Ложь во спасение

Пожалуй, единственный минус их отдалённого от Лектория ателье заключался в том, что для согласования новых изобретений Олургио каждый раз приходилось возвращаться в столицу магии. Спасибо окну-вратам, что не приходилось тратить на дорогу слишком много времени, но всё же возвращаться из-под открытого чистого недосягаемо-высокого неба под душный и сырой купол — угнетало. Зато Олургио после получения согласования комиссией по безопасности изобретения никогда себе не отказывал в бокальчике другом крепкого пойла в местных питейных. Не каждое наземное заведение могло себе позволить настойки с магическими ингредиентами. Такие можно было отыскать разве что в тёмных закоулках подводного мира, но и публика здесь соответствовала этим самым закоулкам, а значит в качестве приятного бонуса можно было услышать последние новости из неприглядных коридоров Лектория, за которыми великие мудрецы пристального наблюдения не вели. Сейчас одна особо отважная парочка в полголоса за круглым столом в дальнем углу заведения змеями кляли инквизицию за их слишком длинные носы, которые они совали в их ателье и вынюхивали секреты преподавания. Мало кто, откровенно говоря, жаловал отряды в багровых одеждах, но и не много находилось смельчаков, которые даже в шёпотом осмеливались обсуждать решения магической стражи. Эта же парочка колпаков видимо приняла на грудь слишком много зелья храбрости, раз так откровенно высказывались о блюстителях порядка. Из их спутанной беседы Олургио выяснил, что его собственное ателье, как и его единственный преподаватель, вообще белое и пушистое по сравнению с некоторыми подводными. Это надо же иметь такую безумную отвагу, чтобы творить чёрные дела прямо под носом у инквизиции и мудрецов. Хотя магическое общество и кишело серыми пятнами, которые с первого взгляда принимали за тени, но, чтобы настолько очевидную грязь упускать из виду... Олургио почувствовал, как его накрывает отвращение к коллегам по цеху. — Я кое как втолковал этим псам, что это подмастерье проводило эксперимент над мышесойками. Этот идиот так переволновался, что чуть язык не проглотил. Отделались небольшим наказанием для ателье, но я этого идиота, конечно, выпорол после того, как инквизиторы ушли, — яростно шептал один находящийся в глубоких летах колдун, уже изрядно набравшись. — Так он у тебя не то, что мышесойку поймать не может, он даже круг ровный начертить не способен! — вторил такой же пьяный в хлам его приятель. — Вот именно! Зато, ты можешь себе представить, как на таких олухах удобно проводить опыты? Я уже одного вернул в трехлетний возраст, другого наделил ночным зрением, а той девчонке руку восстановил с помощью серебряного дерева. Мне бы побольше таких учеников... Олургио махнул бармену, заказал три добротные настойки и подсел к говорящим с отработанной до безупречного идеала актерской улыбкой, вызубренной с раннего детства. Этот трюк его не подводил его ещё ни разу. — Приветствую, уважаемые. Я тут краем уха услышал, как вы говорили про экспериментальные заклинания. Хотел бы с вами вступить в дискуссию, если вы не против, — обольстительная улыбка растянулась на губах, а полушёпот заглушился ударом стаканов о столешницу, — мне, как изобретателю, очень интересна эта тематика. — Да, конечно, господин Светоч, мы рады присоединению вашего светлого ума к нашей беседе, — собеседник так же обольстительно по-змеиному улыбнулся, как каждый маг улыбается неведающему, но Олургио заметил всю фальшь и угрозу этого оскала. С чего бы этим профессорам доверять известному изобретателю-юнцу. — Мы как раз обсуждали омолаживающие маски и их степень эффективности. Я недавно заполучил разрешение на их массовое производство и продажу. Олургио уважительно закивал, начиная красноречиво расхваливать таланты нового товарища. Спустя ещё несколько бокалов, Олургио радушно приняли за своего и пригласили через несколько дней встретиться для более подробного обсуждения чар в место, отдаленное от лишних ушей, да и с более обширным набором предметов обсуждения. На прощание Олургио крепко пожал руку новым знакомым и неровной походкой отправился к ближайшему окну-вратам, прокручивая в шальной голове перспективы этого знакомства. Если этот маг действительно умеет обращаться с серебряным деревом внутри человеческого тела, значит он может знать и как его вытащить или как препятствовать его произвольному росту. Если же нет, то, во всяком случае, у инквизиции появится несколько очень весомых зацепок, чтобы ещё раз тщательно проверить ателье тех двоих и отстранить их от преподавания. Домой зорчий вернулся, почти завалился, едва держащийся на ногах, но невероятно довольный собой, а когда его в подвал спустился встречать обеспокоенный Кифли, то вообще расплыться в такой счастливой улыбке, что свело скулы и замерзли зубы. Встретили же такую несоразмерную радость напротив только растерянностью и смятением. — Не всё ещё потеряно, Кифли, — Олургио схватил за плечи и несколько раз встряхнул, прежде чем крепко вжал в себя того, кому так отчаянно пытался помочь, но в ответ получил только попытки вывернуться из объятий или хотя бы увеличить дистанцию. — Время уже позднее. Ты где так долго пропадал? — Кифли сразу учуял запах алкоголя и окончательно выбрался из крепких рук, — сколько ты выпил? Тебе согласовали то изобретение? Олургио опустил руки вдоль тела, потеряв смысл держать их открытыми для того, кто не сможет в них расслабиться, кулаки сжались под широкими рукавами рубах, но лицом зорчий ни мускулом не выдал своего расстройства, да и не сказал ничего по этому поводу. Лишь покорно отвечал на такие неважные сейчас вопросы и молчал о самом важном несмотря на то, что слова пекли язык сильнее самого мощного огненного заклинания. — Морозилку для комнаты — согласовали! — гордо продекламировал Олургио вытягивая руку вперёд и показывая большой палец, представляя, что хвастается совсем иным своим достижением. — Я тебя поздравляю, но может не стоило столько пить. К утру ты об этом очень сильно пожалеешь, — тяжёлый глубокий вздох омрачал радость за друга. Усталость и обеспокоенность сквозила в голосе Кифли так отчётливо, но Олургио от них отмахнулся и придерживаясь за стену отправился к себе в комнату, чтобы записать всё, что узнал от новых товарищей пока сон и алкоголь не стёрли и не исказили эти знания. — Я принесу тебе в комнату бульона. Попей. — Кифли поднимался следом, Олургио не видел, но чувствовал, как Кифли не касаясь мантии готов был любую секунду поддержать нетрезвого друга, но, убедившись, что с лестницей тот справляется и без его помощи, свернул на кухню, кивая на брошенное Олургио "буду очень тебе благодарен". Когда Кифли заглянул к нему с бульоном, Олургио попросил оставить плошку на стеллаже, чтобы он сейчас не отвлекался от важных записей. С обречённым вздохом Кифли смирился с этой ужасной чертой трудоголизма в друге и оставил плошку там, где попросил хозяин комнаты, молча удалившись к себе. В итоге Олургио излагал все свои мысли так долго и тщательно, что уснул с пером в руке и щекой на свежих чернилах, совершенно забывая про плошку бульона до утра. Зато, когда яркое полуденное солнце привело колдуна в чувство, пусть и холодный бульон пришёлся очень даже кстати. От былого настроения осталась только неистовая головная боль и паршивое состояние. Разогретый на огне бульон унимал бунтующий желудок, но больше толкал в сторону кровати, куда и двинулся Олургио, не зная, что держать: не то раскалывающуюся голову, не то тянущую болью поясницу. Это будет абсолютно бесполезный день, в который Олургио действительно пожалеет о том, что перепил вчера со своими новыми знакомыми. Вспомнив о них, Олургио захватил в гамак вчерашние записи, чтобы напомнить себе, ради чего ему сегодня так плохо. "Бубон — профессор ателье... ... Создавал химер из человека и мышесойки... ... Одного из учеников вернул в трёхлетний возраст... ... Одной из учениц с помощью серебряного дерева восстановил руку..." Олургио пробежался глазами по вчерашним записям, вырывая сознанием только то, что сам и подчеркнул на листе и с каждым новым предложением на двух листах ему становилось всё больше мерзко, дико и отвратительно даже читать что-то подобное, а на строчке "остатки скармливал подопытной группе подмастерий" Олургио вывалился с гамака и только чудом нашёл ведро, в него выплевав утренний бульон и не переварившиеся со вчерашнего вечера закуски. В какую авантюру он влез? Чем он только вчера думал?! Мало того, что это всё может очень плохо кончиться как для самого Олургио, так и для всего ателье, так ещё и Кифли абсолютно точно был бы против подобных методов, осудил бы его и непременно выбил всю дурь из раскалывающейся головы. И, скорее всего, в одиночку ворвался в те ателье, чтобы узнать о своём прошлом. Пальцы впились в кожу головы, пытаясь удержать череп целостным не столько от отвратительного похмелья, сколько от мучительного выбора. Этот человек может раз и навсегда покончить с деревом внутри Кифли, но для этого Олургио самому придется уподобиться ему, запятнать репутацию и совесть. Колени больно ударились о каменные плиты, желудок скрутило с новой силой, выворачивая из него всё, что там оставалось, обжигая горло желчью. Следовало немедленно сообщить о зверствах этого чудовища, пока ещё больше детей не пострадало от его пера. Олургио даже справился с тремором, чтобы усесться за рабочий стол, положить лист и взяться за перо. Руку сводило от силы сжатия корпуса, ещё немного и по дереву пойдут трещины. С конца пера каплями падали чернила, растекаясь безобразными кляксами, и пропитывая бумагу насквозь, марая стол. Скрипнула дверь и Олургио от этого тихого звука подбросило как от колокольного набата, раздавшегося смертельным приговором у самого уха. Голова заболела в трикрат сильнее. — Я думал, ты всё ещё спишь, а ты уже за работой, — на пороге стоял Кифли с подносом, — Может стоит ещё отдохнуть после такой весёлой ночи? Выглядишь ты не очень хорошо. Кифли поднялся и уселся на край рабочей башни. Его Кифли. Снова с заботливой полуулыбкой, мягким взглядом, который пронизывает насквозь, как вода просачивается сквозь песок. На подносе он принес запотевший графин с водой, рисовую кашу с кусочками ярко-оранжевой тыквы и плошку сочных ягод. Олургио смотреть на всю эту картину становилось физически больно. Перо жгло пальцы до костей, подгоняя написать всё, о чём ему стало известно и отправить сообщение инквизиции, но рука отказывалась выводить хотя бы букву. Кифли сам вытянул перо из напряженных пальцев, возвращая в чернильницу, а на его место сунул стакан воды. — Вот и зачем так много надо было пить? Ты же знаешь, что плохо справляешься с алкоголем, — пусть Кифли и совершенно справедливо ворчал на зорчего ателье, но звучал он так тихо и трепетно, будто успокаивал, уговаривал, Олургио очень хотелось, чтобы это его воображение оказалось в этот момент правдой, — я надеюсь ты сам поешь? Или мне тебя с ложки покормить? — Да, — запоздало ответил зорчий, попадая в хитро расставленную ловушку, замечая совершенно неуместную в его картине мира задорную улыбку. — Так уж и быть. Открывай рот, — Кифли со смешком набрал половину ложки рисовой каши и протянул в сторону зорчего. Олургио, чувствуя, как протестует желудок, отвернулся, накрывая рот ладонью. — Не хочу, Кифли. Меня тошнит, — в ушах взрывами пушек раздалось тихое цоканье языка, — Спасибо за заботу. Я позже поем. Сам. — Хорошо. Съешь тогда несколько ягод. Они снимут тошноту, и пей больше воды, — Кифли поставил поднос поверх незаконченного (даже не начатого) письма, таким жестом отсекая любую работу на этот день для зорчего, — я позже загляну за посудой. Отдыхай сегодня. Кифли оттолкнулся руками от бортика, на котором сидел, и спрыгнул вниз, покидая мастерскую, а, когда дверь за колдуном плотно закрылась, Олургио завалился вбок на пол, намеренно игнорируя подушки. Ему нужен был тот профессор, чтобы спасти Кифли, даже если сам Кифли был бы против такого спасения. Олургио не смел позволять себе и секунду потешиться надеждой, что Кифли хоть при каких-то условиях согласился сотрудничать с таким отвратительным человеком. Ему и знать, как всегда, не следовало о таком сотрудничестве Олургио. Холод камня под виском трезвил, проникал в тело, заражая ознобом, помогая хладнокровно принимать имеющиеся на руках карты.

***

После второй встречи с Бубоном Олургио возвращается под вечер снова пьяный, когда девочки уже сидели за столом со своими порциями, а Кифли накладывал пятую для себя. — С возвращением. Присоединишься к нам за ужином? — он отставил тарелку и вышел с кухни, встречая друга у лестницы, но быстро изменился в лице, — Ты снова пил? — Да, — отрицать очевидное было совершенно бесполезно, поэтому Олургио быстро сориентировался, — немного отпраздновали с заказчиком начало сотрудничества. — Но тебе же совсем недавно было плохо, и ты снова... — кусочек чистейшего неба попытался заглянуть за маску Олургио, но тот только отмахнулся, закрываясь сильнее, плотнее выстраивая преграды. — Кифли, пожалуйста, не начинай, — пренебрежительно перебил зорчий, — всего пара бокалов в честь заказа. Это не первый и не последний раз. — Я переживаю за тебя. Тебе стоит больше уделять внимания своему здоровью, — от резкого тона Кифли опустил голову и отступил на шаг, но достаточно быстро справился с эмоциями, снова натягивая на лицо свою самую удачную фальшивую улыбку, и только напряжённые, сцепленные пальцы выдавали его искреннее беспокойство. — Не становись мне матерью. Я благодарен тебе за заботу, но сейчас... — Олургио взъерошил волосы на затылке, пытаясь подобрать слова не слишком жестокие, но и отвадить Кифли лезть к нему хотя бы на некоторое время, — Я хочу сказать, что сам разберусь и знаю, что делаю. — Ладно, — Кифли стойко выдержал этот удар и отвернулся в сторону кухни, кидая за спину, — я оставлю тебе порцию на ужин. Как проголодаешься, спускайся. В тот вечер Олургио так и не спустился на свою ночную трапезу, он снова на недели закрылся у себя в мастерской лишь изредка высовываясь, чтобы отправиться в Лекторий. С собой Олургио никого не брал, практически перестал полноценно питаться, перебиваясь перекусами, которые успевал стащить с кухни пока на ней никого не было, а когда и случалось усадить его за общий стол, зорчий долго ковырялся в тарелке, по завершению обеда или ужина оставляя большую часть блюда. Спустя несколько месяцев такой диеты Олургио заметно истощал и приобрёл болезненный вид: под глазами залегли глубокие тени, щеки впали, грязные волосы обрамляли небритое лицо, пальцы все в искусанных до крови заусенцах и несмываемых чернильных пятнах. Кифли больно смотреть становилось на старого друга, который даже не мог назвать причину своего состояния. Из-за этого все их новые попытки поговорить с каждым разом становились всё более грубыми и холодными. Так часто они не ссорились даже когда только завязывали свою крепкую дружбу, но если раньше Кифли не позволял никому приблизиться к себе, то сейчас стену выстраивал сам Олургио и Кифли это беспокоило с каждым днём всё больше и больше. В один из вечеров, Кифли замечает на бумаге незаконченный сигил похожий на тот, который его самого обращал в ребёнка. Обычно Олургио успевал накрыть свои записи новыми листами до того, как Кифли к нему поднимется, но в этот раз реакция изобретателя подвела. Кифли не намеренно пытался что-то подсмотреть у друга, он просто в попытке накормить зорчего своего ателье, пока тот не заморил себя голодом до смерти, принес ему в мастерскую поднос с ароматным рагу по своему самому лучшему рецепту, сладким десертом и крепким ежовым чаем, но взгляд зацепился за сигил и вопрос сорвался с языка быстрее, чем маг успел усмирить любопытство. — Что это? — Кифли кивает в сторону рисунка и не замечает, как Олургио замирает с упавшим сердцем. — Это? — он отмирает только когда ловит на себе внимательный взгляд и силится придумать хоть что-то, но реальная причина стоит перед глазами слишком явно, чтобы придумать ложь, хоть сколько-нибудь похожую на правду. Маленький мальчик, ползающий на четвереньках под пренебрежительный рассказ его профессора про оборачивающее время вспять заклинание, которое должно было омолаживать тело, но не затрагивать сознание. Заклинание, за которое сотни состоятельных дам отдали бы не один мешок золота ради вечно молодого тела, если бы только оно не сводило с ума буквально. Выпученные глаза мальчишки не несли ни грамма здравого рассудка, искусанные до крови руки, сбитые колени и скалистая улыбка на почти беззубом рте заставляла волосы шевелиться. «Чем младше он становился, тем хуже работала его нервная система: сначала нарушилась координация, после стала обращаться память, как будто стремясь вслед за телом в детский возраст, потом он постепенно переставал реагировать на внешние раздражители, а в завершении началась стадия отмирания рассудка. Он перестал осознавать себя, перестал чувствовать тепло, холод, голод, боль. Зрачки почти не реагируют на свет. Когда он ест, он кусает собственные руки, есть может не переставая, если ему постоянно подавать что-то. Даже несъедобное тащит в рот. Можешь кинуть ему горящий уголь, он тоже потянет его в рот. Бесполезное создание». Олургио прокручивал в голове все эти ужасные слова, вспоминал бесчисленное количество шрамов на руках и губах этого ребенка и ничего не мог придумать для Кифли. Совершенно ничего. А выложить правду означило навести на себя ещё больше подозрений и потерять эту нить к спасению. — Прошу, не смотри и не спрашивай, — всё что смог выдавить из себя Олургио, пытаясь всеми остатками сил сохранить нейтральное выражение лица и ничем не выдать того спектра ужаса и отвращения, в котором существовал второй месяц, — когда я закончу со всем этим, я отвечу на все твои вопросы, но сейчас... Не могу. — Хорошо, я не стану спрашивать об этом, — на удивление зорчего Кифли принял такой ответ и даже похлопал его по плечу, — но взамен ты должен съесть всё, что я принёс. Иначе я отведу тебя в медицинскую башню. От поставленного ультиматума у Олургио желудок скрутило, словно ему самому в глотку затолкали горсть горящих углей и залили самым поганым пойлом, какое только можно найти. Ком желчи подкатил к горлу и Олургио потребовалось несколько секунд, чтобы его проглотить. — Ладно, слушай, — посчитав, что соврёт он более убедительно, чем сумеет затолкать в себя хоть что-то, пусть и даже такое потрясающе вкусное. Олургио не хотел, чтобы труды друга через несколько минут после его ухода оказались в ведре, — этот сигил... — Олургио, — Кифли строго перебил друга, ставя поверх листа с заклинанием тарелку с овощами и мясом, — я обойдусь без этой наскоро сплетённой лжи. Лучше поешь. Ты уже походишь на жуткое привидение. Девочки скоро будут пугаться твоего появления. Олургио опустил виноватый взгляд в тарелку и долго смотрел в неё так, словно это она ему сейчас угрожала. — Если ты не хочешь рагу, скажи, что тебе приготовить, чтобы ты поел? — Ничего не нужно, Кифли. Я съем рагу. Не беспокойся, — Олургио взял ложку и поковырялся в тарелке, перемешивая блюдо. Тонкая струйка пара и запах тушёного мяса не мог не соблазнять, но зорчему кусок в горло не лез, — Ты можешь идти. Я уберу потом посуду. — Нет, Оли, что ты? Зачем тебе отвлекаться от такого важного заказа, — на сколько Кифли был добр и заботлив, на столько же он был коварен и упрям, — Я уйду от тебя с пустыми тарелками. Несколько долгих секунд Олургио сверлил взглядом глаз напротив, но оказался разбит в сухую, когда Кифли, не глядя на тарелку, поднял ложку и приставил её к искусанным губам Олургио. Зорчий выхватил из пальцев Кифли несчастную ложку и стал сам есть, пихая в себя каждый кусочек овощей и мяса в соусе. Когда на тарелке осталось едва меньше трети, Олургио отодвинул её от себя, не в силах продолжать. — Очень вкусно, правда, спасибо, Кифли, но я больше не могу. В меня не влезет. Забери, пожалуйста, — взмолился Олургио даже не смотря в сторону десерта и чая. В этот раз Кифли сжалился, забрал поднос и без лишних слов покинул комнату, оставляя зорчего в одиночестве с накрывающей тошнотой. Чтобы организм хоть немного успел переварить полученную пищу, Олургио отодвинулся от стола, прекращая вести подробные записи всего, что видел в ателье Бубона, но не мог перестать думать обо всём, что творилось за закрытыми дверьми прямо в том месте, где они с Кифли росли и учились. Спустя пару месяцев Олургио заметил, как девочка, что до этого ходила с протезом руки из серебряного дерева, кое-как тащит скомканное выстиранное бельё, чтобы развесить, но то и дело роняет по пути, выпуская из рук часть ткани прямо на пол. Проследив за ней, зорчий сумел разглядеть, что дальше предплечья рука отсутствовала, потому девчушка, на пару лет старше Агаты, казалась столь неуклюжей. От неосознанного сравнения у Олургио по спине прокатилась волна мурашек, а волосы на руках встали дыбом и пришлось растереть кожу сквозь широкие рукава, чтобы унять этот без конца ползающий по его телу ужас. — Раньше ведь у неё была рука от предплечья из серебряного дерева. Она сломала протез? — стараясь не слишком выдавать свой интерес, Олургио остановился в коридоре, наблюдая за той самой ученицей ателье. — Сломала? — Бубон расхохотался в голос, и Олургио заметил, как от звука его голоса вздрогнула девочка, — эта идиотка даже белье развесить не может. Она пожелала, чтобы я отпустил её брата, молила, рыдала, так разозлила меня, что я вырвал из её тела семя серебряного дерева. Ей всё равно, неблагодарной, не понять всего моего великодушия. Только после этих слов зорчий заметил припухшие от высохших слёз глаза всё ещё едва тлеющие надеждой на лучшую жизнь. Олургио поклялся себе, что как только получит способ помочь Кифли, разнесёт это ателье так, что и камня на камне не останется, что Бубону сотрут память под чистую, отправят на остров, а детей передадут в надёжные руки. Светоч лично об этом позаботится. И только это выжигающее всю чернь и гниль пламя толкало продолжать копать на этого профессора и всех его приближённых. — Действительно. А как же ты справился с жизнеспособностью древа, — взгляд вернулся к профессору, удивленный, восхищённый и полный исследовательского любопытства, — Насколько мне известно, если семя прорастёт, то больше не отпустит свою жертву, крепко вплетаясь корнями в кости и мягкие ткани. Я неоднократно пробовал изъять семя из тела жертвы, но сделать это так, чтобы носитель оставался невредимым у меня не выходило. — О, всё оказалось достаточно просто, мой друг. Я всего лишь изобрёл заклинание, что делает для носителя жизнь хуже смерти. Гениально, не правда ли? — Олургио заинтересованно закивал, почти заглядывая в рот такому гению, — Времени, пока действует заклинание хватает, чтобы семя добровольно собрало все свои отростки обратно в ядро и готово было к пересадке в более безопасную почву, поскольку в таких условиях оно выжить не сможет. Возникали, конечно, проблемы именно с физическим изъятием семени, оно начинало прорастать в любом, кто его коснется, но и для этого я сумел подобрать блокирующее заклинание, которое не позволило бы семени захватить первое встретившееся на пути живое существо. Олургио именно сейчас ощущал, насколько же все эти несколько месяцев ему окупались. Оставалось выяснить, что это за заклинания такие и можно будет завершать весь этот стоящий костью в горле цирк. — Какое замечательное открытие. Позволите ли мне взглянуть? — теперь уже зорчий не играл энтузиазм, лишь держал свою радость под контролем, чтобы не слишком открыто ликовать своей победе и скорому прекращению этого знакомства. — Да, конечно, может вы, как профессионал формул, даже дадите мне совета, как улучшить заклинание. Пройдёмте. Бубон приглашает в свой кабинет, демонстрирует сигил с зацентрованными векторами и большим количеством символов иллюзий, привязанных к основанию заклинания. Олургио вникает в каждый символ, разбирая на составы все детали заклинания и действительно увидел, каким образом можно стабилизировать иллюзии, чтобы они не пересекались с внешним миром и не распадались слишком рано для завершения операции изъятия семени серебряного дерева. Бубон остался очень доволен их совместной работой в тот вечер, но вот показывать второе заклинание, которое должно было запечатать семя, наотрез отказался. — Эх, возродить бы времена до дня соглашения. Тогда ваш гениальный ум можно было бы использовать в таких количествах областей, что ваша нынешняя популярность ни в какое сравнение не шла бы. Вы прирожденный творец заклинаний, у вас невероятный талант, который зажимают в рамки этих идиотских законов! — Бубон поймал руки Олургио в свои сухие и грубые лапы, так сильно похожие на куриные, тряся их в знак благодарности, — я уверен, что вы превзойдёте меня в своих исканиях, но позвольте мне часть своих методов оставить в секрете. Если вам не терпится опробовать пересадку дерева, тогда я могу отправиться в вашу мастерскую и в ней мы вместе проведём этот опыт. Как вы могли наблюдать на примере моей собственной ученицы, всё более чем выполнимо. Олургио чуть не передёрнуло от возможности появления этого человека на пороге его ателье, но он справился и льстиво заговорил. — Что вы, что вы? Мне до вашего мастерства ещё столько же лет и прожить! Я восхищен вашими заклинаниями и буду очень признателен, если вы мне окажите честь провести этот эксперимент под вашим руководством. — Тогда нам стоит согласовать дату.