Ложь во спасение

Яркое полуденное солнце слепило, отражаясь мириадами искр от сверкающего белоснежными кристаллами снежного покрова, но тепла не дарило вовсе, напротив, нагло крало его с дыханием из полупрозрачных облачков пара, подмораживало слезящиеся от невыносимой яркости глаза, щипало за нос с каждой попыткой удержать скопившуюся на кончике носа воду. Необъяснимая ни одному чужеземцу природа Нодзы: даже при самом ослепительном солнце, ни один местный не выйдет на улицу без подбитого мехом плаща, капюшона и шерстяных варежек. Из воспоминаний никогда не сотрётся, как промерзает до костей тело даже в нескольких слоях одежды, как и никогда не истлеет, как обманчиво ходить по заснеженным вершинам родных гор и какое именно первое заклинание учат все маги с самого раннего детства, едва научившись держать перо в руках. Олургио не привыкать брести по заснеженному полю, прокладывая шагами тропы первопроходцем, пусть и годы жизни в более приятном климате чутка расслабили тело бывшего снегоходца. Выносливость совсем уже не та, что в детстве. Тонкая корка льда на поверхности сугробов при каждом шаге давала надежду выбраться из глубоких снегов, но как только колдун переносил вес на опорную ногу, лёд с хрустом проламывался, погружая ноги по колено под снег, засыпая в сапоги новую порцию ледяных колючек. Горло саднило от сбитого руганью частого дыхания холодным воздухом, руки коченели в перчатках и сейчас не удержали бы даже посоха, что уж говорить про перо. Щеки жгло морозом. И во всём этом сияющем великолепии серебра Олургио оставался единственным тёмным пятном. Словно дефектом. Мёртвой ветвью серебряного древа, напитанной магическими чернилами. Заснеженная опушка постепенно превратилась в перелесок, где каждое дерево ласково укрывала снежными шапками тётушка-зима, а Олургио продолжал свой тяжёлый путь, петляя между посеребренных деревьев, которые всё теснее становились друг к другу, росли ближе, пышнее собирали махровые покровы, пока не превратились в густой почти непроходимый серебряный лес. Невероятной красоты картина сотворенная природой. Солнце здесь, под сетью сплетённых веток, уже не слепило так сильно и глаза расслабились от долгого спасительного прищура. Деревья в кружеве инея перестали так явно походить на обычные и сменились сияющими изнутри стволами магических деревьев. Олургио не заметил, как забрёл в настоящий серебряный лес, да и не помнил, чтобы он хоть когда-то существовал в Нодзе. Местные края не сильно благоволили мирной и полной комфорта жизни. Открывшаяся перед наконец-то ясно зрячими глазами картина запустила холод по коже совершенно иного порядка. Этот пробирался глубоко под кожу, сковывал внутренности, скрёб кости, тянул тяжестью ледяных глыб вниз, душил ужасом осознания. Разворачиваться было некуда, лес обступил плотным частоколом со спины, отрезая дорогу обратно. Нечто, что даже тропой назвать было невозможно, узким просветом между широких деревьев петляло вперед. Борясь с сугробами, Олургио углублялся в лес, замечая, как теснее жмутся деревья, тянутся друг к другу ветвями, перекрывая небосвод беспросветным куполом. Деревья словно его окружали, радостно приветствовали долгожданного гостя в своей коварной западне, а колдун продолжал пробираться, с треском ломая на своем тернистым пути сплетённые ветви, что цеплялись за меховой капюшон мантии и отдёргивали назад, замедляя, сбивая с и без того не намеченного пути. В сердце стягивалась тугим узлом тревога. Хруст снега, свист ветра, шёпот деревьев, в котором Олургио слышал обращение к себе лично, но предпочитал упрямо смотреть и двигаться только вперёд. — Помоги нам, колдун! — Ты же владеешь магией, так спаси нас! Тысячеликий шёпот ворвался в уши горькой мольбой и отчётливыми приказами. Олургио заозирался. Даже для мага такие истории не предвещали ничего хорошего. Конечно, в неупокоенные души Олургио верил с трудом, но сейчас эта версия ему нравилась больше, чем говорящие с ним серебряные деревья утопающие в снегах. — Защити нас! — Сделай что-нибудь! — Только на тебя надежда! Лес вторил уже отчётливее, смелее, требовательнее, совсем как люди. Наглые и невежественные. Солнце обернулось луной, а ярко-голубой небосвод теперь давил синевой глубоких вод. Обломанные ветки сыпались на снег чернильными пятнами, марали чистоту девственного покрова. Слева внезапным воем взрезает тишину истошное "Спаси меня!". Олургио только краем глаза успевает отследить, как серебряные ветви тянутся к его плечу и успевает неуклюже увернуться. Ноги тонут в снегу и колдун падает вбок, проваливаясь под тонкую корочку льда. Снег осколками пробирается в рукава, щедрыми горстями засыпается за шиворот мантии, крадя такие нужные капли тепла, холодным потом детских кошмаров стекает по лопаткам. Он уже не ребенок и хорошо усвоил урок, в котором спасти всех у него никогда не получается. Спасти бы хоть кого-то, спасти бы хотя бы самого себя. Сердце бьётся часто и мелко, мешая дышать, руки в перчатках взмокли и замёрзли ещё сильнее. Каждая снежинка из тела выгрызала тепло. Душа рухнула куда-то в сапоги, когда ветвь обвилась вокруг руки, выдернула тело из сугроба, чтобы снова уронить, но теперь у своим корням. Снег становится вязким, липнет на сапоги и мантию, путается в волосах, утяжеляет движения и Олургио не получается подняться самостоятельно, колени промокают, ноги тонут в трясине, руки проваливаются, не ощущая опору, а к лицу тянутся новые серебряные ветви слишком сильно напоминая щупальца пиявки. Кое как получается нырнуть в снег, накрыть голову руками, спасаясь от кровожадных ветвей, но вот от десятка вторящих сплошным гомоном чужих голосов вторящих "спаси меня", "ты же колдун", "помоги мне", "ты обязан нам помочь", "сделай что-нибудь", "не будь таким бесполезным" не получается. Звуки забивают уши ватой и даже шум крови в голове не перебивает этих истошных криков. Ветви всё же цепляются за мантию, тянут её в разные стороны, подвешивают колдуна как на крючки. Олургио слышит как трещат швы на укреплённой магией ткани, слышит все требования о помощи, слышит, как неупокоенные требуют внимания и участия в своем горе, требуют от него совершить невозможное, требуют, требуют, требуют. Требуют то, что он не способен дать даже живым. Желудок сковало, а за сердцем засвербело горькое отчаяние и беспомощность с липкими щупальцами самоненависти, но дёргающие из стороны в сторону ветки, волочащие почти не сопротивляющегося колдуна по снегу даже не думали останавливаться. Рой голосов сводил с ума, сливался сплошным шумом, превращаясь в снежную лавину, которую Олургио пережить не сможет даже со всем своим арсеналом огненной магии. Жалкие попытки выбраться полностью сходили на нет, лишь больше зля толпу неупокоенных душ, что поглотили серебряные деревья. Промёрзшие руки плохо слушались, но Олургио подхватил у подножия одного из деревьев угольную ветку и наскоро, как получилось, нарисовал на снегу огненное заклинание. Постыдно плохо нарисовал для мага своего уровня, но огонь взвился мощным столпом, поглощая разом все ближайшие деревья, только чудом не задевая своим жарким голодом самого колдуна. Деревья вопили, заражаясь перелетающим искрами пламенем. Яркий свет снова жестоко бил по глазам, опалял кожу, согревал жаром и это было всяким лучше, чем было до этого. — Оли? Не лучше. Сердце вмиг обрывается, просто перестает биться. На Олургио словно ушат ледяной воды вылили и выставили в одной промокшей рубахе в лютую метель. Ближайшее же серебряное дерево протянуло к нему полыхающие ветви. Нет, нет, нет! Его не может быть здесь! Он никогда не бывал в Нодзе! Олургио никогда не позволил бы ему перестать быть человеком, никогда бы не допустил. — За что, Оли? — голосу полному боли предательства совершенно невдомек о шелестящих страницах в сознании огненного мага с крупными "никогда", он просто выжигает каждый лист, оставляя сознание задыхаться в каком дыме. Спотыкаясь, Олургио стянул с себя мантию и принялся бить ей по протянутым горящим ветвям, остервенелые удары ломали тонкие палочки и те осыпались яркими угольками к подножию, порождая пламя и там. Мантию тоже подхватил жадный огонь, съедая быстро, облизывая и кусая перчатки. Олургио с гневом отбрасывает и полыхающую ткань и разгорающейся перчатки подальше, принимаясь сапогами тушить живучие языки на корнях, голыми руками гася те, что поднялись выше и так непростительно близко подбирались к оплетённому ветвями неестественно поломанному телу в дымчатой мантии. — Какого змея, Кифли?! — руки быстро покрываются волдырями ожогов, а тело, лишённое согревающей мантии, постепенно продирал ледяной ветер, что ещё сильнее раздувал треклятое пламя. — Уже слишком поздно... — такой знакомый голос и сейчас едва ли звучал хоть сколько-нибудь осуждающе или обвиняюще, но тем больнее вспарывал грудь колдуну. Языки пламени уже лизали дымчатую мантию, подбирались к скованным корой рукам и плечам. — Не поздно! Подожди ещё! Я придумаю что-нибудь! Только подожди! — все чёрные ветви уже обратились в пепел, а верное перо отказывалось выжигать водный знак. — Олургио, уже слишком поздно. Ты не сможешь меня спасти, — голос трещит, как трещат ветви поглощённые огнём, хрипит от пожирающей боли, исчезает, как обращаются в труху опавшие угли, — твоё заклинание меня уничтожит. Выжигающее перо не чертило по снегу, а пытаться выжечь заклинание прямо на стволе дерева Олургио не решился, даже от мысли о подобном обожжённые руки пробивала неконтролируемая дрожь. Огонь поднимался всё выше, уже полностью поглощая дерево с заточённой внутри фигурой, что ещё продолжала шептать, но треск костра заглушал звуки. Полыхающие ветви потянулись к нему, но у Олургио не осталось сил ни бежать, ни сопротивляться, как и никогда не было сил противостоять этому человеку. Одна ветвь обожгла плечо, подпалила короткую бороду и часть шевелюры, вторая оплелась вокруг предплечья, прожигая насквозь тонкий хлопок широких рукавов. Нос забился отвратительным запахом палёных волос и горелой кожи. После бесконечной череды ожогов, уже плевать. Больно, но не настолько, чтобы заглушить отчаяние. Олургио шагает ближе и позволяет оплести себя целиком. Позволяет свету померкнуть. Позволяет поглотить себя без остатка. Уже плевать, даже лучше, если он останется здесь, сгорит от своего же заклинания, но рядом с тем, ради чего спасения жил со дня, когда его выслали из родного края, когда от него отказались в том месте, что он некогда считал своим домом. — Оли! Багровый закат прожигающий роговицу за светлой шевелюрой стал жутким продолжением кошмара. Бешено колотящееся сердце в момент оборвалось, а безумное тело сотряслось от ужаса, проезжаясь боком по деревянной столешнице от ребер почти до таза, сдирая кожу под рубахой о жёсткий край стола. Предметы на столе подскочили, несколько перьев вывалились из стакана, а чернильница опрокинулась на округлый бок, прокатилась до края столешницы и залила большую часть документов расплывающимся пятном магической туши. Скрутившись от боли в боку, в предплечье, Олургио стиснув зубы выругался в полголоса, только несколько секунд спустя услышал сквозь гул в ушах бесконечный поток извинений неожиданного визитёра. — Прости, прости, прости, Оли! Я не хотел тебя напугать. Ты так тревожно спал, что мне показалось что тебе плохо, вот я и... — Кифли запнулся, когда заметил, как Олургио схватился за бок, — давай я посмотрю. Лишь бы не до крови... Он мягко перехватил горящее предплечье, Олургио не успел сдержать резкого шипения от давления поверх места, что так сильно жгло и в кошмаре и на яву. Кифли моментально среагировал и перехватил руку ближе к кисти. Зорчий даже сквозь складки широкого рукава почувствовал как ужасна была потеря этого приятного холодка на горящей коже. Да и боль не отступала. А Кифли тем временем отвёл руку от рубашки, аккуратно вытянул её из тугого пояса и поднял до груди, внимательно рассматривая свежий кровоподтёк на боку. — Подожди, я принесу лёд. Наблюдать за таким суетным, живым Кифли стало лучшим лекарством против кошмара Олургио. Потому тот и вцепился ответно в его руку, останавливая от глупой попытки убежать на кухню за льдом. Останавливая от попытки сбежать от него. Он мог бы и сам натворить льда. Одно перо призывно подкатилось к его коленям, чернила глухими каплями срывались со стола и бились о бесчисленные подушки на полу. Олургио потянул Кифли ближе, прижимая его холодные пальцы к своему саднящему боку. Пожалуй в этот раз эти лягушачьи лапки послужили на благо, а не морозили зорчего до снующих мурашек. Ледяные подушечки пальцев оглаживают выступающие рёбра и Олургио понимает, что допустил ошибку, позволив другу увидеть и почувствовать как истощилось его тело. — Не надо. У тебя руки ледяные. Этого достаточно. На лице напротив рождается и умирает протест. Они оба понимают, что этого не достаточно, но одному такие ссадины казались мелочью, а второй из печального опыта последних нескольких месяцев всё больше чувствовал себя неуверенно проявляя заботу в отношении друга. — А что у тебя с рукой? — Кифли поменял уже согревшуюся ладонь на вторую руку и неуверенно потянулся к широкому рукаву, что закрывал весь обзор, — позволь мне помочь. — Не бери в голову, просто обжёгся на прошлой неделе, — сходу плетёт ложь Олургио, отмахиваясь от светлого проявления заботы, — Всё уже почти зажило, так что не стоит беспокойства. Зорчий заводит руку за спину, чтобы у Кифли было меньше поводов обращать на неё внимание и меньше шансов разузнать тайну, скрытую под рукавом. — Почему ты мне сразу не сказал про ожог? Почему у тебя стало так много секретов? Почему ты решил оградиться от нас? От меня... — кажется, Олургио своей небрежностью ненароком так невовремя исчерпал запасы терпения лучшего друга, однако и его собственное душевное равновесие после пережитого кошмара шатко балансировало на тонком канате зыбкой надежды, что этот план увенчается успехом и не важно, какой ценой со стороны самого Олургио, своеобразная выпускная квалификационная работа, — Оли, расскажи, что с тобой происходит, вместе мы точно что-нибудь придумаем. Это в любом случае лучше, чем если тобой заинтересуется инквизиция! Кифли выпалил не подумав, но отступать было уже поздно. Нижняя мягкая губа оказалась закушена. О, Олургио точно знал какие они мягкие на вкус. Зубы так сильно впились в кожу, что та побледнела. Синие глаза напротив из бескрайнего просторного космоса в миг обратились мраком океанских глубин, таких пугающих и давящих. — Это угроза, Кифли? — голос зорчего упал до предостерегающего баса. — Если ты продолжишь так себя вести, то да. — Кифли резко поднялся на ноги, глядя на друга сверху вниз. Хотя бы так ускользая из-под этого давления. — Давай, иди, расскажи, — Олургио махнул в сторону двери и обрушил скопившееся напряжение кулаком о стол, угодив ровно в лужу чернил, от удара брызги долетели аж до светлых одеяний Кифли, марая белые штаны, растекаясь некрасивыми разводами, — Только в этом ателье не у меня одного есть секреты и мне тоже найдется, что рассказать инквизиции. Уверен, что мои показания о твоём стремлении к тёмной магии и погоне за шляпниками не перевесят в глазах блюстителей порядка и тебя не лишат всех воспоминаний, не отправят на остров, а девочек твоих не распределят по другим профессорам? Хотя, может, и не всех. Жестоко. Грубо. Олургио знает и всё равно давит именно туда, где больнее всего, где действеннее всего сработает угроза. Потому что Кифли знает, что ни одно его слово ни в какое сравнение не пойдет со словом ярчайшей звёзды и гения их времени. От того и больнее напарываться на собственное же лезвие. — Олургио! — возглас получается больше отчаянным, чем протестующим или возмущённым. — Что, не нравятся, когда твоими же тайнами тебе угрожают? — несколько перепачканных листов сминаются в пальцах от так сложно сдерживаемого гнева. Таким гневом могут полыхать только маги, глядя на весь беспредел требований неведающих. Только обладающие этим проклятием знания. И Олургио смотрел на Кифли как на неведающего, коим тот и являлся, смотрел и хотел завопить "не мешай мне тебя спасать", "я почти нашёл выход, просто дождись когда всё закончится", "дай мне ещё немного времени". Хотел настолько сильно, что горло сдавило и голос осип. — Я тебе друг, не враг, расскажи и я помогу тебе всем, чем только смогу, — заломанные пальцы стояли перед самыми глазами Олургио, ненамеренно выставляя на показ сорванные заусенцы. Собрать бы эти руки в свои и не отпускать. Держать, греть, беречь. И совсем не по-дружески. Стереть это взволнованное выражение лица, нарядить в свободу и счастье. — Красиво ты заговорил, когда не получилось шантажировать. А точно ли ты мне друг? Или я просто безопасный вариант зорчего для тебя и всех твоих тайн, — Олургио вытирает ребро ладони о тряпку на столе, у него больше нет сил смотреть на Кифли. Складывает тряпицу в несколько раз и протирает стол, собирает листы, пытается привести в порядок рабочее место и перегретую голову, но лишь сильнее размазывает черноту. — Поступают ли так с друзьями? Иди прочь, Кифлий, я не хочу разговаривать. Тем более с тобой. Кифли покидает комнату не произнеся больше ни слова, ни звука, даже перемещается неслышно, как призрак, плотно закрывает за собой дверь и оставляет Олургио в его персональном кошмаре снова в одиночестве. Лучше так, чем пачкать во всем этом Кифли. Чем посвящать его во всю ту грязь, в которой барахтался и увяз по самое горло сам. Напитавшаяся чернилами тряпочка при попытке очистить пальцы от чернил лишь сильнее пачкала, покрывая руки огненного колдуна чернотой. Ему не отмыться. Даже если Олургио после этого не снищет прощения, то хотя бы доведёт дело до конца. Мысль о провале не допускалась. Не успел Олургио перевести дух, как в дверь врезался стук. Быстрый, наглый, беспардонный и бесстрашный. — Оставь меня в покое, Кифли, — поругавшись в полголоса, гаркнул Олургио обращаясь к двери, но та всё равно открылась, но за ней не оказалось светлой шевелюры и очков в золотой оправе. — Профессор Олургио, если вы пытаетесь рассориться со всем ателье, то со мной у вас не получится, — Коко маленькой птичкой залетела в комнату и поднялась к рабочему столу зорчего, крепко сжимая в руках малую очищающую бочку. Она резво выхватила тряпку и сама принялась протирать стол начисто, — если вы переживаете, что кто-то узнает над чем вы работаете, то со мной можете не переживать. Я из всех ваших сложных формул понимаю только ту, что в световой лампе поддерживает огонь. Да и её повторить не смогу. Несмотря на неловкость младшая из учениц Кифли негромко посмеялась над своими же способностями. С учётом её времени обучения, конечно, понять все сигилы она не сумеет, даже у самого Кифли могут возникнуть трудности с пониманием сочетаний, что уж говорить про колдунью, которой без году неделя. Хотя она и достаточно сильно принижала свой скопившийся архив знаний. — Коко, ты про безумие и отвагу слыхала? Из-за тебя придумали это выражение. Тебя снова Кифли подослал? Олургио уже с десяток раз пожалел, что не закрывает комнату на ключ, пока работает. Не кабинет, а проходной двор. Он ведь специально себе отдельную башню отстраивал. Нет, всем нужно обязательно сделать гигантский крюк по ателье, чтобы совершенно случайно заглянуть к нему. — Нет, я на улице практиковалась, когда услышала как вы ругаетесь, а потом увидела как профессор Кифли сидел на кухне в одиночестве, — девчушка глубоко вздохнула, последний раз протирая стол, сверкающий чистотой, — мама говорила, что люди ругаются, когда не могут донести до дорогого человека то, что для них самих важно. Яблочко от яблони. Подмастерья Кифли так же дурно сочиняли ложь, как и сам Кифли, но Олургио, чувствуя некоторую солидарность, не стал разбивать неумело сотворённую полуправду неудобными вопросами, например, для чего Коко тогда взяла с собой инструменты для уборки, если Кифли её не посылал. — Вам действительно так трудно понять и принять, что Профессор Кифли переживает за вас? — Коко, простирав тряпку, попыталась перехватить большущую ладонь зорчего, чтобы смыть с неё чернила, — Вас тяготит его забота? — Что? Нет... — Олургио небрежно и нервно отмахнулся от слов. Ещё чего?! Мелкая колдунья будет учить его жизни? Да над ним всё ателье потешаться будет, если прознает. Зорчий спрятал лицо в ладонях и попытался его размять. Его оставят сегодня одного в конце то концов? — И мне кажется, что фраза "безумие и отвага" была изобретена для вас, — высокий голос резко упал до полушёпота, — Я бы на вашем месте лучше следила за рукавами. Руки резко опустились и рукава вместе с ними. Обеспокоенный взгляд впился в детское лицо и протянутую руку с чистой тряпкой. Она не должна выйти из этой комнаты с этим знанием. — Если то, что у вас на предплечье смывается, лучше это убрать, пока никто больше не заметил, — Коко почти сунула в перепачканные руки очищенную тряпицу, — я не стану никому рассказывать. Вы же знаете, что я умею хранить секреты. Яблочко от яблони. Коко сидела на коленях на самой мягкой и большой подушке из всего арсенала Олургио. Эта святая простота, девочка, что едва научилась держать перо так отважно лезет в наполненные запретной магией споры взрослых колдунов. Чернила с кожи сошли быстро, оставляя только красноватый след от силы трения. Хотелось стереть кожу до костей, чтобы извести из-под кожи весь пережитый ужас. — Если профессору Кифли вы не можете рассказать, то может быть мне расскажете? — Коко даже жесты отчасти переняла от своего учителя, склонив голову к плечу и будто придвигаясь чуточку ближе. — Ты ещё маленькая, чтобы в такие разговоры влезать. Ребёнок должен оставаться ребёнком, — Олургио продолжил разбираться на столе, надеясь, что заклинание стирания памяти не пострадало. — Это плохо кончится. — Плохо всё кончится, если вы продолжите так себя вести. Вы не знаете, но профессору Кифли и без того сложно.. — Знаю, — зорчий перебил излишне смелый поток совсем не детского лепета, — Я знаю, Коко, и пытаюсь это исправить. Понимаешь? И если ты такая активистка и альтруистка, то могу и тебя загрузить работой. Через четыре дня сюда прибудет человек, который должен мне помочь. Коко замерла, ожидая продолжения. — Я не альтруистка, мне тоже есть кому помочь. — Да, Кифли говорил. Кустас вроде? — Коко медленно кивнула, — хорошо, ладно. Пальцы прижались к вискам в попытке унять усиливающуюся головную боль. Естественно, просвещать во все тайны Олургио не собирался, но прикинув, что запасные руки ему не помешают, отложил поиски заклинания стирания памяти, которое, видимо, слишком сильно оказалось залитым чернилами. — Если получится помочь Кифли, тогда сможем помочь и твоему Кустасу. Да и другим тоже, — Олургио бросил попытки унять мигрень и размял шею, — Только договариваемся сразу, всё, что катается этого дела ты слушаешься меня беспрекословно. Меня, не Кифли. Ослушаешься хоть раз, я сотру тебе все воспоминания о магии и отправлю в твою деревню. — Профессор Кифли этого не допустит. — Кифли будет слишком занят, чтобы помешать мне. А воспоминания стираются очень быстро. — Устрашает, — согласно кивнула девчушка, прикидывая, что такая угроза действительно работает, — Я согласна. Что мне нужно будет делать? Сражаться с драконами? Отвлекать их, пока вы будете доставать секретные материалы для колдовства? Отвлекать профессора Кифли, пока вы будете экспериментировать? Если бы не головная боль, Олургио расхохотался бы в голос. — И как бы ты отвлекала Кифли, расскажи-ка? — слишком вымотанный, колдун облокотился о стол, подпирая щеку рукой. — Ну... Я.. э... Я могу максимально плохо учится, чтобы он меньше ходил к вам, — неуверенно протянула Коко, как будто спрашивая, такой ли ответ желал услышать зорчий, — Так что мне нужно будет делать? — Ничего из перечисленного тобой. Учись как следует. Твоим заданием будет вовремя замкнуть несколько заклинаний. Одно на двери ателье, чтобы другие девочки не смогли вмешаться, и одно, которое убережёт вас с Кифли, когда мы вытащим древо из его тела, — Олургио опередил написанный на обеспокоенном лице вопрос, — о себе я позабочусь сам, но вот Кифли будет без сознания. — От чего нужно будет беречься, если с вами будет ещё один человек, который будет помогать? — В первую очередь именно от него. Он нам не друг и очень опасен, но он владеет знаниями, которые нам помогут и поэтому я не могу от него отказаться. Ты всё поняла? Главное слушайся и не самовольничай. — Я поняла, профессор Олургио. — Никакой я тебе не... ай! Ладно, — Олургио запустил пятерню в волосы и отвернулся. Не собирался он никого принимать в ученики, но и спорить уже не хотел, — и занеси завтра вечером свою мантию ко мне. Я начерчу на подкладке несколько полезных заклинаний и вложу необходимые заготовки. Подпишу, какое заклинание для чего. Только не показывай их никому. Утром всё заберёшь. На этом всё. Катись отсюда колбаской! — Будет исполнено, — Коко рывком подскакивает со своего места, хватает бочонок и летит по лестнице вниз, на ровной поверхности действительно начиная кружиться вокруг своей оси олицетворяя "колбаску" и задорно хихикая. Зорчий возвел глаза к небу, прося его о помощи. Если с этим маленьким шилом что-то случится, он себя не простит, но ведь и запереть её в мешке никак не получается. Она везде суёт свой нос. Прочитав беззвучную молитву, Олургио вернулся к записям. Его слишком сильно отвлекли от первоначальной цели. Заклинание кошмара. Оно действовало и очень даже правдоподобно, оно должно было сработать на Кифли. И, Олургио очень надеялся, что Кифли выдержит это наваждение, что оно не сломает его окончательно. Испачканные листы нужно будет переписать. Олургио заглянул под стол в поисках своего пера, но заметил торчащий клочок бумаги из-под самой большой подушки. — Вот ведь мелкая проныра. Глаз да глаз за тобой. Зорчий вытащил лист с заклинанием стирания памяти.

***

До решающего дня Олургио почти не покидал своей комнаты, за исключением редких перекусов и восполнения запасов крепкого ежового чая, да и в те немногочисленные разы ни с кем не пересекался в ночном ателье. Он действительно стал призраком, как и предрекал ему когда-то Кифли, шарахался ночью по кухне, гремел тарелками, хлопал холодильником и дверцами шкафов, а после оставлял в раковине грязную посуду и испарялся на весь день до следующего заката. Так длилось до яркого и ослепительно солнечного утра четверга. Рано утром Олургио застал Кифли на кухне за приготовлением завтраков для девочек. Тот даже не повернул голову в сторону вошедшего зорчего, не оторвался от своей каждодневной рутины, не поприветствовал друга. Так, если подумать, идеально исполнял то, что и просил его сам Олургио, но это настолько не вязалось с их будничной реальностью, что больше походило на искаженное её отражение, побитое и поломанное. Похоже на продолжение персонального кошмара Олургио. — Кифли... — прочистив горло кашлем, Олургио встал рядом, занимая место у раковины, ополаскивая кружку после очередной тяжёлой ночи, — скоро к нам должен заглянуть один колдун, он... — слова давались с большим трудом, но Кифли перевёл взгляд в сторону зорчего. Если бы Олургио был не так давно знаком с Кифли, если бы не видел как происходило взросление его друга, то посчитал, что тот уже забыл об их недавней ссоре, что ни разу не прокручивал её в голове все ночи, что он совсем не в обиде, но проклятие Олургио заключалось в том, что он знает, что всё с точностью до наоборот: видит тяжёлые круги за золотой оправой очков, замечает, как бьётся вена на виске — спутница гнева и тревоги, замечает увеличившееся количество заусенцев на пальцах, обращает внимание, что шкурка с очищаемого яблока слишком спешно снимается тонким ножом в ловких пальцах. Олургио знал как сильно задевают его слова и поступки лучшего друга, но не мог иначе защитить его от того бремени знания, которое нёс он сам. Кифли нельзя было назвать злопамятным или обидчивым, но они так ни разу и не смогли поговорить, потому и холод не разрешённого конфликта всё ещё царапал своими длинными когтями их спины и сердца, заставляя в каждом слове искать подвох и укол, заставляя сохранять некоторую дистанцию, чтобы снова не чувствовать боль от чужих защитных шипов. — Он должен помочь с финальными деталями проекта... — Олургио вытирает кружку и отходит к двери, но останавливается на пороге и оборачивается к тому, кого до сих пор считает другом и кого хотел бы уберечь от любых бед, — Кифли, я хотел сказать, что я вёл себя как редкостная скотина. Если тебе со мной станет совсем невыносимо, мой колпак всё время стоит у двери в мастерской, поменяй украшения на колпаках обратно. Я замечу и перестану тебя беспокоить. Даже ни одного вопроса не задам о твоём решении. Приму и пойму твой выбор. После этих слов Олургио перешагнул порог кухни, снова поднимаясь к себе в башню, буквально сбегая от друга, чтобы не видеть его полную боли реакцию на жесткие слова, не продолжать этот разговор сейчас, когда и без того свежую рану терзали и обильно присыпали солью. Олургио даже не обернулся, когда в спину ему полетело растерянное "Постой!“. Когда первое смятение отступило, Кифли ринулся с кухни, бросая недочищенное яблоко и нож на стол, только чтобы догнать зорчего своего ателье, хорошенько встряхнуть его и заставить выложить всю информацию, но врезался в сонно бредущую на аромат омлета с беконом Ричи, что уже застыла в коридорчике, а за ней столпились ещё трое девочек, спешащих начать новый день, — зорчий ловко подгадал момент, — и Кифли даже не смог ничего сказать в присутствии детей. Оставалось только сжать зубы, натянуто улыбаться устало глядя в детские лица и поддерживать их чрезвычайно важные разговоры, надеясь что момент поговорить по душам наступит раньше, чем их окончательный раскол. В следующий раз Олургио спустился из своей мастерской встречать Бубона в подвале у окна-врат. Девочки занимались в большом зале и зорчий пригласил гостя сразу на открытый воздух, чтобы им никто не мешал. Кифли, ожидаемо, увязался за ними, предлагая чай и десерты гостю. Обаянию Кифли редко кто мог отказать, когда тот действительно старался, но Олургио совершенно не хотелось, чтобы он старался перед этим человеком. Если бы не серебряное дерево, Олургио предпочёл, чтобы они вообще никогда не пересекались даже взглядами. Бубон охотно согласился на угощения и завязал лёгкий, непринуждённый разговор с профессором ателье столь отдаленного от подводного магического мира. Зорчий буквально на пределе своих сил сохранял приветливое выражение лица, когда Бубон протянул Кифли руку для пожатия, несмотря на то, что в голове термитами изъедалось терпение. — Что же, у нас ещё полно работы, поэтому предлагаю начать, — Олургио помогает Кифли составить посуду на поднос и всучает его ему в руки, чтобы избежать дальнейших попыток Бубона касаться Кифли. — Было очень приятно побеседовать с вами, — Кифли прекрасно понимает намёк зорчего и, несмотря на их личные разногласия, сдержанно прощается, — я не стану вам мешать. Олургио изнутри колотит от того, что должно произойти сегодня, но он видит боковым зрением, как из двери выходит Коко, и делает глубокий вдох. Уже слишком поздно отступать. Перо призывно жжёт пальцы, поддерживает и преданным товарищем отзывается на волю хозяина. — Да, Кифли, будь добр, — зорчий тянется к голове Кифли и у Олургио сердце сжимается от того, что Кифли не уходит от прикосновения, что ему даже в мыслях не приходит, что Олургио может навредить. Он скорее думает, что у него что-то застряло в волосах, думает долгую секунду, так необходимую на то, чтобы среагировать, увернуться, сбежать, но чужие пальцы ловко отгибают подвергнутый светлый край на дымчатом колпаке и заканчивают спрятанный там круг, — не мешай нам. Кифли не может в это поверить, не успевает в полной мере осознать происходящее, не успевает даже додуматься бросить сжимаемый в руках поднос с любимой кружкой лучшего друга, чтобы защитить себя и Коко, которую успевает заметить в последний момент. Зорчий замечает, как раскрывается единственный глаз в страхе за младшую ученицу. Он уже ничего не сможет сделать. Звон битой посуды раздается громко и резко, Олургио щурится от шума, но принимает на руки слабеющее бессознательное тело, не позволяет упасть и разбиться так же, как позволил треснуть любимой кружке. Поднимает на руки не такое уж и тяжёлое тело, что так часто страдает от тёмной магии и незаметно прижимает к груди, как последний символ веры и преданности, как прощание и прощение. Олургио не знает зачем. Кифли этого не почувствует, никто этого не увидит. Просто одно маленькое эгоистичное желание — последний раз урвать для себя этого ненавязчивого тепла, потому что когда Кифли откроет глаза в следующий раз, Олургио не уверен, что сможет заслужить прощение и былое доверие, которое лживой сетью плёл с самого детства. — Он такой славный, совсем не таков, как о нём ходят слухи в магическом мире. Я понимаю, что послужило причиной забрать его так далеко от всех этих снобов, — Бубон обвёл липким взглядом фигуру Кифли на столе, куда его для удобства уложил Олургио, и аккуратно снял с переносицы очки, разглядывая их на просвет, — какая тонкая и ювелирная работа по концентрации света. Тоже ваших рук? — Олургио сдержано кивает, незаметно выдыхая от того, что Бубон нашёл себе новый объект внимания, — А на тёмном стекле заклинание сдерживания?.. ему не хватает запечатывающих и подавляющих свойств, чтобы семя не прорастало. Я открою тайну, это так близко к моему изобретению, что я поражен вашим гением. Вам не хватает смелости в действиях. Немного больше свободы и вы справились бы и без моего участия. Сквозь прозрачное стекло Бубон заметил приближающуюся к ним Коко и расплылся в ласковой улыбке, приветливо помахав девочке. После всех экспериментов, которые видел Олургио в мастерской Бубона, ни одна его улыбка не казалась ему хоть сколько-нибудь безопасной. Этот человек — монстр, очень неплохо умеющий переманивать людей на свою сторону. — А это что за славное дитя? — очки моментально остались забыты на краю стола, а Олургио снова затаил дыхание. Естественно, колдуна заинтересовала куда больше девчушка, добровольно шагавшая в пасть волка. — Она станет новым сосудом, — коротко ответил зорчий, концентрируя свое внимание на бессознательном Кифли и колдуне рядом, следить за каждым, чтобы вовремя среагировать, защитить, уберечь, ни позволить пострадать ни Коко ни Кифли от грязных рук монстра в человеческом обличии. — Какое чудесное дитя, — елейный голос заливался в уши смолой, — ты сама захотела стать новым сосудом? — Всё верно, профессор, — немного нервничая и стесняясь ответила Коко, потупив взгляд на свои ботиночки. Эта маленькая проныра должна справиться с таким натиском. В любом случае, пока Бубон не должен причинить ей хоть какой-то вред, а зубы и сама Коко умеет заговаривать. Олургио смахнул густую чёлку цвета свежевыпавшего снега с пустой глазницы и на веке вывел первый символ. Кифли не просыпался. Заклинание давало ему некоторое время для написания заклинания. Новые знаки ложились плотно друг к другу на коже вокруг глаза, пересекая линию ресниц и брови, покрывая чёрной тушью старые и грубые шрамы. Сложное заклинание не позволяло слишком сильно отвлекаться на разговоры совсем рядом, хоть Олургио и пытался не упускать линию беседы Бубона и Коко, но большая часть его сосредоточённости уходила на верное написание заклинания. — Очень смышлёная малышка, мне таких чудесных учениц очень не хватает в ателье. Может подумаешь над тем, чтобы перейти ко мне в подмастерья? — Олургио чуть не сбился, завершая сигил ровным кругом. Тело на столе содрогнулось и Олургио пришлось силой придерживать Кифли за острые плечи, чтобы тот не свернулся калачиком на столе. Под пальцами ощущалось омерзительное движение скользящих под кожей корней. Кифли это испытывает постоянно? Бубон наконец-то отвлёкся от младшей ученицы ателье и развернулся к столу, наблюдая, как кривится бледное лицо, как тяжело вздымается грудь, как мучился Кифли от кошмара и движения под кожей. Его темные глаза блестели интересом и предвкушением. Он словно питался чужой болью. Упивался ею, как самым любимым алкоголем. — Отличная работа. Семя начало втягивать в себя все выпущенные корни, — он приподнял веко со шрамом, заглядывая в темноту глазницы, — Я не думаю, что это займет много времени, поэтому мне стоит подготовиться к изъятию. Бубон обошёл стол и с боку от Кифли у головы разложил перчатки с исписанной манжетой, щипцы, скальпель и несколько кривых иголок со вставленными уже в них нитками. Один такой набор в арсенале колдуна мог навлечь большие неприятности на носившего его. Все эти предметы больше походили на приблуды медицинской башни, но зорчий ничего не сказал вслух. Всё, чем они сейчас занимались, каралось очень и очень жестоко по законам их магического мира. Глупо переживать о запрете на медицинские знания и умения, пока практикует запретные заклинания. Пока Бубон готовился, Олургио махнул Коко, заставляя её встать ему за спину и не смотреть на происходящее. Незачем ей такое видеть. Маленькая ещё, без него успеет нахвататься причин для психологических травм в своей жизни и бессонных ночей. Да и из такого положения она не будет мешаться, а в случае опасности — успеет замкнуть заклинание. Плечи Кифли Олургио отпустил, вместо этого раскрытой ладонью надавил на грудь Кифли, чтобы тот случайно не подскочил, а второй рукой влёлся в густые пряди волос, чтобы зафиксировать положение головы и не позволить навредить себе. Сердце под ладонью билось так заполошно, что Олургио казалось, что оно вот-вот оборвётся и больше не издаст ни стука. Бубон появился для Олургио неожиданно у головы Кифли и пальцами раскрыл глазницу, снова заглядывая внутрь. Зорчий тоже сумел разглядеть, как истончаются корни, как они клубком змей извиваются в глазнице, прячутся обратно в ядро, спасаются от того ужаса, в который поместили их носителя. — Похоже семя в нём давно сидит и оно увеличилось в размере со временем. Хорошо питалось. Поэтому может быть проблематично его вытащить без последствий, — Бубон посмотрел на Олургио, будто выжидая его решения, зорчий кивнул, соглашаясь на всё, лишь бы избавить Кифли от паразита, — я постараюсь не сильно портить его симпатичную мордашку. Олургио с трудом подавил желание голыми руками набить ехидное лицо напротив до кровавых слюней, проехать этим выражением лица по брусчатке, сдирая эту физиономию до черепа, но пальцы в перчатках уже ввели в глазницу щипцы. Светоч не смел отвлекать, даже дышать не смел. Только не тогда, когда всё почти закончилось. Зато он внимательно изучал узор на манжетах, в котором повторялись символы подавления, контроля роста и подчинения. На Кифли заражения людей семенами серебряного дерева не кончатся, он обещал Коко помочь её другу, поэтому не мог простить себе сейчас упустить секрет контроля над семенем. Кифли протяжно застонал, чуть не увернувшись от вытягивающих из-под века семя щипцов, но Олургио удержал его на месте, пока все остальные символы и векторы теряли своё значение для зорчего. Идею он усвоил, для создания такого же заклинания или на порядок эффективнее может потребоваться время, но теперь было хотя бы от чего отталкиваться. По виску из треснувшего века потекла тонкая струйка крови, пачкая волосы. Грудная клетка высоко вздымалась под всё ещё удерживающей ладонью, пальцы сжимали тонкие слои мантии, сквозь них скребя ногтями деревянную столешницу. Олургио почувствовал, как сзади кто-то схватил его за мантию. Коко. Кифли ещё не просыпался, пытался увернуться от боли, но Бубон крепко схватил его свободной рукой за щеки, минимизируя возможность дёрнуться. Чужая ладонь перекрыла приоткрытые губы, и Кифли ещё мельче задышал носом, словно задыхаясь, сердце башенным ритмом отбивало дробь в ладонь зорчего. Фраза "да вытаскивайся же ты" потонула в крике боли, но довольный профессор поднял перепачканные кровью щипцы с таким же окровавленным серебряным семенем. Из разорванного века бежала густая кровь, отпущенный Кифли вывернулся из рук зорчего, перевернулся на бок и подтянул ноги к груди не просыпаясь, свернувшись в позу эмбриона, защищая голову и глаза руками. У них получилось. — Получилось, — вслух дублирует мысли Олургио Бубон и качает металлическими щипцами, — и даже почти без последствий. Веко заживёт. Бубон отмахнулся от раны Кифли так легко, словно речь шла об испорченном листе в блокноте, а не о живом человеке, что испытывал страдание. Хотя Олургио и удивляться не стоило такому отношению от этого человека. Колдун с щипцами обходит стол и подходит к Олургио ближе. Зорчий оборачивается и кивает стоящей за его спиной уже не такой храброй девчушке, побледневший на несколько тонов. — Коко, твоя очередь, — но вместо того, чтобы выволочь ученицу вперёд, Олургио выставляет руку в сторону, перегружая путь к ней. Даже если Коко запаникует, у неё будет достаточно времени, чтобы замкнуть заклинание, которое ей передал Олургио. На удивление и облегчение зорчего, Коко справилась со своей частью задания просто изумительно. Вместо новой ученицы на Бубона накинулась огромная огненная волна и накрыла стремительным и голодным потоком пространство самого стола и расстояние в несколько шагов от него. Колдун пугается яростного пламени, сотворённого из ниоткуда, отступает спешно, дёргано и неосторожно. Он падает на землю, запинаясь о собственную мантию, с громкой руганью катится по траве, пытаясь потушить охвативший ботинки и перчатки огонь. В панике Бубон выкидывает щипцы с семенем серебряного дерева, ядро откатывается и, больше не скованное заклинаниями, остервенело пускает корни там, где оказалось. Сила, с которой эти отростки заставили скрыться в ядре, словно обратилась вспять. За несколько секунд на пустом месте поднялось высокое дерево, своими корнями старясь уцепиться за любое живое существо. Бубону не везёт оказаться на пути дерева первым. Тонкая сеть корней за считанные мгновения обрастает новыми и новыми побегами, пуская уже более сильные корни, вспарывают землю и тело, которое поймали, утягивают ближе к стволу. Громкий крик обрывается резко, когда колдун оказывается полностью поглощён беспрерывно увеличивающимся деревом. И этому избалованному ростку одной жертвы мало. Серебряные корни голодными змеями ползут к ногам зорчего. — Коко, не покидай огненный круг, он вас защитит, — бросает приказ Олургио и поднимается в воздух, едва успевая избежать продолжающих за ним погоню серебряных ветвей, — Следи за Кифли. Ученица решительно кивнула, забралась на стол к учителю и поджала под себя ноги, искренне веря, что это поможет избежать древесных корней и веток. Огонь не жёг её саму, но любую ветку, что пыталась добраться до неё или до прежнего хозяина обращал в мелкие угольки, коими устилалась трава у стола плотным ковром. Олургио пролетел несколько больших кругов, надеясь, что дереву надоест за ним гоняться, но, видимо, как и раньше он оставался лакомым кусочком для паразита. Дерево наращивало всё больше и больше ветвей, изгибалось, разрасталось, накрывая тенью весь двор ателье. От погони у Олургио кружилась голова, но спустя несколько долгих минут, которые зорчему мерещились изнуряющими часами, дерево сильно замедлилось, укоренилось на своем новом месте и постепенно отстало от снующего во все стороны колдуна. И едва маг утёр выступивший на лбу пот и решил, что можно перевести дыхание, как снизу раздался крик Коко: — Профессор Олургио, с профессором Кифли что-то происходит. Зорчий стрелой ринулся к куполу, пролетая сквозь огненную завесу. С Кифли действительно что-то было не так. Пальцы и ладони насколько хватало обзора до водолазки почернели, сливаясь цветом с обтягивающей тело кофтой, эта чернота поднималась от плетёной горловины по шее к лицу, расплываясь по щекам чернильными разводами. Некогда белые волосы сейчас своей чернотой могли посоперничать с самим зорчим, и кровь, всё ещё струившаяся из разодранного века теперь казалась на порядок темнее, недели была раньше. К такому Олургио никогда не готовился. Он только очень надеялся, что эти пятна не имеют ничего общего с трупными, так хорошо ему знакомыми со времён снежных бурь. Пока Олургио мешкался, не имея ни малейшего представления что делать, Кифли с булькающим звуком закашлял и выплюнул полный рот чернил. Зорчий больше подчиняясь интуиции, нежели здравому рассудку, схватился за блокнот и начертил самое простое и быстрое заклинание водной капли. Олургио подхватил продолжающее заражаться чернилами тело на руки и нырнул в шар воды. Едва стоило Кифли оказаться в воде, как та моментально помутнела, смывая и растворяя все чернила с его тела, постепенно темнея, вытягивая из Кифли черноту, и чем разводы на шее и щеках становились менее выраженными, тем грязнее и чернее становилась вода, пока полностью не скрыла их тела в своей темноте от посторонних глаз. Пока плотность чернил в воде позволяла, Олургио прижался губами к перепачканных горькими чернилами губам и вдохнул воздух в легкие, чтобы бессознательное тело не захлебнулось. Вторая сфера, куда Олургио перетащил Кифли, после того, как первая совсем превратилась в чернильницу размером с карету, лишь помутнела, но Кифли оказавшись внутри, распахнул веки, вскинулся всем телом, раскрыл рот, пытаясь поймать воздух, но закашлялся, глотая воду, и, не разбирая кто рядом, оттолкнул от себя зорчего с такой силой, что тот вывалился кубарем из капли, а сам Кифли остался внутри выпуская из груди остатки воздуха и чернил, сгибаясь пополам от боли в лёгких, сожжённых водой. Олургио резко вытягивает Кифли за мантию, ловит его сопротивляющегося, отбивающегося от него и вместе с ним по инерции летит на землю. Зорчий укладывает Кифли на траву и соединяет две половинки колец на больших пальцах, приводя в действие заклинание так сильно отличающееся по форме, но не по действию от того, благодаря которому они вообще познакомились. В этот раз воды из Кифли выходит много. Кифли переворачивается на колени и откашливается от застрявшей в лёгких воды самостоятельно, кашляя до хрипа и сорванного горла, до выступивших слёз. Чернильных разводов на Кифли Олургио не замечает, но и площадь обзора у него не слишком широкая, а когда он пытается задрать длинные чёрные рукава, его снова отталкивают. Слабо, но отчаянно. Взгляд Кифли пробирает полностью промокшее тело зорчего до костей холодом предательства, презрения и страха. Этот взгляд пригвождает Олургио к реальности, с которой ему теперь предстояло разбираться, даже на мгновение не позволяя сохранить розовые очки счастливой жизни, что была у них до этого дня. Этот загнанный волчий взгляд Кифли, обращённый к нему будет преследовать Олургио в кошмарах ещё долго. Радостная Коко спрыгнула со стола и побежала к ним. Олургио снова выставил руку перекрывая мантией и путь и обзор, жестом прося не приближаться, девочка действительно послушалась. — Не подходи, — на всякий случай продублировал жест голосом Олургио, — дай ему время прийти в себя. Облегченный выдох срывается сам собой, что хотя бы подмастерье не увидит своего наставника таким, но Кифли просто снова падает в обморок, заваливаясь на бок. Олургио едва успевает его подхватить, чтобы истощенный и физически и душевно Кифли не ударился головой. Зорчий подбирает ослабевшее тело на руки и забирает его домой, пока есть такая возможность без локальной войны и сопротивления. — С тобой всё будет хорошо, тебе больше ничего не угрожает, — шепчет Олургио и прижимает Кифли к груди, относя в его комнату, где точно всегда есть средства первой помощи, чтобы обработать кровоточащее веко, оставляя ошеломлённый трёх учениц на попечении самой младшей из них. Впереди ещё так много всего предстояло сделать, столько всего уладить, но в первую очередь необходимо было позаботиться о Кифли, даже если это станет последним, что Олургио сделает для него.