Жизнь, которая того стоила

Это случилось через несколько месяцев после её первой «поставки», до встречи с Йорветом и до того, как умеренно-поганая жизнь превратилась в херов ад, а пока она с энтузиазмом принимала участие в этой «маленькой игре» с каким-то эгоистичным удовольствием, ощущая себя частью большой и интересной истории. Лу не просто сочувствовала эльфам — она присваивала их историю как свою. Её интерес к прошлому носил характер почти религиозного чувства — это была не просто историческая эмпатия, а глубокая экзистенциальная подмена: чужая боль стала для неё более реальной, чем собственная. Такая самоидентификация была парадоксальна и порочна, но, в оправдание Лу, неосознанна: она знала, что эльфы презирают людей, но это отторжение не остановило её, а только подстегнуло. Её скука, её честолюбие, её одиночество — всё шептало ей: быть не просто союзницей, а понятой и принятой теми, кто её отвергает, потому что в них она видела всё то, чем сама не смогла стать: цельность, несгибаемость, право на ненависть, лишённое рефлексии. Так решалась её главная душевная мука: собственная боль не получила выхода, не была узаконена как справедливая месть, но теперь… кажется, могла бы. Две её равно искалеченные половины беспрестанно боролись друг с другом. Одна часть души — мёртвая и злая, цинично развлекалась, дёргая смерть за рыжий хвост, — ей казалось, что скука не живёт под летящими стрелами (она ошибалась). Другая, напуганная и заплаканная, искала смысл жить — не бытийно-философский, а простой, как свежий хлеб и натопленный дом. Она думала, что не поздно ещё всё исправить, и ей больше всего на свете хотелось найти своих. Это случилось через несколько месяцев после первого цветочка, вложенного в руку ожившей легенды. Легенды продолжали общаться с ней преимущественно унизительным языком жестов и кивков, который она понимала ровно на ту половину, которая касалась второго. И то не всегда. Ничего, они ей тоже не нравились. Но в лесу теперь было не страшно, даже наоборот — Лу тянуло туда, как деревенских мальчишек на крышу прогнившего сарая, — там, конечно, столбняк и переломы, но как дух захватывает! И как, если закрыть глаза, похоже на большой корабль… Был сказочный дождливый вечер, и Лу, с карманами, набитыми полезными травами и бесполезными красивыми цветами, преспокойно плыла сквозь густой лесной туман, когда её потревожили совершенно не вязавшиеся с атмосферой звук и запах. Сдавленный стон и свежая кровь. В корнях старого вяза, в грязи и прошлогодней листве, лежал эльф. Молодой, конечно, очень молодой, с лицом, на котором ярость мешалась с паникой. Тёмная стрела торчала у него в бедре, а вокруг раны уже расползалось багровое пятно. Он пытался подняться, зажимая в руке короткий кинжал, но его пальцы почти не слушались. Рядом, в совершенно неестественной позе, валялся мёртвый стражник, у которого, Лу оставалось надеяться, что для верности, а не для шутки, из глаза торчала ветка. Увидев её, тот из них, что был поживее, прошипел голосом, полным ненависти и отчаяния: — Ess'tuath esse… Bloede Milva. В его глазах читалась уверенность и готовность. Лу остановилась в нескольких шагах, медленно опустила свою ношу и подняла пустые ладони. — Cáelm, — сказала она тихо, зная, что он не поверит, но надеясь, что поймёт. — Neen Morvudd. Честно. Я — Лу. И чуть не засмеялась от собственной глупости. Я — не враг, я — Лу. Это просто очаровательно. Счастье, если он не зарежет её сразу, как она приблизится. Хороший dhoine — мёртвый dhoine, так? Может, он узнает её? Может, они всё-таки не настолько презирают её, чтобы не знать имени? Она присела на корточки, не подходя ближе, и жестом показала сначала на пустые руки, затем на его рану. Прошла почти минута напряжённого молчания, в течение которой он сканировал её взглядом, полным подозрения, а она терпеливо ждала. Наконец, его рука с кинжалом дрогнула и опустилась. Не из доверия. От истощения — то, что Лу сначала приняла за тень от дерева, было кровью: вся штанина, вся земля вокруг была чёрной от крови, которая, кажется, даже не думала останавливаться. Она работала быстро и молча, без лишней нежности. Перерезала древко стрелы, не вынимая наконечника, и залила рану какой-то отвратительно пахнущей настойкой, какая была. Он вскрикнул, впиваясь пальцами в землю, но не сопротивляясь. Лу потянула стрелу — плоть с глухим, хрустящим звуком рвущихся волокон отпускала железо, и, наконец, с противным, влажным чавканьем зазубренный наконечник, покрытый алыми сгустками и бледными обрывками тканей, вышел на свободу. И девушка приложила руку к его ране, чувствуя, как… передаёт ему жизнь. Всё было почти хорошо, это отнимало много сил, но дарило почти облегчение. Лу почти улыбнулась, устало прислоняясь к вязу рядом с эльфом, как вдруг поняла, что не видит лука, и ужас закрутил её внутренности в ледяном водовороте. Один мертвец, один убийца, одна стрела и ни одного проклятого лука. Эльф без лука? Кто-то стрелял в него и кто-то ушёл. Усталость как ветром сдуло, она принялась трясти своего пациента за плечи. — Cad…wer? Veren? Wetis? — с каждым словом её голос становился всё истеричнее. Она умоляюще заглядывала эльфу в глаза, но его сознание уже помутнело от боли. Лу раздосадованно отпихнула от себя ни на что не годную тушу. Отлично, теперь их обоих убьют. А чего она так распереживалась, собственно? Всех когда-нибудь убьют, что теперь, из дома носа не казать? Состроив довольно кислую мину, она какое-то время смотрела на неподвижное тело, напоминавшее сейчас скорее мешок картошки, чем эльфа, и примерялась, решалась на что-то. А потом, тяжело вздохнув, начала прилаживать эльфа на спину… или куда-нибудь, куда получится. Невероятным усилием воли она перенесла его в свою хижину. Уложила на лавку и начала ухаживать: меняла повязки, поила отварами, отгоняла лихорадку. Лу было страшно. Наверное, гораздо страшнее, чем ему. А если умрёт? А если деревенские придут? А если, боги помогите, придут эльфы? Объясняться со всеми по-разному, но каждый вариант — совершенно нежелателен. Она осела на пол и откинулась на стену. Мышцы горели от напряжения, а на скулу скатилась капля пота, оставив чистый след на запылённой коже. И только сейчас, глядя на бледное, бессознательное лицо эльфа, она позволила себе вздохнуть. Задача была решена. Но зачем? --- Когда он пришёл в себя, Лу в ту же секунду поняла и простила всех и каждую милую старушку, обкладывающую самыми богомерзкими словами своё неблагодарное потомство. Было ли его первым вопросом «где я?» Нет. Было ли его первым словом «спасибо»? Может, «воды»? Тоже нет. Что же он сказал? Ничего! Очнувшись, он сразу посмотрел на Лу такими глазами, как будто этот мир был ему абсолютно понятен, — в его бесстыжих глазах не было ни секунды дезориентации, ни секунды страха, ни намёка на размышление или разглядывание обстановки, только чистое, незамутнённое презрение: как только он открыл глаза, его прекрасное лицо скривилось так, будто он наступил в дерьмо. Встретив этот взгляд, Лу сначала чуть не задохнулась от возмущения, а потом не придумала ничего лучше, как скорчить противную рожу в ответ и удалиться в соседнюю комнату. Остроухий подлец за стеной весело фыркнул. Впрочем, это с таким же успехом мог быть и жест пренебрежения. Устав сидеть и гадать, не потерял ли негодяй сознание снова, она решила не опускаться до столь мелочной мести, как пытка жаждой или голодом, и, взяв кружку воды и миску бульона, подошла к его постели, решительно грохнув посудой о прикованную тумбочку. Эльф с явным усилием поднял голову, уставившись на неё мутными от долгого сна глазами. Лу преувеличенно-злобно зыркнула на него и высунула язык. — Que suecc's? — тихо спросил эльф и слабо улыбнулся, наблюдая совершенно неадекватную мимику своей спасительницы. Эта улыбка была не кривой и не унизительной, Лу знала: такую улыбку по отношению к ней представитель старшей расы мог позволить себе только в том случае, если был уверен, что происходящее не реально. — Mor, — глухо и сердито сказала Лу, словно обвиняя его, и отвернулась, точно хотела скрыть от него какую-то эмоцию. — Dy'olcaer, yrre. Me da wett aevita, — мечтательно протянул эльф, глядя куда-то сквозь неё, и потерял сознание. Пальцы разжались, выпуская одеяло. — Рада стараться, — буркнула Лу и понесла тарелку с кружкой обратно на кухню. Когда она дошла туда, её лицо уже светилось от радости. Она не пыталась его развлекать или выведывать секреты, а просто делала то, что, как ей казалось, должна была делать, — лечила. Взялся за гуж и всё такое… И в этой её молчаливой, почти отстранённой заботе было что-то, что растрогало молодого эльфа сильнее, чем любая показная доброта (которая обычно отвращает всех приличных существ). Они и так — не все из них, но многие — готовы были продать душу за честный хлеб, за улыбку, за доброе слово. Но эта женщина спасла его. Берегла, лечила. И, хотя он всё ещё мог ненавидеть всех людей в целом, больше не мог ненавидеть каждого в отдельности. Приходя в сознание, он всё так же задавал хотя и уместные, но неизменно оскорбительные (по крайней мере, по всем законам гостеприимства) вопросы, на которые Лу обычно терпеливо отвечала, но почти всегда по-разному. Больше всего на свете она хотела, чтобы эльф спросил у неё «Cad me esse?», и она ответила бы «Wann etion te yn Nilfgaard». Но она не знала, как будет на эльфийском «империя», знала только timp'eall, но это значило «вокруг», а без уточнения, что Нильфгаард — это империя, звучало не так величественно: нильфгаардец бы так не сказал. — Aeen do steall esse aener's me? — настороженно спросил эльф, совершенно неубедительно отодвигаясь от миски с супом, которую ему протягивала Лу. И снова его глаза были слишком наглыми для человека, который должен благодарить за еду, а поза — слишком напряжённой даже для человека в таком жалком положении. — Me aener's te. Я — моя воля и моя рука. И прекращай общаться со мной так, мы не на допросе. И даже если бы были... — угрожающе сказала она, тыкая ему пальцем в лоб, и голова эльфа мотнулась назад, мягко стукнувшись о подушку. — …то вопросы бы задавал не ты. Эльф моргнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление. Или на обиду. Или на то и другое вместе, перемешанное с лёгким сотрясением. Блять, это просто поразительный народ. — Что тебе нужно от меня? — спросил эльф, кажется, насторожившись ещё больше, а его голос сел, и от этого вопрос прозвучал почти жалко, но Лу было не до жалости. Она сжала зубы и совершенно невероятным образом сдвинула брови к переносице — так, что лицо её сделалось одновременно злым и беспомощным, как у кошки, которую сунули в воду. В ней боролись два равновеликих плана: надеть миску с супом эльфу на голову или преспокойно поставить её, встать, выйти из дома, не закрывая дверь, и, не оглядываясь, уйти куда глаза глядят нахер от этого места. — Мне нужно… — почти прошептала она, закрыв глаза, — …чтобы ты поел суп, поспал, попробовал встать и избавил меня от своего блестящего общества. — Так просто? — всё ещё недоверчиво, но удивительно ехидно для пленника спросил он. О, кажется, это была та самая фирменная эльфийская насмешка, которой, наверное, можно было бы даже восхититься, когда она не направлена на тебя, пока ты стоишь с миской горячего супа в руках и чувствуешь себя полной дурой. Тут Лу окончательно потеряла самообладание. Схватив миску, она снова грохнула её о стол — на этот раз с такой силой, что бульон плеснулся через край, оставив жирное пятно на столешнице, — развернулась и гордо удалилась, чуть не споткнувшись на пороге о собственную ногу. На крыльце она постояла минуту, обхватив себя руками, глядя на звёзды, которые, как назло, горели ровно и спокойно, и выдохнула. Когда она вернулась, эльф спал, свернувшись калачиком на самом краю кровати, словно готовый в любой момент сорваться и бежать, а суп был выпит — до последней капли, так, что на дне миски остался только крошечный листок петрушки, прилипший к глине. Да. Так просто. Он даже назвал ей своё имя, но Лу его забыла. Или сделала вид, что забыла — запомнила, но твёрдо решила, что это не имеет никакого значения, потому что имена — это для тех, кого собираются оставить в памяти, а этого наглого, неблагодарного мертвеца… она вылечит и выставит вон. Эльф поправился. И вопреки всякому здравому смыслу, вопреки законам его народа и, Лу имела все основания полагать, приказам Йорвета, стал приходить к ней снова. Сначала — тайком, под покровом ночи, чтобы оставить у её порога тушку свежего зайца или связку трав — любых, или цветов — красивых, — которые она и сама могла бы нарвать. Потом — оставаясь ненадолго, чтобы молча посидеть у её огня. Он был молод и ещё не пропитался ядом вековой вражды. Его черты не несли на себе отпечатка веков, как у сородичей, а были угловатыми, юношескими и почти нелепыми. Длинные, цвета воронова крыла волосы он не убирал в строгие воинские пряди, и они часто спадали на лицо, делая его каким-то беззащитным. Один раз Лу даже стригла его. Глаза — чистые, незамутнённые вечной тоской, цвета весенней листвы, — смотрели на мир и на неё с пытливым любопытством, в котором лишь изредка проскальзывала тень былых обид, никогда больше не касавшаяся Лу. Она была почти уверена, что он искусственно вплетал в свою походку тяжесть зим, которых не знал, а в голос — шероховатости; коллекционировал шрамы, как зрелый мужчина коллекционирует истории, и каждый рубец был для него желанным трофеем, вышитым на коже иглой из вражеской стали, чтобы скрыть гладкость юности. Что подставлял лицо под лезвия солнечных лучей, надеясь, что те вырежут вокруг его глаз карту несуществующих морщин, походов и утрат, и в бою бросался вперёд, туда, где танец клинков был самым жестоким, не столько для победы, сколько для того, чтобы на его лице наконец поселилась та самая тень, что ложится на гладь озёр в предзимье, — холодная, тяжёлая и безвозвратная. Лу была почти уверена, что он нарочно искал себе славы и горя, неизменно следующего за ней. Всё это было почти смешно, но она не могла его в этом винить — он ведь не знал ничего другого, а многие не имеют даже этого. Да и как возможно искать мира, когда тебя с детства учат войне? Между ними была странная, но тёплая дружба. Для Лу он был первым эльфом, с которым она говорила не как с врагом или деловым партнёром, а как с живой душой. Он учил её правильному произношению эльфийских слов, а она в основном рассказывала ему глупости и готовила пироги. Удивительно, как мало было надо времени, чтобы из мудрой и устрашающей ведьмы, которой Лу была в глазах всех вокруг, превратиться в… счастливую себя. --- Однажды она решилась задать вопрос, который так мучил её всё это время. Была поздняя ночь, он сутулился у её очага, как уставший мальчишка. Без плаща и лука, с кружкой горячего вина в руках, он задумчиво смотрел в огонь и выглядел так, как будто мог бы остаться здесь навсегда. И ничего бы с миром не случилось. Прямо совсем ничего. И от этого осознания сердце Лу захватила какая-то нелепая и неуместная нежность, от которой потом бывает либо очень стыдно, либо очень больно. — Mo gear, — неуверенно начала она, присаживаясь напротив, на корточки, чтобы видеть его лицо снизу вверх, но тут же передумала и села на пол, скрестив ноги. — Aeen deireadh aep dhaar beadownath? — ещё менее уверенно продолжила она, хмуря брови и ощущая, как сиротливо и не по-эльфийски звучит эта фраза, не обрамлённая привычной языку тягучей важностью. — Beadownath? — переспросил эльф, и в голосе прорезалась знакомая, чуть насмешливая нотка, от которой у Лу всегда поднималось что-то в районе солнечного сплетения. — Что ты имеешь в виду? — весело уточнил он. — Войну, — невесело ответила Лу, и это слово повисло между ними, тяжёлое, противное, как мокрая тряпка. — Йорвет говорит, что большой политики больше нет. — Эльф отпил вина, помолчал, глядя, как пляшет пламя. — Я думаю, мы больше не воюем с этим миром, а просто живём в его трещинах. Пока нас не раздавят. Или… — он запнулся, и Лу заметила, как дрогнули его пальцы на кружке, — …что-то не прорастёт из них. Как думаешь? — Я думаю, ты боишься, — медленно произнесла Лу, напряжённо вглядываясь в его лицо. — Me mire que te tearth, — повторила она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Shed tuve ariht. — Me n'tearth, ach… — эльф покачал головой, и в этом движении было что-то усталое и очень, неприятно взрослое. — Me da wett aevita, — задумчиво повторил он то, что сказал ей в первую встречу. — Тогда почему ты выбрал смерть? — спросила она негодующе и затаила дыхание. Отчего-то ответ на этот вопрос был очень важен ей — так важен, что она, кажется, совсем перестала дышать, а в ушах зашумело, заглушая треск поленьев. — Seo mo caerme, — просто, ни секунды не сомневаясь, сказал он. — Всё, что стоит иметь, даётся в борьбе, — напутствовал он, возвращая своему тону привычную весёлость. Уголок его рта дрогнул в усмешке — той самой, от которой хотелось то ли рассмеяться, то ли запустить в него чем-нибудь тяжёлым. — Да? Сам придумал или подсказал кто? — ехидно заметила Лу, чувствуя, как напряжение отпускает, превращаясь в привычное раздражение. — Neen. Это просто эльфийская заумь. Придумал себе какое-то caerme, какой-то долг паршивый. — Она начинала распаляться, и слова летели быстрее, чем она успевала их обдумывать. — Неужели так хочется умереть здесь, среди этих… — она неопределённо махнула рукой в сторону окна, за которым, она знала, спала деревня с её пьяными мужиками, блеющими козами и вечно любопытными бабами, и поморщилась, очевидно, подразумевая кого-то из соседей, кто особенно досаждал ей в последнее время. — Ты думаешь, мы выбираем, где умирать? — он поднял брови и издал странный смешок, такой, что Лу почему-то стало стыдно за свою горячность. — Спросила бы ты это у Йорвета. — Его глаза хитро заблестели, как у хищника, почуявшего кровь. — Вот я бы поглядел. Bleidd aep qeima, seo haadh esse veloe brecad. — Блестящее предложение. А есть шанс, что я переживу эту аудиенцию? — воодушевлённо поинтересовалась Лу, игриво поведя бровями, решив, что реагировать на последнюю реплику ниже её достоинства. В груди разлилось что-то тёплое и опасное — предвкушение, смешанное с… чем-то ещё. — Neen, — протянул он смеясь. — Ладно, — хлопнула Лу в ладоши. — Какой он? Ваш Hen Crevan. Или лучше будет Старая Белка? Я не знаю, как это по-эльфийски. — Не будем поминать d'yaebl к ночи, — с улыбкой сказал эльф, несколько настороженный интересом подруги. Лу заметила, как его пальцы чуть крепче сжали кружку. — Пожалуйста. В двух словах. — Emerann mor, — серьёзно сказал он, почти не задумываясь. — Ужасная смерть, — повторила Лу. — Ну, ребята, какие же вы суровые. — Судя по реакции, её не очень впечатлила такая презентация. — Emer — это боль, — всё так же серьёзно произнёс собеседник, и в голосе его прозвучало предостережение, от которого у Лу по спине побежали мурашки. — Я не шучу, Лу. Тебе не захочется таких приключений. — Ладно, ладно, — смеясь, произнесла она, поднимая руки в капитулирующем жесте. — Вы кровавые бездушные бандиты, — серьёзно кивая головой, торжественно согласилась Лу, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а в глазах не было того самого блеска, который её новый знакомый, кажется, научился читать слишком хорошо. Но, немного подумав, она всё-таки не удержалась и, наклонив голову набок, весело спросила: — Que, aeen aef lorveth ne aeminne aevita? — Iorveth ne ifit que est minne, — невесело сказал эльф. В этой краткой фразе Лу вдруг почувствовала что-то такое, от чего её собственное веселье показалось ей вдруг глупым и детским. Она открыла было рот, чтобы спросить ещё, но, посмотрев на его лицо — на то, как тускнеет в нём свет, когда он думает о своём командире, — передумала. Потом эльф долго смотрел в огонь и так и заснул, не выпустив кружку из рук. Лу не решилась будить его, и чем дольше на него смотрела, тем больше убеждалась, что он мог остаться здесь навсегда. И ничего бы с миром не случилось. Прямо совсем ничего. Ну только, может быть, стыло бы чуть меньше несчастий. Всё опять получалось не так, как она хотела. Она представляла скоя'таэлей рыцарями рассвета, а они заставляли детей воевать. Или не они, а он? Или дети сами себя заставляли? Кто-то же им выдумал этот глупый caerme? Счастливые дети за caerme умирать не пойдут. Всё опять получалось не так, как она хотела, и этот диссонанс каждый раз очень больно бил по её голове. --- Однажды он принёс ей белоснежную ромашку — цветок, не имеющий никакой практической значимости, просто красивый. — Она росла в соседнем дворе, — смущённо пробормотал он. — И я украл её, потому что я бандит, — весело сказал он. И они оба засмеялись. Украл ромашку. И ведь этот коварный похититель одной ромашки, должно быть, вдвое меня старше, — подумала Лу. — Удивительный, прекрасный народ. Украл ромашку… а сколько жизней украл? И всё так же невинен. Лу взяла цветок, и что-то в её почти окаменевшем сердце дрогнуло. Она поставила ромашку в глиняную кружку с водой, и та простояла на её столе до самого увядания. А когда умерла, было совсем не жаль — цветы очень мягкие, и даже если смять их в кулаке, что-то да останется. Всегда остаётся. Она знала, что это неправильно. Что его привязанность — опасная глупость, что Йорвет, если узнает, сдерет с него кожу за братание с dhoine. Или как там этот прекрасный народ решает подобные вопросы? Она была уверена, что как-то так. Иногда Лу ловила себя на мысли, что использует его — его доверие, его благодарность — как ключ к двери в этот странный, захватывающий, кровавый мир, но в другие моменты, когда он делился с ней своими юношескими восторгами или страхами, она чувствовала нечто, похожее почти на материнскую нежность. Это был самый счастливый месяц в её жизни. Именно этот несчастный, в конце концов, став её молчаливым поручителем, проложил путь к первой встрече с Йорветом. Именно он, прекраснодушно и неосторожно, растрепал всем, включая командира, что эта dhoine — не как другие и что ей можно доверять. Когда Лу впервые стояла перед насмешливым и смертельно опасным взглядом Йорвета, она знала, что где-то в тени деревьев за ней наблюдает он, и его вера в неё была тем единственным тёплым комочком в груди, что не давал ей окоченеть от ужаса, который всё же жил где-то глубоко внутри. Он был её первой нитью, связывающей с этим волшебным миром изгоев. Нитью хрупкой и неправильной, но прочной. А мир этот, отчего-то она была уверена в этом, ей очень нужен, какой бы тонкой ни была нить, по которой придётся к нему идти. И как бы ни было страшно сорваться. Ещё она знала, что к этому моменту безымянный эльф уже был мёртв. Второй раз за месяц. Висел на фонаре, на тракте, утыканный стрелами и изувеченный, но Лу не могла этого знать и потому не собиралась плакать. Но очень хотела.