Принцесса из Нагасаки

      Вода вокруг была серой, как старое олово. Три недели мы шли от Сингапура, и три недели я смотрел на эту воду, пытаясь разглядеть в ней хоть что-то, кроме собственной усталости. Иногда мне казалось, что я сам становлюсь водой — таким же серым, бесконечным и равнодушным. Та же соленая пустота внутри, те же волны — только вместо пены усталость, вместо глубины — многолетнее забвение.       Меня зовут Шеймус О’Коннор. Мне тридцать лет, и последние десять из них я провёл в море. Сначала матросом на торговых судах, потом — на китобойных, где палуба вечно скользкая от крови и жира, теперь вот снова на грузовом, с трюмами, полными английского текстиля, который японцы купят за половину цены. Руки мои покрыты мозолями и мелкими шрамами — карта моей жизни, которую не разглядеть под слоем соли. Кожа обветренная, тёмная от солнца, глаза выцветшие от постоянного напряжения — смотреть в горизонт, искать берег, которого всё нет.       Капитан сказал: «Сходишь на берег в Нагасаки, О’Коннор. Уладишь дела с таможней. Ты у нас самый спокойный!».       Спокойный… Это они так называют человека, который разучился удивляться.       В каюте нас трое. Верхняя койка — моя. Узкая, с продавленным матрасом, набитым соломой, которая давно сбилась в комки. На нижних — Матвей, русский из Одессы, с лицом, изъеденным солью и ветрами, как старая причальная свая, и Карстен, датчанин, который, кажется, забыл, как выглядит суша. У Матвея густые седые брови и нос картошкой, красный от постоянного употребления рома. Карстен тощий, жилистый, с длинными руками и вечно прищуренными глазами — он похож на старого краба, который затаился в расщелине и ждёт добычу. Они уже третью неделю пьют дешёвый ром из одной бутылки и спорят обо всём на свете.       Сегодня вот спорят о женщинах.       — Слышал, — говорит Матвей, закусывая ром солёным сухарём, который крошится ему на бороду, — в Нагасаки есть одна… принцесса.       Карстен хрипло смеется. Смех у него как скрежет ржавой цепи.       — Опять ты за свое. Сколько лет хожу в Японию, ни одной принцессы не видал. Только гейши, которые тебе карманы за одну улыбку вывернут и оторвут. У них лица белые, как у покойников, и зубы чёрные. Тьфу!       — Да я серьезно, — Матвей обиженно сопит. Ему за пятьдесят, но обижается он как ребенок. — Мне старый боцман с «Варяга» рассказывал. Он там был пару лет назад. Говорит, есть в Нагасаки проститутка, которую все зовут принцессой. И она, говорит, такая красивая — глаз не оторвать. Маленькая, тоненькая, а глаза — как два омута. И в постели хороша, это само собой, но главное — она играет. На сями… сямисэне. Это такая балалайка японская, трёхструнная. И поёт! Но поёт не каждому, а только если ты ей самой понравишься. Понимаешь? Не ты её выбираешь, а она — тебя… Ходят даже слухи, якобы она видит души моряков насквозь…       — Сказки, — Карстен отпивает ром и морщится. — Моряцкие сказки. Приходишь в порт, а там каждая вторая — принцесса из Нагасаки. Им лишь бы содрать побольше.       — А вот и нет! — Матвей стучит кулаком по столу. Бутылка подпрыгивает, и немного рома проливается на доски. — Те, кто с ней был, клянутся, что она существует. Одна. Настоящая.       — Ага, и живёт в замке на горе Фудзи.       — Да пошёл ты…       Оба поворачиваются ко мне. Я лежу на спине, смотрю в низкий потолок и думаю о том, что краска там облупилась и трещины похожи на карту незнакомой страны. Может быть, Японии. Где-то там, за этими трещинами, есть город Нагасаки, о котором они говорят.       — Шеймус, — Матвей тычет в мою сторону пальцем, на котором не хватает половины ногтя — давняя травма. — Ты человек молодой, может, слышал?       Я качаю головой.       — Впервые слышу.       — А что думаешь-то? Хотел бы встретить такую?       Я пожимаю плечами и отвожу взгляд. За маленьким иллюминатором плещется вода. Иногда мне кажется, что я никогда не сойду на родной берег, что так и буду плавать по этим серым волнам, пока не сгнию где-нибудь в тропиках.       — Не знаю. Наверное, каждый моряк мечтает о чём-то. Кто-то, видимо, о принцессе.       — А ты? — не отстает Матвей. — Ты мечтаешь о принцессе?       Я молчу. В темноте каюты, под мерный стук волн о борт, я пытаюсь вспомнить, о чем вообще мечтал когда-то. Домой вернуться? Кейтлин увидеть? Или просто чтобы этот рейс кончился, а следующий не начинался?       — Мечтаю… Мечтаю, чтобы выпивка не кончалась, — говорю я. — И чтобы качало поменьше.       Матвей разочарованно отворачивается. Карстен довольно хмыкает — он не любит, когда кто-то верит в сказки.       А я закрываю глаза и думаю о принцессе. О какой-то невероятной женщине в шелках, с белым лицом и чёрными глазами. Она поёт — о чем? О море? О доме? Обо мне?!       Глупости.       Я переворачиваюсь на другой бок. Под рубашкой, на груди, маленький металлический медальон давит на ключицу. Там, внутри, прядь рыжих волос, перевязанная выцветшей лентой. Лента когда-то была голубой, теперь она серая, как всё в моей жизни.       Я не открывал медальон уже полгода. Боюсь, что волосы там совсем выцвели. Как и память о её лице.       Кейтлин…       Я пытаюсь представить её — и не могу. Только рыжее пятно, только запах яблок, который, наверное, уже выдумал сам. Десять лет — это слишком много. За десять лет пролилось столько воды, что она должна была смыть всё.       Интересно, она еще поёт, когда стирает белье? Интересно, она меня помнит? Ждёт? А жива ли она вообще?       Писем я не получал давно. Да и не писал сам. Что писать? «Я всё еще в море, жди, если хочешь»? Она ждала три года. Потом четыре. Потом перестала писать. Я не виню — сколько можно ждать человека, который не возвращается?       Может, она уже замужем. Дети. Рыжие, с веснушками. Бегают по тем же холмам, где мы когда-то лежали и смотрели на облака.       Я закрываю глаза. Качает. Где-то плещется вода за бортом.       Интересно, если я вернусь — она меня вспомнит? Или пройдёт мимо, как матросы проходят мимо женщин, с которыми спали?       Может, лучше не возвращаться. Может, легче просто плыть дальше. От порта к порту, от женщины к женщине, от бутылки к бутылке. Пока не сгинешь в море без могилы и без имени.       Мать моя, царствие ей небесное, говорила: «Шеймус, ты весь в отца — вечно ищешь, чего нет, и бежишь от того, что есть». Права была.       Я переворачиваюсь на другой бок. Матвей храпит, как старая помпа. Где-то скрипят доски. Засыпаю под этот привычный шум.       И снится мне почему-то не Ирландия, а туман. Серый, плотный, как вата. И в тумане — глаза. Большие, тёмные, с длинными ресницами. Они смотрят на меня и молчат.       Я просыпаюсь от толчка — судно качнуло на волне. Глаза исчезли. Но странное чувство осталось…