагаться только на дотошность и терпеливость. Несмотря на все попытки Кифли сократить время экзекуции, Олургио заставлял его сидеть на месте до тех пор, пока в ране на спине не осталась ни одного кусочка старого бинта, чтобы после нанести мазь, переданную медиками из лектория. — Скажи, если будет щипать, — маг зачерпнул немного мази на пальцы, растёр её, чтобы согреть и обвёл края раны, постепенно покрывая дурно пахнущей жижей всю поверхность поврежденной кожи. Кифли, кивнувший на слова товарища, так и не признал, что мазь жгла до искр в глазах, хотя, когда Олургио заметил поджатые в кулаки на коленях пальцы, всё-таки снова подул на спину, смягчая эффект и отвлекая от жжения. Кифли даже через силу расслабил плечи. Следующим этапом должны были стать бинты. Кифли уже сидя в постели, измотанный целым днём метаний, переживаний и ноющей боли, устало клевал носом, поэтому Олургио пришлось торопиться, пока его самый постоянный пациент ещё был в сознании. — На столе ещё обезболивающий отвар стоит. Ты его почему не выпил до моего прихода? Я же специально его принёс заранее, чтобы, когда я снимал бинты, он уже подействовал, — Олургио заглянул в единственный глаз, пытаясь в нём найти ответы, но тот лишь отражал давно выученную улыбку, вторя безмолвным губам, что так и не произнесли ни одного оправдания, — Выпей, пока я не начал тебя заматывать. Может ещё успеет подействовать. — Ты так осторожничаешь, что мне совсем не больно... Олургио цокнул языком, мысленно передразнил друга и сунул ему в руки кружку с уже совершенно холодным варевом. Само собой горьким и противным на вкус. — Сказки своим подмастерьям будешь рассказывать, — только когда кружка опустела, Оли принял её из рук Кифли и вернулся тому за спину уже с бинтами в руках. Распределив поверх мази смоченную ещё в каком-то растворе, который выписали неровным почерком в подробной инструкции для мага врачи из лектория, вату в марле, Олургио прижал к солнечному сплетению Кифли край бинта и, сделав несколько неловких оборотов вокруг туловища, закрепил конец, только после этого стал подниматься вверх с каждым новым оборотом, перекрывая в половину предыдущий ряд. — Не опускай руки, они мне мешают тебя перематывать, — буркнул Олургио в очередной раз мягко постукивая пальцами по плечу, чтобы провести под ним бинт, вывести его наверх и перекрыть основание шеи. — Но я устал их держать. Так гудят мышцы, — пожаловался Кифли и обернулся, ища сочувствия в строгом товарище, — Может закончишь на этом? — У тебя всё ещё открыта марля, давай так, — Олургио перехватил бинт перед грудью Кифли и пересел перед ним, находясь теперь лицом к лицу, — наверное, так нужно было сразу сделать. Положи руки мне на плечи, так тебе не придётся держать их на весу. Кифли действительно переложил руки на плечи напротив и увёл взгляд в сторону, переживая не о ноющих руках, а о том, что теперь его боль для Олургио как на ладони. Колдун постарался побыстрее закончить с перевязкой и отпустить друга, которому уже становилось дурно и от неловкости, и от усталости, и от боли. Колдун несколько раз уточнил и сам проверил, нигде ли не давит, на что в ответ получил привычную ложь "все в порядке". Ага, как же. — Ложись отдыхать, я пока приберу здесь всё, — припираться зорчий не стал и под скрип деревянного основания поднялся с кровати. — Не спеши, — такая искажённая просьба остаться рядом на подольше, к которой Олургио уже даже в какой-то степени привык. Всё у них с Кифли было так, словно смотришь на мир через разбитое зеркало. — Как скажешь. Пока Олургио собирал все грязные бинты по полу и расставлял баночки по полкам, Кифли уснул со своими дурацкими очками на переносице. Неудивительно, что, когда Олургио стянул их с измождённого лица, на носу остался красноватый след. Маг поднёс очки к глазам и поставил себе в мыслях заметку перерисовать сигил прозрачными чернилами. Не то, чтобы его работа по восстановлению очков была сделана топорно, скорее на скорую руку, поэтому и фокусирующее свет заклинание вышло не идеально. Вряд-ли Кифли заметит, что Олургио что-то изменил в его очках, но нагрузку на единственный глаз это хоть немного, но снизит. Пока Кифли спал под действием лекарств, Олургио рядом поправлял векторы на стёклышке, и только когда сам остался доволен результатом, отложил очки на край стола. Кифли еле слышно дышал, редко ворочаясь в простынях. Небольшой светлячок ручного пламени едва ли освещал четверть рабочего стола Кифли, за котором разложился Олургио, пытаясь закончить работу, но при этом быть подле друга. Этот план бы даже и сработал, не уходи зорчий так глубоко в собственные мысли, что вывести его из их пучин смогла только светоносная птичка, что пролетела под носом скрючившегося за столом мага. Олургио проследил за полётом магии и встретился с довольным прищуром голубого глаза. — Я тебя звал... — Слишком задумался. Как ты себя чувствуешь? — Олургио перевёл взгляд на окно, в котором всё так же ярко сияли звёзды. — Ещё глубокая ночь, почему ты проснулся? — От лекарств во рту пересохло, — Кифли не просил, но Олургио уже потянулся к кувшину с водой и стакану. За столько лет это уже обратилось в привычку — читать Кифли, не ждать от него просьб, но всегда предлагать свою помощь, абсолютно точно зная, что от неё не откажутся, примут с тихой благодарностью и будут хранить этот момент в памяти долгие годы. Гранённый стакан холодил пальцы, пока Кифли маленькими глотками пил, успокаиваясь и сглатывая всё, что мог бы наговорить лишнего. В такие моменты ему особенно трудно держать слова при себе. Олургио знал, но Кифли знать об этом не стоило, чтобы не бить их хрусталь скрупулёзно выстроенного мира вокруг тревожного островка безопасности. Когда стакан опустел, Олургио принял его из рук, но тут же почувствовал, как холодные пальцы пробираются под рубаху, хватаясь за тёплые бока. У Олургио ледяные мурашки пробежали вдоль позвонков. — Ещё даже осень не наступила, а ты мерзнешь? Олургио всю свою сознательную жизнь посвятил согревающей магии, но ни одна его разработка не удовлетворила притязательного вкуса Кифли, чтобы тот перестал влезать к нему под одежду и морозить самого Светоча. — Двигайся, полежу с тобой, пока ты не согреешься и не уснёшь. — Я быстро... — Олургио посмеялся на такую откровенную ложь, но всё же осторожно сгрёб в горячие руки клубок одеял, в которых можно было и заблудиться. Ледяные пальцы пробрались выше по рёбрам и Олургио через силу подавил желание передёрнуть плечами от озноба. — Всё хорошо, засыпай, — слова жаром прозвучали в макушку и запечатались сухими губами. Кифли долго притворялся заснувшим, да только Олургио слишком хорошо знал, как тот в действительности спал. Пока холодные пальцы глубже копались под домашней свободной рубахой, пока мерно пересчитывали рёбра, пока ноги пытались найти такое же тепло, что и руки, хватая стопами оголённые лодыжки, пока шелестело глубокое мерное дыхание, Кифли не спал, и только когда руки опускались безвольными плетями вдоль тулова, тело обмякало, а дыхание прерывалось на поверхностные вздохи, Олургио точно знал, что Кифли погрузился в свой тревожный сон, и тогда наставала очередь Олургио удерживать смирившееся с холодом тело подле тепла. Для зорчего всегда было больно смотреть, как Кифли сторонился тепла, в котором так остро нуждался, причём эта привычка боязни проросла в нём намного глубже треклятого семени серебряного дерева. Сторонился уже на подсознательном уровне, садясь дальше от костра, бессознательно уходил от тёплых объятий. Видимо именно поэтому Кифли не помогал ни один согревающий камень. Стоило достаточно глубоко погрузиться в сон, как согревающий камень оставался в одиночестве тлеть в лучшем случае на противоположном углу кровати, а в худшем случае — на полу. Поэтому единственным рабочим вариантом всё время была и остаётся такая разумная грелка, как сам Олургио.

***

Утро разбудило ярким светом в глаза, забившимися в неудобной позе мышцами и ноющей спиной, внизу гремела посуда, звенел девчачий смех, но Олургио уже предчувствовал локальную бурю — Кифли рядом не оказалось. Нашёлся он совсем недалеко, сидящим за столом с листами вчерашней работы. Кифли не часто интересовался делами зорчего, предпочитая к нему не лезть, ведь если судить по изобретательности, ему самому стоило многому поучится у друга, но тут, видимо Олургио оставил на виду слишком очевидные и бросающиеся в глаза записи. — Кифли? — хриплый спросонья голос заставил тонкие плечи, уже скрытые чёрной водолазкой поверх бинтов вздрогнуть. — Как мне это понимать, Оли? — Кифли так и не обернулся к старому другу и для Олургио этот страх встретится с правдой глаза в глаза всегда играл на руку. — Никак, Кифли. Тебе не стоило копаться в моих набросках, — Олургио сполз с кровати и крадущимся шагом приблизился к другу. — Твоё фантомное пламя действительно может помочь выжечь все корни из моего тела и само семя. Это может помочь, Оли! Это должно помочь! Кифли так был поглощён наработками, что даже не заметил, как по запястьям поползли ветки серебряного дерева, словно к солнцу вытягиваясь в сторону незаконченного сигила, испещренного мелкими заметками. Только встав за сутулой спиной Олургио разглядел, какое ещё заклинание держит внимание единственного глаза за оправой очков. Тот самый тёмный круг заклятия-пустышки, которое когда-то маленький Олургио придумал для своего лучшего друга. Та самая чёрная клякса, которая единственным своим реальным эффектом заставляла отключиться на несколько минут. Это заклинание могло бы стать безобидной шуткой, если бы не вся ложь, которую в себе таило столько лет к ряду. Следующий лист, за который так отчаянно хватался Кифли был разработкой Олургио по выжиганию серебряного дерева из человеческого тела, но идея заклинания выглядела более опасной, чем само наличие семени волшебного дерева в теле человека, да и к тому же на практике сигил оказался совершенно бесполезным: огонь светил, даже грел, но не поглощал совершенно ничего. — Пока этот огонь не способен выжечь абсолютно ничего, — зорчий тяжело вздохнул, вытягивая листы из поросших корой пальцев, — А любое другое пламя вместе с деревом может навредить и тебе, — Олургио опустился за спиной Кифли и накрыл его единственный глаз ладонью, прижимая голову к тёплой груди, пока свободная рука шарила на столе в поисках пера и заготовки стирающего воспоминания заклинания. — Не смотри так восхищённо на мои неудачи. Они этого не достойны, — Замкнув круг, Олургио поднял лист перед лицом Кифли и убрал руку, прикрывающую глаз. — Прости, но пока я не придумаю, как спасти тебя, не знай, пожалуйста, что я всё помню. Если бы не последние слова друга, если бы не острая боль во всём теле, с которой прорастают корни дерева-паразита, Кифли остался бы сидеть зажмурившись, сжавшись и закрывшись от всего мира, но осознание, что его первый и единственный друг помнит все бесчисленные попытки стереть ему память, помнит, сколько раз Кифли предавал его доверие и отвергал протянутую руку помощи, выбило почву из-под ног и воздух из груди. Кифли в безумном страхе распахнул глаз, чтобы убедиться, что Олургио его не обманывает, что Олургио его не презирает за всю ложь, но, не успев даже набрать воздуха в лёгкие, угодил в ловушку и попал в поле действия стирающего память заклинания. Настоящего. Не настолько сильного, чтобы стереть воспоминания больше пары часов, но заставляющего погрузиться в тяжёлое забвение. Тело в руках качнулось вперёд и Олургио подхватил его под грудью, не позволяя рухнуть на стол, но и не прижимая раной на спине к себе. Ветки и листья быстро осыпались, втягиваясь обратно под кожу. Из сидячего положения оказалось достаточно трудно вытащить Кифли на кровать, ещё и уложить так, чтобы не потревожить рану, но Олургио с горем пополам справился и принялся собирать со стола все свои наработки, а опавшие листья с пола распихивать по карманам в мантии. К моменту, когда стопка уже была аккуратно собрана, Кифли натужно простонал с кровати. — Ты как? Выглядишь не очень, — Олургио обернулся к другу, окидывая его оценивающим взглядом, стараясь считать даже то, что Кифли обязательно попытается скрыть. — Голова болит, — несмотря на брошенное, почти честное "болит", Олургио заметил, как сощурился Кифли, когда снизу снова прогремела посуда. — Я отнесу записи, попрошу девочек не шуметь и принесу тебе лекарств. Отдыхай сегодня, девочкам я дам задания, чтобы они не слишком расслаблялись, — бросил за спину зорчий, уже подходя к двери спешным шагом, словно сбегая с места преступления. — Спасибо, Оли. — Пока не за что.