Жизнь, которая того стоила

Клятва верности укрепляет сердце, — сказал Гимли. — Или разбивает его, — сказал эльф. Пусть лучше сердце остаётся самим собой.

Дж. Р. Р. Толкин, Властелин Колец

Мрак, из которого они вышли, не может создать ничего нового. Он ведь не породил орков, он просто изуродовал их тела и души.

Дж. Р. Р. Толкин, Властелин Колец

Сначала это были лишь слухи, скорее интригующие, чем пугающие. Потом — истории, рассказываемые зловещим шепотом. Сначала их называли лесными призраками, потом — дикой охотой. В конце концов они стали Белками. Скоя’таэлями. Провинциальная публицистика, конечно, устрашала, — безграмотность, ксенофобия, суеверия, жестокость, — всем этим Лу брезговала, однако, и без мракобесных деревенских гипербол казалось, будто… в самом этом названии уже живет проклятие. Скоя’таэли. Плохо звучит. Зло. Этой брезгливости Лу была обязана (и, несколько высокомерно, благодарна) академии — святая святых науки, прекрасное и чистое место, навеки отвращающее от иррациональной ненависти к чему бы то ни было. Оттуда же она знала, что на Старшей Речи — языке тех, кто видел, как падают звезды, и помнил времена, когда люди еще не выползли из своих пещер, — это значило просто «Белки». Маленький, юркий лесной зверек, похожий на пушистую крысу, — не слишком благородно, но и совсем не страшно, вроде бы. Только редкие были те счастливцы, которым в придорожных харчевнях и гарнизонах пограничных крепостей не чудился в этом слове зловещий свист, разрезающий ночное небо. Звон тетивы и предсмертный хрип — всё. Она думала об этом каждую ночь. О том, как эльфы пришли в этот мир первыми — и успели назвать его своим за тысячу лет до того, как первые людские корабли ткнулись в эти берега; и о том, как люди явились — сначала горстка, потом потоп, несущий топоры, пожары и ту плодовитость, которой угасающий Старший Народ не мог противопоставить ничего, кроме презрения. Она знала, что эльфы проиграли не в битвах, а в самом дыхании жизни: в способности рожать и выхаживать детей, не гнить от болезней, к которым пришельцы были глухи. Города на эльфском камне переходили в чужие руки без боя — хозяева уходили, оставляя дворцы, а чернь жгла костры в тронных залах и называла это своим наследием. Новиград, Оксенфурт, Вызима, Третогор, Марибор, Вызима, Цинтра и Цидарис — всё на руинах чужой истории, на фундаментах, оставленных эльфами. Самих оставшихся эльфов, больных и несчастных, загнали в резервации и заставили мыть полы в собственных храмах, а гордых, что подняли меч, — развесили назидательно разлагаться на перекрестках. Вечный Огонь пожирал на кострах не только магов, но и всех, чьи уши и души были слишком остры, а сердца — слишком стары для этого нового мира. Словом, Вечный Огонь пожирал все, что люди не могли понять. После Лок Муинне и Ист Хэмлета, восстания Аэлирэнн, разрушения Шаэрраведда круг как-то… сам собой замкнулся: вторжение, резня, ответная резня — и уже никто не помнил, кто первый обнажил меч, но каждый, казалось, помнил, чей меч убил его близких вчера. Те, кто взяли луки и ушли в леса, просто стали тем, чем их уже называли: лесными призраками, дикой охотой, белками, демонами. После всего случившегося конкретно это… уже не казалось важным. Лу любила историю. И истории с плохим концом. По этому знала она и о том, как Империя, получив от мятежных эльфов всё, что хотела, отреклась от своих союзников при первом же удобном мире, выдав командиров «Врихедд» северянам на суд и виселицу; и о том, как эльфы Дол Блатанна, получив наконец свою Долину Цветов из рук оккупантов, вынуждены были под нажимом тех же имперских дипломатов предать своих братьев, оставшихся в лесах; и о том, как гордый Народ раскололся на тех, кто согласился на жалкое подобие свободы под чужим надзором, и на тех, кто до конца остался в лесах — призраками без дома, без будущего, без права на пощаду. И о том, как всё, за что они боролись — земли предков, история, честь, право называться хозяевами этого мира, и, судя по всему, сама возможность выживания — рассыпалось в прах, потому что нельзя построить новое будущее на одной только ненависти и лжи. Отвратительно, должно быть, когда тебя предали… столько раз. Ведь империя принимала их кровь, посылала на самые грязные задания, договаривалась, торговалась. Империя шептала: «Еще немного, и Север будет наш». И Север никогда не был их. Отвратительно, должно быть, сделать столько бессмысленного зла ради мечты. Ради возвращения домой. Ради того, чтобы твои дети могли ходить по земле, принадлежащей им по праву, не пряча ушей под капюшонами. Эх, отвратное, должно быть, чувство — лишиться надежды дважды. Да, думалось Лу, должно быть, они имели право на ненависть. Когда враг отнял твой дом — это больно, но это война. Но когда тот, кто пообещал его вернуть, использовал твою ненависть, твою кровь, твои мечты и швырнул в грязь… когда тот, кто тебя предал, упивается твоей кровью и называет это дипломатией, твои братья идут на виселицу, а в столицах пьют за мир… и ты теперь никто — мусор на свалке истории, и третьего раза не будет. Лу много думала об этом: представляла себя прекрасной эльфийской воительницей, изменившей ход битвы и течение истории, взращивала в себе максималистское презрение к людям, размышляла о великой, несбывшейся цивилизации, объединенной мудростью эльфов и пассионарностью людей, и просто плакала. Нет, она бы не простила. Ненавидела бы до последнего вздоха, потому что эта ненависть — священный долг. Пожалуй, ничего другого им и не оставалось. Война была страшна своей безнадежностью — эльфы не могли выиграть, их было слишком мало, зато могли сделать так, чтобы каждый ярд леса, каждый клочок земли, который люди считали своим, был полит кровью. Лу догадывалась, почему они не брали пленных: пленные — это роскошь, которую призраки не могут себе позволить. Все это она, более-менее, понимала и помнила. Все это она мусолила и мусолила у себя в голове уже который час, просиживая свою вечную жизнь на пыльной, неотшлифованной лавке с занозами, в корчме с протекающей крышей и собирая суеверные сплетни. Было на удивление уютно. Этих, судя по пьяным разговорам, называли Белками за манеру внезапно появляться в чаще и исчезать, оставляя после себя лишь подрагивающие в телах стрелы с серым оперением и темные плащи, мелькающие меж стволов точно тени; за то, что они, как белки, могли двигаться по деревьям быстрее, чем человек по земле; и за то, что в их черных расширенных зрачках горел безумный, звериный огонь обреченных. Но тут и не такое услышать можно, — Лу как-то обреченно-презрительно вздохнула, — кто, хотела бы она знать, успел рассмотреть их зрачки, ежели они не брали пленных и не оставляли живых? Девушка потихоньку пьянела и позже уже упоенно слушала, как самые одичавшие нашивали на свои плащи полосы светлой человеческой кожи. «Мы — плоть от вашей плоти, только содранная заживо», — подумала она, — «красиво». И снова вздохнула, но на этот раз почти мечтательно. Теперь она представляла, как они были красивы, даже в своей ярости, даже в лохмотьях, с дикими и злыми глазами, спутанными волосами и грязью на высоких скулах… так нечеловечески, пугающе грациозны, что перехватывало дыхание. Захваченная собственным воображением, она видела эту грацию смерти, как наяву: скоя’таэль, танцующий с мечом в лунном свете, — не бой, а жертвоприношение. Себя или врага — неважно. Боль целого народа, загнанная в лес и заточенная до остроты наконечника, пляска на краю бездны под песни смерти. Должно быть, там, в лесу, последние, самые гордые и самые отчаянные из расы, которая проиграла битву за будущее, но отказалась умирать тихо. В только что придуманном Лу образе ее будоражило все. И это, пожалуй, выдавало ее возраст гораздо лучше, чем даже совершенное отсутствие морщин или поразительное, для деревенской девушки, отсутствие изъянов кожи. Она влюбилась в воображаемых изящных убийц, которых представила благородными и утонченными мстителями. Кровавых головорезов с интересной историей, что отрезали бы ей уши не задумываясь, предпочла соседям, делившим с ней хлеб, потому что у них были «лапки и хвостики». Лу плелась домой уже после заката, когда небо, хотя уже и приобрело вполне вечерний фиолетовый оттенок, еще не серебрило луной влажные от дорожной грязи и привычно поблескивающие камни, разбросанные точно волшебные светлячки на тропинке к ее дому. Эта, до скрипа знакомая молодой душе картина казалась такой уютной, безопасной и скучной, что было совершенно невозможно представить себе смерть от вражеской стрелы. «Они мне не враги», — быстро поправилась Лу и бодро зашагала дальше. Хмельная, расслабленная и, на удивление, романтически настроенная, она невидящим взглядом всматривалась в потолок над собственной кроватью. Страшная, жестокая, не знающая пощады справедливость загнанного зверя… так ли уж чужда была ей самой? Она редко возвращалась к прошлому и никогда не жалела о нем, но теперь, как будто… то ли обида, то ли зависть закрались в ее душу. «Ах, почему же, — как-то почти смешно, почти по-детски раздосадованно, но неизменно-мечтательно думала Лу, — не была я такой же, как они. Карающей дланью, уверенной в своем праве… что? Судить за грехи, мстить? Но первое — лицемерно, а второе… убивает душу». — неуверенно закончила она, точно стыдя себя, и тут же отчего-то разозлилась. «Не была сильной, теперь буду», — сурово сказала она себе и перевернулась на бок, с излишней, пожалуй, старательностью зажмурив глаза. Ей снился знакомый каждой травинкой лес, скучный и безопасный, только птицы в нем молчали и даже ветер перестал шелестеть листвой. Она знала, кто смотрит на нее из темноты, примеряясь, стоит ли она выстрела. И чувствовала, как их сердца поют свои древние, прекрасные и печальные песни, которые Лу никогда не услышит. ***  Довольно среднего качества жизнь текла своим чередом. Новых, а тем более хоть сколько-нибудь приятных лиц или дел в деревне не предвиделось. Довольно среднего качества жизнь текла своим чередом, чтобы в любой момент стать немного хуже. Он появился в корчме где-то через месяц после того, как Лу начала там засиживаться. Сначала она приняла его за очередного подмастерья — таких тут шлялось немало: сальные патлы, мутный взгляд, руки в грязи или в тесте, в зависимости от смены, но этот держался иначе: не лез в драку, не хватался за кружку, как за единственную радость, не лыбился на девок. Просто сидел в углу, подперев щеку кулаком, и смотрел в одну точку — так смотрят, когда внутри что-то… мечется, готовится переломиться, а выхода не находит. «Почти сформировал мысль», — ехидно думала Лу каждый раз, наблюдая за его душевными терзаниями. Либо дурачок, либо… нет, здесь таких не держат. Потом она заметила у него книжку. Тоненькую, замусоленную, явно не из тех, что балагуры таскают в карманах для присказок. Он её прятал, когда кто-то подходил, но Лу успела разглядеть корешок и почему-то разозлилась. Кажется, это входило у нее в привычку. — Съедят, — излишне равнодушно бросила она ему в спину, когда он выходил. Без насмешки, скорее с тем бессильным ожесточением, с каким глядят на щенка, который сунулся в чужую и взрослую стаю. Он обернулся. У него были прекрасные, как пшеничное поле перед рассветом, волосы и глаза — слишком ясные для этих мест. Не то чтобы шибко умные, нет. Но такие глаза здесь первыми выбивают. — А вы кто? — спросил он тихо. — Никто, — ответила Лу. — Иди. И он, конечно, не ушёл, а стал появляться чаще. Сначала сидел в стороне, потом, осмелев, придвигался ближе. Лу ловила на себе его взгляд — не любопытный, а какой-то вопросительный, словно он ждал от неё ответа на вопрос, который не умел сформулировать. Она не поощряла, но и не гнала, а однажды он выложил перед ней ту самую книжку. — Вы читали? — спросил и покраснел до корней волос, точно признался в непристойности. Лу полистала. Стихи. Дрянные, скорее всего, но она не разбиралась. Зато разобралась в другом: мальчишка умел складывать буквы в слова, а из слов — мысли. У здешней молодёжи это считалось редким уродством, так что парень почти калекой. Она вернула книжку. — Сожгут, — сказала она. Или: «выпорют», или «побьют», — уже не помнила, но смысл был один. — Я спрячу, — ответил он серьёзно, и Лу вдруг захотелось смеяться — тем горьким смехом, от которого потом тошнит. «Спрячу», — передразнила она мысленно. — «Самого тебя, дурак, потом спрячут, искалечат, переломают и сделают таким же, как все». Она уже видела, как это бывает: сначала мальчишка, у которого есть «зачатки разума», — так она определила для себя эту болезнь, — потом компания, которая находит его странным, потом пара драк, потом желание быть «своим», потом кружка, потом ещё кружка, потом всё то же самое, что и у остальных: бабы, драки, самогон, тупое подчинение тем, кто сильнее, и никакого просвета до самой смерти. Хотя так может даже и лучше раньше, чем позже. Она пробовала с ним говорить — коротко, отрывисто, точно ругалась. Спрашивала, зачем ему это, зачем он таскается сюда, а он молчал, изредка выдавая что-то про «интересно послушать». Его звали, кажется, Янек. Или Якуб. Или никак — блондинчиком. Она не запоминала имён тех, кто обречён. А даже если и нет, он ей не собеседник, не ровня, не друг и не ученик. И думать забудь так развлекаться, — одергивала она себя, когда разговаривала с ним дольше, чем, как ей казалось, следует. Яник сначала перестал прятать книжку, потом начал тянуться к кружке. Однажды Лу увидела, как его под руки выводили из корчмы — с разбитой губой и удивленными, хотя и затуманенными брагой глазами. Неужели выступать пытался? И, пьяный, да вдохновленный, был отвергнут? Она хотела окликнуть, но не стала. Что бы она сказала? Дурак. Однажды ночью местные завсегдатаи настропалили молодежь залезть в корчму. Выпивали, видать, вместе, а пьяная голова дурная да на подвиги охочая. Взрослым вроде как стыдно у соседей по закромам лазить, а дети, если и пьяные, — дети, что с них взять? Мужикам не впервой — они самогонкой разжились, да разошлись по домам жен колотить, а молодежь дорвалась. Так и разлеглись по лавкам, кто как был, а хозяева утром глядь: окна битые и этих как грибов. В это утро она помогала трактирщице гонять их. Не гонять, конечно, — будить, поливать холодной водой, толкать ногой в бок, наименее расторопных таскать за уши на улицу. Блондинчик так и не проснулся, остался полулежать на лавке, бледный и какой-то, разочарованный, что ли… словно даже во хмелю не смог обмануться. То ли с перепоя, то ли шутка какая не задалась. Лу знала, что так будет. Вонючее дерьмо — здесь невозможно жить! И здесь такое все. Ненавижу. Она как-то даже не стала выбирать кого именно ей обвинить. Просто животные, все они. А ведь какая-то женщина любила его, носила под сердцем, отдала ему часть своей крови. Рассказывала, наверное, в детстве, почему небо голубое, а солнце по вечерам скатывается за лес. Еще книжку проклятую додумалась подарить. Тьфу. Лу еще долго потом душили злые слезы, а пролиться не могли. *** Существование среднего качества в свете последних событий превратилось в тупое, унылое и совершенно невыносимое, а самоназначенный деревенскими комендантский час почти физически давил Лу на черепную коробку. Не то чтобы ей было жизненно необходимо шляться где попало в сомнительное время суток, но и причин не делать этого тоже не было. Это был слабый аргумент, Лу это понимала, но… Белок бояться — в лес не ходить, а в лес ей надо было и довольно часто. И Белки ее почему-то совсем не пугали, даже наоборот… Судя по всему, в основном они резали стражу, даже не развешивая их трупы на деревьях, как это часто утверждалось, но деревенские, видимо, существуя в полном согласии со своим противоречивым мистическим мировоззрением, боялись их гораздо сильнее, чем рейдов людей местных баронов или случайно забредших разбойников. Впрочем, для Лу эта совершенно иррационально романтизированная жестокость выглядела просто как справедливость, а устрашающая местных аура вокруг нее ощущалась как музыка — в последнее время она воспылала такой ненавистью к здешним порядкам, что всякий, кто нарушал их и трепал стражу, уже был ей симпатичен. Она впервые столкнулась с ними лицом к лицу поздней осенью, когда лес уже облетел, но ещё не замёрз, а луна над поляной была тяжелой и низкой, точно недозрелая тыква на тонкой ножке. Лу собирала последние коренья мандрагоры, не кричащей и не бегающей, разумеется, — те, что попроще, без характера и годятся разве что от бессонницы. Земля под пальцами была влажной и пахла прелыми листьями, в кустах уютно шуршала жизнь, а ветер приносил из деревни горьковатый запах дыма. Ничего, как водится, не предвещало беды. Из чащи, в соответствии со всеми зловещими законами, бесшумно, точно тени, вышли трое. Лу даже не услышала шагов — только краем глаза уловила движение, когда ее уже обступили. Высокие, худые, с лицами, так устрашающе освещёнными луной, что каждая тень под скулой казалась раной. Их тёмные плащи, местами прошитые грубой ниткой, местами порванные, сливались с сумерками, а в глазах было что-то такое, от чего у Лу перехватило дыхание. Точно какая-то выжженная годами усталость, из которой уже давно не прорастает ничего, кроме злобы. Они смотрели на неё не как на угрозу, а как на диковинное насекомое, которое можно раздавить или оставить в покое, смотря по настроению. Словом, все было почти так, как она себе представляла. Один из них — тот, что стоял ближе всех, с длинными спутанными волосами, схваченными на затылке кожаным ремешком, — жестом потребовал сумку с травами. Жест был скупой, даже ленивый: пальцы едва шевельнулись, но Лу сразу поняла, что возражать не стоит. Вместо страха она почувствовала странное спокойствие. Медленно опустила сумку на землю, но не отдала, а вытащила из неё пучок сушёной ласточкиной травы — довольно редкой здесь, но не такой редкой, чтобы за неё стоило умереть, — и протянула эльфу. Трава была ломкой, тёмно-зелёной, с едва уловимым запахом полыни и чего-то сладковато-гнилого; Лу держала её на раскрытой ладони, как подношение, и чувствовала, как воздух между ними становится всё более колючим. — Eigean, — она совсем не была уверена в уместности такого пояснения и, несколько растеряв свой переговорщицкий пыл, продолжила на всеобщем. — Тебе это нужнее, чем мне. Твой товарищ там, за скалой, истекает кровью. Через пять минут вам понадобится не моя сумка или голова, а носилки. Или лопаты. — почти шепотом закончила она и подумала: убьют. Эльф с разбитым лицом, что требовал сумку, медленно, словно преодолевая себя, протянул руку и взял пучок травы. Пальцы у него были длинные и холодные, с обломанными ногтями, под которыми Лу заметила засохшую кровь. И, не дожидаясь, пока он передумает, быстро нырнула рукой в сумку и выудила оттуда маленькую глиняную склянку, запечатанную воском, — всё, что у неё было ценного, не считая кореньев, которые здесь вряд ли пригодились бы, — и сунула её поверх травы, прямо в чужую ладонь. Эльф не отшатнулся. — Ceann Ichaer, — сказала Лу тихо, надеясь, что получилось именно то, что она имела в виду, а не какая-то замысловатая угроза. Вот смешно вышло бы. Мысль — «убьют» — мелькнула уже не так ярко, притупившись, и вдруг подумалось: нет, теперь уже, кажется, не убьют. Эльфы по-прежнему стояли как статуи. Неужели этих безжалостных убийц так поразило, что она знала об их раненом и не злорадствовала, или что она на их собственном наречии, пусть и с акцентом, объяснялась в желании помочь? Чудо, да и только. Трудно сказать, помогла ли Лу её почти неземная, особенно в свете луны, красота, но был и некоторый шанс, что они могли предположить в ней какую-нибудь четверть эльфку. Несмотря на то, что времени на анализ у неё не было, анализ всё-таки случился. Всё, что она делала, было расчётливым риском. Возможность рисковать Лу дали её магия-самоучка и несколько коротких, но весьма усердных лет изучения трав в частности и лесов, да, чего уж там, и людей в целом: она видела спешку в их глазах и следы крови на их рубашках, и, кажется, слышала сдавленный стон. И, без сомнения, несмотря на свой почти благоговейный тон, собиралась защищаться, если придётся. Но ей этого не хотелось. — Glorsann a'Aelirenn, — охваченная каким-то приступом почти болезненного отчаяния прошептала Лу, — она не готова была так просто отпустить сказку. Эльф обернулся, посмотрел на неё тяжёлым, нечитаемым взглядом и растворился в ночи. Вместе с ним исчезли и двое других; только ветер шевельнул ветки. Лу осталась одна на поляне, с опустевшей ладонью и странным ощущением, будто она только что переступила какую-то грань, которую переступать не следовало. Следовало или не следовало — будет видно, — храбрилась она, — но сейчас я просто дьявольски счастлива. И правда, Лу была в восторге. И шла домой в отменном настроении, боясь леса ещё меньше, чем всегда. И, уже стоя почти на самом пороге дома, она позволила себе дерзкое разочарование — больше бравады ради, чем всерьёз, — даже не убили, — весело подумала она, — вовсе они и не страшные. И воодушевлённо хлопнула дверью. ***  С этого началось их странное сотрудничество. Она делала всё, что просили: готовила зелья для лечения ран, снадобья от лихорадки, противоядия, собирала и носила им редкие травы, которые могла достать, покупала в городе припасы: качественную сталь для наконечников стрел, соль, спирт, прочные нити. Иногда, за большую цену, добывала информацию из разговоров пьяной стражи или городских сплетен. Было в этом что-то лихое, романтическое. Компенсация за непрожитое за детство — ведь Лу, как и положено двадцатитрёхлетним, видела в них не террористов, а сопротивление, если не сказать героев. Почти такое же сопротивление, как и её собственное — против мира, где сильный подавляет слабого, и долгожданную возможность этому самому миру отомстить. Ошибалась, конечно, но тогда Белки казались ей дикими, свободными и безжалостными ко всему, что она ненавидела. Это был единственный и очень притягательный, будем честны, способ выжить по-настоящему — дружба с сильнейшим хищником в лесу. Разумеется, она не рассчитывала (хоть и хотела бы, всей душой, наверное) стать эльфам менее чужой, чем людям, но в них, таких же израненных и вечных в своём горе, она чувствовала какую-то солидарность. Разумеется, только со своей стороны. Очень скоро у этой благотворительности появилась особая причина, имеющая вполне конкретное имя. О Йорвете она узнала ровно оттуда же, откуда и о Белках, но до последнего, честно говоря, сомневалась относительно степени легендарности этой фигуры. Одноглазый бес, Призрак Врихедда, Старый Лис, самый опасный террорист Севера, — говорили, что он вырезает целые деревни, не оставляя ни женщин, ни детей, что его флейта сделана из человеческой кости, а его игра на ней предвещает скорую и, конечно, до крайней степени мучительную смерть, может насылать мор и прочее. Доходило и совсем до абсурдного: говорили, что его взгляд обращает в камень, а сам он обращается в гигантского нетопыря и крадёт звёзды с неба, что под одеждой он не мужчина, а скользкий ящер, а в вино он добавляет не перец, а засушенные человеческие души, что когда-то он был эльфийским королём и в библиотеке у него были не книги, а огромные бабочки со сложенными крыльями, что если королева рожала девочек, он превращал их в статуи ангелов для дворцового фонтана, и что съедал своих гончих после неудачной охоты. Она знала, что это неправда: охотник всегда любит своих собак. Деревенские дуры, привыкшие, в основном, развлекаться тряпкой, скотом и беспорядочными связями, в произвольном порядке и любых конфигурациях, безусловно, страшно преувеличивали в Йорвете дьявола. Страшно представить, кем бы он сделался, услышь она вольный пересказ списка прегрешений этого нечеловека не от своих, хотя бы раз в жизни видевших книжку, и ещё, судя по всему, довольно приличных соседок, а от, скажем, местной молодёжи. В первозданном, экзальтированном и пошлом виде — у таких людей дьяволы, обычно, бывают двух видов: первые нападают на приличных мужиков с пузырём, чуть вечернее солнце становится скромнее, а потому ведут их неверными дорогами к дому или стреноживают, словно лошадей, отчего пострадавшим приходится спать у порога или, при встрече с особенно коварными существами, по хатам у чужих баб. Вторые делают всё остальное зло, которое существует в мире: сжигают в печи хлеб, пачкают руки сажей, вызывают хворь у животных, откусывают детям головы и рвут лапти. Непонятно только, удаётся ли им совмещать все эти занятия или каждый специализируется на чём-то своём, а выяснить это было бы очень желательно, чтобы следующим шагом определить, к которой из групп зловредных существ принадлежит Йорвет. И она очень надеялась, что сможет выяснить это лично. Словом, его, во всех отношениях устрашающая фигура отчего-то веселила Лу совершенно несообразно своей славе. Сколько бы ни было правды в этих россказнях, — а она предполагала, что правда была только в том, что он действительно много кого убил, — её это не пугало. Её это… завораживало. Ведь в этих баснях она видела не просто жестокость, а ту же всепоглощающую боль и ярость, что горели и в ней — не той же силы, конечно, но, по крайней мере, того же свойства. Он был не просто монстром; он был воплощением мести, квинтэссенцией того, чем она сама когда-то мечтала, и ещё могла бы стать, если бы вся её боль и ненависть вырвались наружу без остатка. Первую их встречу ей устроили намеренно, исходя из чего Лу позже сделала вывод, что для скоя’таэлей она была гораздо менее ценной фигурой, чем ей бы того хотелось. Впрочем, повезло (и удивительно), что не убил — тогда она даже представить себе не могла, в какой опасности находилась. Наверное, Бельчата, с которыми она «вела дела», хотели посмотреть, как их непредсказуемый лидер отреагирует на дерзкую dhoine, а он, наверное, хотел посмотреть, о ком так много говорят в его отряде в последнее время. Всё это оказалось неважно. Когда он появился — бесшумный, завернутый в багровый платок, сверкая единственным глазом, прожигающим ночь, как адское пламя, — Лу поняла, что нашла именно то, чего искала. Он был не просто интересен — он был великолепен. Он стоил всех невероятных легенд, что ходили о нём… нет, даже не так — все эти невероятные легенды, взятые вместе и помноженные на вечность, не стоили и его тени. Он был зеркалом и отражением её самой, а точнее всем тем, чем она могла бы стать, если будет сильнее. Гораздо сильнее. Воплощением всего того, чем она хотела бы стать. Рядом с ним собственная трагедия мгновенно показалась ей камерной драмой, а она не провела с ним и минуты. Его ненависть была не личной, а вселенской, выжженной на лице и в душе, и её тянуло к этому ожогу, к этому огню, как мотылька. Если, думала Лу, муж сломал её, то люди, искалечившие Йорвета, его лишь закалили — он был олицетворением несгибаемой воли и ненависти, доведённой до фанатизма, карой небесной и смертью во плоти. И Лу, вечно сомневающаяся и ищущая, мгновенно сжавшаяся от силы, исходившей от этого существа, осознала, что понять источник этой силы — теперь единственное, что ей нужно в жизни. Глядя на Йорвета, ещё даже не вышедшего полностью в свет костра, Лу с предвкушением, пересохшим горлом и почти не бьющимся сердцем представляла их разговор, который, она была уверена, станет для неё танцем на лезвии кинжала, и жаждала его, как ничего до этого в своей жизни, даже если после её разрежут пополам. Казалось, он был единственным, кто мог дать ей ту остроту ощущений, ту опасность, которой ей так не хватало в её вечной (трёхлетней) застойной жизни. Он был живым воплощением её смелой мечты о весёлой смерти, которая теперь манила Лу, как никогда прежде. Всё это пронеслось в её голове за секунды. Она не просто заинтересовалась, она словно влюбилась. Или сошла с ума. Она не просто впечатлилась им, она захотела его — во всех смыслах: иметь, откусить ему голову, быть убитой им, быть замеченной им, подойти ближе — немедленно, просто — его. А значит, Лу придётся бросить ему вызов — потому что иначе у неё ничего не выйдет, — с самого первого дерзкого и, вполне возможно, самоубийственного взгляда. И очень постараться — для начала получить повышение из dhoine в dhoine, которую можно не убивать сразу, а после… кто знает, в личность? Мысли в голове путались, а Лу так отчаянно хотела, чтобы это единственное в мире существо, так восхитившее её, заметило её, — хотя для начала просто не убило, — что готова была разрыдаться. Он был нужен ей как воздух. Победа или смерть. Больше ничего.