Красота и любовь спасут мир...

Первое марта. На календаре значилась весна, и Москва встретила первый день нового сезона солнечной почти безветренной погодой, но с не самой высокой температурой в 2 градуса тепла. На станции «Римская» было многолюдно, как всегда. Пассажиры спешили по своим делам, эскалаторы гудели, перемалывая толпу, а в переходе, где стояли знаменитые колонны с Ромулом и Ремом и журчал фонтан, воздух казался каким-то особенно прохладным. Римма вышла из перехода, ведущего на поверхность, с двумя тяжёлыми пакетами в руках. Её щёки раскраснелись от холода, а лёгкая куртка, накинутая на плечи поверх белой рубашки и узких чёрных брюк, совершенно не спасала от ветра. Она успела сбегать в небольшой итальянский магазинчик недалеко от Курского вокзала, где купила настоящий пармезан, панчетту и бутылочку хорошего Кьянти. – Freddo, freddo, freddo... – бормотала она себе под нос, дрожа и перебирая ногами в тонких туфлях на низком каблуке. – Холодно-то как... Ну почему я всегда надеваю что попало? Она уже почти дошла до платформы, где должен был появиться Дима, как вдруг заметила знакомую фигуру у одной из колонн. Он стоял, прислонившись к мрамору, и рассматривал издалека двух основателей Рима. И в этот самый момент, он направил свой взор в сторону перехода, откуда вышла Римма. Их взгляды встретились, и на его лице появилась тёплая, чуть застенчивая улыбка. – Римма! – он быстро направился к ней, и его глаза расширились от беспокойства, когда он заметил, как она дрожит. – Ты чего? Замёрзла ведь! – Апчхи-хах! – ответила она чихом, который вышел каким-то особенно мелодичным, с лёгким стоном на выдохе, словно она не просто чихала, а исполняла маленькую арию. – Н-ничего страшного, – её зубы слегка стучали. – Просто... погода решила напомнить, что она тут главная. Дима, не раздумывая, скинул с плеч свою тёплую, объёмную куртку из плотной тёмно-синей ткани и накинул ей на плечи. – На, надевай. Быстро. – Дима, не надо! – запротестовала она, но он уже взял у неё пакеты. – Я в свитере, не замёрзну. А ты... – он окинул её критическим взглядом, – ты в чём вообще вышла? Это же не куртка, а какая-то ветровка, ей богу! Римма хихикнула, кутаясь в его куртку, которая оказалась ей велика и пахла тем самым ароматом из того флакона, что она вчера ему подарила – древесным, с нотками бергамота и морской соли. – Grazie, caro, – сказала она, поднимая на него свои большие, грустные глаза, которые сейчас сияли благодарностью. – Ты мой спаситель. Прямо античный герой. – Просто человек с запасом тепла, – улыбнулся он и кивнул в сторону её квартирки. — Идём? – Идём, – она взяла его под свободную руку и повела вперёд, стараясь не споткнуться от счастья. Они прошли через переход к эскалаторам, что вели на поверхность, и оказались у двери в её каморку. Римма открыла дверь и пропустила Дмитрия вперёд. – Проходи, чувствуй себя как дома. Внутри было тепло и уютно. Горели светильники кухни, заливая главную комнату квартирки мягким, золотистым светом. На полках у стены цвета слоновой кости стояли книги, эротические статуэтки, репродукции римских фресок, несколько бутылок вина. Рядом со столиком - большой кожаный чёрный диван. – Раздевайся, я сейчас чайник поставлю, – сказала Римма, сбрасывая его куртку и вешая её на вешалку. Она быстро скрылась за поворотом в своей спальне и через минуту вышла в длинном вязаном кардигане тёмно-вишнёвого цвета, который мягко облегал её фигуру, подчёркивая все изгибы. Кардиган был расстёгнут, и под ним как будто бы ничего не было. Для того чтобы побыстрее отогреться, она включила отопление, и пол, выложенный во всех комнатах кафелем, быстро нагрелся до приятной тёплой температуры. – Ну что, – она хлопнула в ладоши и подошла к маленькой кухонной зоне, – начинаем наш итальянский вечер? Я сегодня решила приготовить кое-что особенное. – А что именно? – спросил Дима, садясь за стеклянный стол, накрытый клетчатой скатертью. – Паста карбонара, конечно, – она подмигнула. – Но не простая, а с секретом. Я добавлю туда немного любви. И много пармезана. – Звучит интересно, – с одобрением и улыбкой ответил он. Она засуетилась у плиты, и каждое её движение было наполнено той особенной, текучей грацией, которая завораживала. Она взбивала яйца с сыром, и при этом её локоны то и дело выбивались из небрежного пучка, обрамляя лицо. Она то и дело поправляла их, и в этом жесте было что-то невероятно женственное. Дима смотрел на неё, и в его груди разливалось тепло, не имеющее ничего общего с центральным отоплением. Он заметил, что она слегка нервничает – руки чуть подрагивали, когда она сыпала соль, и она то и дело бросала на него быстрые взгляды, словно проверяя, всё ли в порядке. – Римма, – сказал он мягко. – Ты чего волнуешься? Она замерла на секунду, потом обернулась и улыбнулась – той самой улыбкой, которая делала её грустные глаза счастливыми. – А ты не заметил? – она вздохнула. – Просто... у меня в последнее время редко бывают гости. А такие гости... – она запнулась, – такие гости, как ты, – вообще никогда. – Я польщён, – серьёзно сказал Дима. – Но ты не волнуйся. Я не кусаюсь, – усмехнулся он. – А я кусаюсь, – игриво ответила она и показала ему язык. Они оба рассмеялись, и напряжение в комнате растаяло, уступив место тёплой, дружеской атмосфере. Вскоре на столе появились две тарелки с дымящейся пастой, салат из рукколы с помидорами черри и бутылка Кьянти, которую Римма торжественно открыла, издав при этом довольный звук: – Ах, какой аромат! Мммм.... Для пущего эффекта, она принесла из маленькой кладовки в ванной две свечи и стеклянную подставку для них – зажгла спичками огонь на них и полностью выключила свет в квартирке. Единственным источником света теперь были только эти две довольно высокие зелёные свечки, от которых приятно пахло базиликой. – Ух ты, – удивился Дима. – Очень... романтично... Римма ласково улыбнулась: – Для тебя – только лучшее. Она разлила вино по бокалам, подняла свой и, глядя Дмитрию в глаза, сказала: – Cin cin, amore mio. За наш вечер. – Чин чин, – ответил он, чокаясь. Он отпил глоток и увидел, как Римма сделала то же самое. Но её реакция была совсем другой. Она зажмурилась, словно от невыносимого удовольствия, потом закатила глаза, и из её приоткрытых губ вырвался тихий, протяжный стон: – Мммм... Che vino delizioso.... Дима замер с бокалом в руке. – Ты... всегда так? – спросил он, когда она открыла глаза и посмотрела на него с невинным видом. – Как? – она моргнула. – Ну... стонешь, когда пьёшь вино? Римма хихикнула и отправила в рот вилку с пастой. Её глаза снова зажмурились, и она издала ещё один стон — на этот раз более глубокий, более чувственный: – Оххх... buonissimo.... – Ах, это, – она открыла глаза и, жуя, пожала плечами. – Это у меня непроизвольно. Понимаешь, я получаю удовольствие – я стону. Еда, вино, приятный запах, хорошая музыка... – она сделала паузу и, понизив голос, добавила: – ...приятная компания. Всё вызывает у меня... эмоции. – Заметил, – усмехнулся Дима. – И тебе это не мешает? – она склонила голову набок, и в её глазах промелькнула тень неуверенности. – Нет, – он покачал головой. – Наоборот. Это... завораживает. Она улыбнулась – широко, искренне, и на её щеках появился лёгкий румянец, не имеющий ничего общего с холодом на поверхности. – Тогда ешь, – сказала она, пододвигая к нему тарелку. – Я хочу слышать твои стоны. – Мои? – он поднял бровь. – Ну, не в прямом смысле, – она хихикнула. – Хотя... – она закусила губу и приложила указательный палец правой руки к своим губам, сделав забавное игривое выражение задумчивости, – ...это было бы интересно… – Римма! – он притворно нахмурился, но в его глазах плясали чёртики. – Ах-ха-ха-ха! Ладно-ладно, – она подняла руки в жесте капитуляции. – Ешь молча. Но если тебе понравится, обещай хотя бы вздохнуть. Он отправил в рот первую порцию пасты и... замер. Вкус был невероятным. Нежный кремовый соус, солоноватая панчетта, идеально сваренная паста – всё это таяло на языке, вызывая настоящее гастрономическое наслаждение. – Ммм... – вырвалось у него непроизвольно. – Ага! – Римма хлопнула в ладоши, как ребёнок, нашедший спрятанную игрушку. – Я же говорила! Заразно! – Это... это просто потрясающе…, – признался он, с аппетитом принимаясь за еду. – Grazie, – она покраснела от удовольствия. – Я старалась.

***

Они ели в тишине, наслаждаясь каждым кусочком, и время от времени Римма издавала то тихий стон, то удовлетворённый выдох, а Дима с улыбкой наблюдал за ней, чувствуя, как его собственное сердце бьётся чаще. Когда тарелки опустели, Римма откинулась на спинку стула и, поглаживая живот, сказала: – Mamma mia, я объелась. Теперь я буду как колобок. – Ты будешь самым красивым колобком в московском метро, – сказал Дима, и она снова покраснела. – Ой, льстец! – она с невинной улыбкой погрозила ему пальцем. – Пойдём, я налью тебе ещё вина. Они пересели на чёрный диван у стены, и Римма, подобрав под себя ноги, укуталась в плед, который бросила на спинку. Дима сидел рядом, держа в руке бокал, и чувствовал, как тепло разливается не только от вина. Хоть Дима уже и пересекался с Риммой несколько раз до их первой консультации – обменивались пару фразами, гуляли, болтали, даже успели обменяться номерами телефонов. Но они никогда не узнавали друг друга очень близко и глубоко. Понимая что настал момент узнать свою новую близкую подругу поближе, он попросил: – Расскажи о себе, – он отрезал кусочек пармезана, который остался на тарелке на столе. – Не как о «Римской», а как о... себе. Ты помнишь свой первый день? Как ты... проснулась? Римма отставила бокал и задумалась, глядя куда-то вдаль, сквозь стены своей квартирки. Её лицо стало серьёзным, почти задумчивым, и в его чертах проступила та самая античная величавость, которая делала её похожей на ожившую скульптуру. – Помню, – сказала она тихо. – Это было двадцать восьмого декабря тысяча девятьсот девяносто пятого года. Я открыла глаза и лежала на этой самой кровати, – она кивнула в сторону спальни. – Я знала, как меня зовут. Знала, что я – «Римская». Знала, кто спроектировал мой дом – все эти своды, эти колонны... – она улыбнулась. – Лев Попов, Наталья Растегняева, итальянцы Джампаоло Имбриги и Андреа Куатрокки. И Лев Берлин. Мои... как бы это сказать... архитектурные родители. – И ты сразу всё поняла? – спросил Дима. – Не сразу, – покачала головой Римма. – Я знала, кто я. Но не понимала, где я. Я встала, подошла к зеркалу – вот к этому, – она кивнула на старое зеркало в резной раме, висевшее у двери. – Увидела себя. Молодую, красивую, с этими... – она провела рукой по своей груди, – ...достоинствами. И подумала: «Ну и что мне теперь с этим делать?» Дима усмехнулся. – И что ты сделала? – Вышла на платформу, – просто сказала Римма. – Увидела свой фонтан, свои колонны, майоликовых Рема и Ромула. Увидела пассажиров. И тогда всё встало на свои места. Я поняла, что я – их хранительница. Что я здесь, чтобы нести красоту и любовь. И чтобы... ну, чтобы иногда немного их развращать, – она подмигнула. – Шучу. Или не совсем? Они оба рассмеялись. – А ты? – спросила она, наливая ему ещё вина. – Ты помнишь своё пробуждение? Ты открылся в две тысячи седьмом, да? – Двадцать девятого декабря... – Mamma Mia! – Римма внезапно ахнула, прижав руки к груди. Её глаза расширились от изумления, а затем засияли радостью. Она чуть не подпрыгнула на месте от восторга. – Дима! Так мы же с тобой родились почти в один день! Ты двадцать девятого, а я – двадцать восьмого! Ты в 2007, а я – в 1995-м! – Да… – он тоже удивился. – похоже на то. – Значит, мы оба родились под Новый год. Под ёлочку, – она хихикнула. – Я – старая, девяносто пятого, ты – молодой, две тысячи седьмого. Но разница не чувствуется, правда? – Правда, – улыбнулся он. – Ты как будто всегда была. – Хех, есть такое дело, – она смущённо отвела взгляд, но тут же снова посмотрела на него. – Ну-ну-ну! Рассказывай давай, а то я тебя прервала. Хах, как видишь, слушатель из меня не самый лучший! – Я так не думаю, – мягко сказал Дима. – Ты просто очень живо отреагировала на такую внезапную новость. Был бы я на твоём месте, я бы точно так же ахнул. Так что всё нормально. Кстати, это очень похоже на тебя. – Что ты имеешь в виду? – она склонила голову набок. – Ты живая, – просто сказал он. – Настоящая. Ты не боишься проявлять эмоции, не боишься удивляться, радоваться, даже... ну, стонать за едой, – он усмехнулся. – Это не просто красит. Это делает тебя... тобой. И это прекрасно. Римма замерла, и на её глазах выступили слёзы – не грусти, а какого-то светлого, щемящего чувства, которое она не могла объяснить. – Дима... — прошептала она. — Ты... ты такой... non lo so... я не знаю, как сказать по-русски... – Не надо ничего говорить, – он взял её руку и сжал. – Просто продолжай. Твой рассказ о пробуждении. Она шмыгнула носом, вытерла глаза тыльной стороной ладони и, глубоко вздохнув, продолжила: – Так вот. Я проснулась, вышла на платформу и... и поняла, что я не одна. Что есть другие. Другие такие, как я. Но я ещё не знала, кто они. Я только чувствовала их присутствие. Где-то далеко, в тоннелях, за стенами... И мне стало легче. Понимаешь, я думала, что я одна на всём белом свете. А оказалось – нет. – А когда ты узнала о других? – спросил Дима. – Постепенно, – она пожала плечами. – Сначала я познакомилась в тот же день с Кристиной с «Крестьянской заставы». Она пришла ко мне в гости – просто так, по-соседски. Она же тоже была новенькой и открылась в этот день, вместе с остальными нашими с тобой соседями. От Леры и её «Чкаловской» до Вассы с «Волжской», дав существование новой, салатовой ветки в нашем метро. – мечтательно произнесла Римма. – Но в общем. – продолжила она. – Кристина приехала ко мне, сказала: «Привет, я – Кристина. А ты, наверное, та самая новая? Итальянская?». Я тогда ещё не знала, что я «итальянская». А она объяснила. Рассказала про наши корни, про то, как нас проектировали, как строили, то что сегодня её и мой и не только первый день жизни... И я поняла, что у меня есть семья. Не та, что по крови, а та, что по духу. – Это важно, – кивнул Дима. – Иметь семью. – А у тебя? – спросила Римма. – Ты с кем познакомился первым? – С Таней, – он улыбнулся, и в его улыбке была такая теплота, что у Риммы кольнуло в груди. – С «Тургеневской». Я перешёл на её станцию, увидел её – такую хрупкую, задумчивую – и подошёл. Спросил: «Извините, вы... вы тоже?». Она посмотрела на меня своими грустными глазами и кивнула. Сказала: «Да. Я – «Тургеневская». А ты, наверное, новенький? С новой станции «Сретенского Бульвара»?». И я понял, что я не один. – Она добрая, – тихо сказала Римма. – Таня. Я её мало знаю, но... она кажется очень... светлой. – Она такая, – согласился Дима. – Иногда слишком. Слишком правильная, слишком... не от мира сего. Её легко обидеть, но она никогда не показывает обиду. Просто уходит в себя, и её потом трудно оттуда вытащить. – А Кира? – спросила Римма, и её голос чуть дрогнул. – Какая она? – Кира – другая, – он задумался. – Она сильная. Уверенная. Как ни крути одна из первых тринадцати станций с которых и началось существование всего нашего подземного царства. То есть она живёт и существует тут аж с 1935 года! – Ого! – удивилась Римма. – Много чего она поведала на своём веку. – Именно так. Она помнит и время массовых сталинских репрессий, и годы Великой Отечественной Войны, когда на её станции был расположен штаб командования Красной Армии при обороне Москвы от немцев. – Ничего себе… – ещё больше удивилась Римма. – То есть она, по сути, настоящий ветеран этой страшной кровопролитной войны. И что самое главное – ещё живой. – Хоть ей, как и другим первым двенадцати станциям, в следующем году исполняется 80 лет со дня открытия, – подхватил Дима. – она, по словам многих, почти никак не изменилась. Ни по характеру, ни по телу. Всё такая-же 41-летняя спокойная, стройная, лёгкая, мечтательная и созерцательная женщина с серо-голубыми глазами. С ней легко, потому что она не играет в загадки. Говорит прямо, делает прямо. Но при этом... – он замолчал, подбирая слова. – При этом? – подтолкнула его Римма. – При этом она очень ранимая, – наконец сказал он. – Просто скрывает это за маской. Как и многие из нас. – Как и ты, – тихо добавила Римма. Он посмотрел на неё, и в его глазах промелькнуло удивление. – Что ты имеешь в виду? – Ты тоже носишь маску, – сказала она, не отводя взгляда. – Маску спокойствия, задумчивости, отстранённости. Но под ней – ты настоящий. Тот, кто смеётся, когда ему весело. Тот, кто переживает за других. Тот, кто накинул на меня свою куртку, даже не подумав о себе. Ты – хороший человек, Дима. Настоящий. Он молчал, глядя на неё, и в его глазах отражался тёплый свет торшера. – Спасибо, – наконец сказал он. – Я... я не привык, чтобы меня так... видели. – Привыкай, – улыбнулась Римма. – Я очень наблюдательная.

***

– Дим, – сказала она вдруг, наклоняясь вперёд и понижая голос. – А у тебя есть любимая книга? – Да, – кивнул он, радуясь, что может отвести взгляд от её глубокого декольте, которое кардиган совершенно не скрывал. – «Мастер и Маргарита». Булгаков. – О! – Римма хлопнула в ладоши. – Это моя любимая! Я перечитывала её раз десять, не меньше. Особенно люблю сцену бала у Сатаны. Такая... такая роскошная, тёмная, прекрасная... – А мне больше нравится линия Мастера и Маргариты, – тихо сказал Дима. – Их любовь. Которая – вопреки всему. Которая – сильнее страха. Сильнее смерти. Римма посмотрела на него долгим, тёплым взглядом. – Вы – романтик, Дмитрий, – сказала она томно. – Я это сразу в вас почувствовала. – Может быть, – он пожал плечами. – А ты? – Я – реалистка, – улыбнулась Римма. – Которая верит в чудеса. Парадокс, да? – Не парадокс, – покачал головой Дима. – Баланс. Она задумалась, потом кивнула. – Да. Баланс. Ты прав. – А какая у тебя любимая музыка? – спросил он, чувствуя, как разговор становится всё более интимным, но не пугающим, а, наоборот, согревающим. – Ой, много всего! – она оживилась. – Итальянская эстрада – Челентано, Кутуньо. Классика – Верди, Пуччини. А ещё трип-хоп. Massive Attack, например. Обожаю их. – Серьёзно? – удивился Дима. – Я думал, ты слушаешь только оперу. – Ну что ты! – она махнула рукой. – Я люблю разную музыку. Главное, чтобы она трогала душу. А ты? – Рок, – сказал он. – Наутилус, Аквариум, АукцЫон. Иногда – джаз. Когда грустно. – А когда тебе грустно? – спросила Римма, и её голос стал тише. – Часто, – признался он. – Наверное, слишком часто. Это моя... особенность. Такая... подземная тоска. Ты понимаешь? – Понимаю, – кивнула она. – У меня тоже бывает. Особенно ночью, когда поезда перестают ходить, и на платформе никого нет. Только я, мои колонны и тишина. Иногда я выхожу и стою у фонтана. Слушаю, как журчит вода. Постоянно общаюсь со своими майоликовыми друзьями – Ромулом и Ремом – и не только. С волчицей например, с Мадонной что кормит грудью младенца. И мне становится легче… – Я тоже люблю ночь, – сказал Дима. – Люблю ходить по станции, когда никого нет. Даже уборщиков. Смотреть на свои аппликации. Они такие... чёрно-белые. Как мои мысли. – А ты знаешь, – Римма оживилась, – я недавно читала историю твоей станции. Как долго её строили! – О, это отдельная песня, – усмехнулся Дима. – Пятнадцать лет. Сначала хотели открыть в девяносто восьмом, потом заморозили, потом снова начали... Я, можно сказать, родился с задержкой. – Расскажи! – Римма поджала под себя ноги и устроилась поудобнее, приготовившись слушать. – Ну, – начал Дима, – работы стартовали ещё в начале девяностых. Но из-за проблем с финансированием всё застопорилось. Более того, станцию решили законсервировать до лучших времён. Хотя тоннели и своды были уже готовы. – И что же? – спросила она, подаваясь вперёд. – Перед строителями встал выбор, – продолжил он. – Можно было тоннели засыпать, чтобы сохранить. Но это требовало времени. Или воспользоваться деревянными креплениями. Они бы держали конструкцию лет пять, а потом требовалась замена. – И сколько они продержались? – её глаза расширились от любопытства. – Гораздо больше, – усмехнулся Дима. – Представляешь, эти крепления простояли намного дольше положенного срока. А в двухтысячных в газетах всё писали, что «Сретенский бульвар» вот-вот откроют. Даже рассказывали об интересных идеях оформления. – Каких? – Римма придвинулась ближе, и он почувствовал её запах – цветочный, с лёгкой сладостью. – Сначала хотели установить на платформе композицию, которая имитировала настоящий бульвар, – сказал он. – С деревьями, клумбами, скамейками. Потом – соорудить сто пилонов и у каждого поставить уникальную скульптуру от ста авторов. Такая своеобразная станция-галерея. – Mamma mia! – воскликнула Римма. – Это было бы потрясающе! – Но не суждено, – вздохнул Дима. – От скульптур отказались. Вместо них на пилоны установили двадцать четыре чёрно-белые аппликации. Их создал художник Иван Лубенников. На них изображены виды Сретенского бульвара и... памятники известным людям, которые находятся совсем в других местах. – Какие, например? – спросила Римма. – Гоголю, Пушкину, Чехову, – перечислил Дима. – Никто не знает, почему они там оказались. Но мне нравится. Это создаёт... загадку. – А свой выход в город? – спросила Римма. – У тебя же нет собственного вестибюля? – Был, – он усмехнулся. – Точнее, планировался. На углу Мясницкой улицы и Сретенского бульвара. Но пока строительство было заморожено, там построили театр «Et Cetera». Так что мой выход... перекрыли. – Ой, – Римма сочувственно нахмурилась. – Это грустно. – Ничего, – он пожал плечами. – Я привык. Я выхожу через «Тургеневскую» или «Чистые пруды». А в 2011 году, наконец, сделали переход в вестибюль «Тургеневской». Так что теперь у меня есть свой путь на поверхность. Хоть и не совсем свой. – А моя станция, – сказала Римма, – строилась тоже непросто. Из-за сложных гидрогеологических условий конструкцию изменили. У меня нет подплатформенных помещений, а нижняя часть станционного тоннеля заменена плоской железобетонной плитой. И название моё – целая история. Сначала хотели назвать «Серп и молот» – в честь завода. Потом – «Площадь Ильича». Но площадь переименовали в Рогожскую заставу, и название стало неактуальным. А потом, на волне дружбы с Италией, станцию назвали «Римской». Заодно вмешались и итальянские архитекторы, которые, как я сама считаю, выполнили свою работу на все сто процентов! – Солидарен. – согласился Дима. – скульптуры и фонтан с колоннами – моё уважение. А в Риме должна была быть «Московская»? – спросил он. – Должна была, – вздохнула Римма. – Но пока что не появилась. Зато в Милане есть станция «Moscova». С 1978 года. Так что мы с Италией всё равно обменялись названиями и культурой, хоть и не совсем так, как планировали. – Судьба, – сказал Дима. – Судьба, – согласилась она и, помолчав, добавила: – Знаешь, я рада, что мы встретились. Что ты пришёл. – Я тоже рад, – тихо ответил он.

***

– А давай немного о наших соседях, – предложила Римма, когда они допили вторую бутылку вина и перешли на чай. Свечи на столе всё так же продолжали гореть, освещая всё, в том числе её с Димой. – У тебя есть любимые? Или нелюбимые? – Любимые – Таня и Кира, – улыбнулся Дима. – Это понятно. А из остальных... мне нравится Варя с «Трубной». Она такая... загадочная. – О, Варя! – Римма оживилась. – Она классная и приятная. Хоть и строгая. Я как-то пришла к ней в гости, а она на меня посмотрела и говорит: «Римма, у тебя рубашка расстёгнута». А я ей: «Это дизайн такой». А она: «Это не дизайн, это разврат». И так строго на меня посмотрела, что я на пуговицу застегнулась. – И что, помогло? – усмехнулся Дима. – На пять минут, – хихикнула Римма. – Потом я снова расстегнула. Но она уже не заметила. Или сделала вид. – А что ты думаешь о Марии? – спросил Дима. – О «Марьиной Роще»? – Маша – аристократка, – сказала Римма, закатывая глаза. – Такая вся из себя... благородная. Вежливая, но холодная. Я к ней как-то подошла, обнять хотела, а она отшатнулась. Говорит: «Извините, Римма, я не очень люблю... физический контакт». Я чуть не расплакалась. – Но она хорошая, – заметил Дима. – Просто... закрытая. – Да, — кивнула Римма. – Я уверена что под этой ледяной корой бушуют страсти. Я это чувствую. Она как пилон – с виду массивная, но если присмотреться, закруглённые края делают её лёгкой. А внутри – несгорающий огонь. Просто она его никогда никому не показывает кроме как самой себе. – А Фёдор? – спросил Дима. – «Достоевская»? – О, Фёдор... – Римма вздохнула. – Сложный человек. Мы с ним иногда пересекаемся. Он такой мрачный, задумчивый... Я как-то попыталась его развеселить, рассказала анекдот. Он посмотрел на меня и говорит: «Смешно. Но жизнь всё равно бессмысленна». Я тогда не знала, плакать или смеяться. – Он гений, как и сам Достоевский, – сказал Дима. – Но гений с тяжёлым характером. – Да, – согласилась Римма. – Но я его понимаю. Иногда мне тоже кажется, что жизнь – это череда страданий. Но потом я вспоминаю, что есть вкусная еда, хорошее вино, красивые люди... – она посмотрела на него, – и становится легче. Дима смутился и отвёл взгляд. – А Лера? – спросил он. – Я смотрю ты с ней хорошо дружишь. – Лера – моя подруга, – тепло сказала Римма. – Она такая... лётная. Всегда в движении, всегда куда-то спешит. Но при этом – добрая, отзывчивая. Я к ней часто забегаю, просто поболтать. Иногда мы вместе пьём кофе на её станции, смотрим на панно с планетами. И мечтаем. – О чём? – О разном, – Римма пожала плечами. – О любви, о путешествиях, о том, чтобы увидеть небо. Она мечтает полетать по-настоящему. А я – побывать в Риме. Хотя я и так – Рим. Но настоящий Рим, с Колизеем, с фонтаном Треви... Я хочу туда. – Может быть, когда-нибудь, – сказал Дима. – Может быть, – улыбнулась она. – А ты? Ты хочешь куда-то поехать? – Я хочу в Санкт-Петербург, – признался он. – Посмотреть на Эрмитаж, на Белые ночи... И на разводные мосты. Говорят, это красиво. – Это красиво, – кивнула Римма. – Я иногда тоже думаю о Питере. Буквально город на болоте, но с такой богатой историей и с такой архитектурой… прям частичка Европы в России! – её глаза засияли ещё больше. – Да уж, это точно... – согласился он с ней. – А что ты думаешь о новеньких? – спросил он. – О Борисе, Шипе, Матвее? – Борис – надёжный, – сказала Римма. – Как скамейка из чёрного дерева. С ним спокойно. Но он слишком... серьёзный. Я как-то пригласила его на вечеринку, а он отказался. Сказал, что у него гидроизоляция протекает. Я сначала не поняла, о чём он, а потом вспомнила, что его строили на болоте. И ему пришлось нелегко. – Шипа? – Дима поднял бровь. – Шипа – колючка, – усмехнулась Римма. – Но внутри – мягкая. Я это чувствую. Она как ёжик – сворачивается в клубок, чтобы её не трогали. Но если её погладить... – она сделала паузу, – ...она может и уколоть. Поэтому я с ней осторожна. – А Матвей? – Матвей – солнышко, – улыбнулась Римма. – Он всегда улыбается, всегда в хорошем настроении. Я иногда завидую его оптимизму. Я сама – оптимистка, но у меня бывают моменты, когда хочется плакать. А он – никогда. Или не показывает. – Наверное, это и есть его секрет, – задумчиво сказал Дима. – Не показывать. – Может быть, – кивнула Римма. – Но мне кажется, что он просто... счастливый. По-настоящему. Без маски. – А ты можешь быть счастливой без маски? – спросил Дима, и в его голосе прозвучала такая искренняя забота, что у Риммы перехватило дыхание. Она посмотрела на него долгим взглядом, потом отвела глаза и тихо сказала: – С тобой – могу. Повисла тишина. Тёплая, полная невысказанных слов и нежности.

***

Дима почувствовал, как его щёки заливает краска. Он кашлянул, отпил чай и попытался сменить тему. – Римм, а ты... ты всегда такая... – он запнулся, подбирая слово. – Какая? – она склонила голову набок, и в её глазах заплясали чёртики. – Ну... провокационная, – наконец сказал он. – Это у меня в крови, – она махнула рукой. – Итальянская кровь, знаешь ли. Горячая. Но я могу быть и другой. Хочешь, покажу? – Что? – не понял он. – Другую Римму, – она загадочно улыбнулась и, отставив чашку, встала с дивана. Она подошла к полке, взяла с неё книгу и, вернувшись, села рядом с ним – так близко, что он чувствовал тепло её тела. – Слушай, – сказала она и начала читать стихи на итальянском. Её голос стал ниже, томнее, и каждое слово звучало как музыка. Дима не понимал языка, но он понимал чувства, которые вкладывала Римма в эти строки. И в её глазах горел огонь:

Tra migliaia di donne, ce n'era solo una,

che invisibilmente colpì il mio cuore.

Solo la nube di un benevolo serafino

poteva eguagliarla in bellezza.

Era attratta dalle cose celesti,

tutta la vanità terrena le scivolava accanto.

Bruciata dal fuoco e dal freddo,

la mia anima spiegò le ali verso di lei.

Когда она закончила, он выдохнул: – Что это было? – Сонет Петрарки, – улыбнулась она. – О любви. Ты почувствовал? – Да, – кивнул он. – Я почувствовал. Она положила книгу на столик и, не отводя от него взгляда, начала играть с волосами. Её пальцы медленно перебирали пряди, и этот жест был настолько чувственным, что у Димы пересохло во рту. Потом она положила ногу на ногу, и её ступня в тонком носке оказалась совсем рядом с его ногой. Она чуть шевелила пальцами, касаясь его штанины, и это прикосновение обжигало. – Римма... – начал он, но она прервала его: – Тш-ш-ш. Просто расслабься. И смотри. Она подняла ногу выше, провела ступнёй по его колену, потом по бедру. Её движения были медленными, плавными, как танец. Она не спешила, наслаждалась каждым моментом, и на её губах играла лёгкая, загадочная улыбка. Дима сидел, не двигаясь, боясь спугнуть это волшебство. Он чувствовал, как его тело реагирует на её прикосновения, но не пытался ничего предпринять. Он просто смотрел на неё – на её лицо, освещённое мягким светом торшера, на её глаза, которые сияли, на её губы, которые шептали что-то по-итальянски. – Sei così bello... – прошептала она, глядя на него. – Ты такой красивый... – Римма... – выдохнул он. – Всё хорошо, – сказала она и убрала ногу. – Я просто... играю. Ты не против? – Нет, – покачал он головой. – Я... мне даже нравится. – Правда? – она просияла. – Правда, – кивнул он. Она рассмеялась – звонко, радостно, и на её щеках снова появился румянец. – Ты – чудо, Дима. Настоящее чудо. Они сидели рядом, и время текло незаметно. Они говорили о пустяках, смеялись, пили чай, и в этой простоте было столько счастья, сколько не бывает в самых роскошных ресторанах. Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается.

***

Дима посмотрел на настенные часы что висели возле входной двери и вздохнул. – Мне пора, – сказал он, хотя ему совсем не хотелось уходить. – Уже? – Римма взглянула на часы и огорчённо нахмурилась. – Ой, и правда поздно. – Завтрашнее воскресенье я хочу провести с Таней и Кирой, – объяснил он. – Мы давно не виделись. Нужно... ну, ты понимаешь. Римма кивнула, и в её глазах мелькнула тень грусти. Но она быстро взяла себя в руки, улыбнулась и сказала: – Конечно, понимаю. Иди, не задерживайся. А то они обидятся. Она встала и поправила кардиган, который за время разговора сполз с плеча. Дима тоже поднялся, и они направились к выходу. – Я провожу тебя до платформы, – сказала Римма, накидывая свою куртку. – Ты опять в лёгком? – укоризненно спросил он. – Апчхи-хах! – ответила она чихом и добавила: – Ничего, я быстро. Они потушили свечи, включили свет (маленькая люстра что освещала холодным светом оставшуюся часть гостиной), и вышли из квартирки. Сделав круг, поднявшись на эскалаторе наверх, а затем обратно вниз, они вышли к платформе. На платформе было людно, как всегда. Поезда приходили и уходили, увозя пассажиров в разные концы города. Они остановились у колонны, где были Ромул и Рем, и Римма, глядя на майоликовых малышей, сказала: – Знаешь, иногда я им завидую. Они – братья. Всегда вместе. А я... одна. – Ты не одна, – мягко сказал Дима. – У тебя есть Лера, есть Кристина, есть я. – Ты – да, – она подняла на него глаза. – Но ты... ты занят. Он не нашёлся, что ответить. Потому что она была права. Поезд подошёл к платформе. Двери открылись, выпуская пассажиров. – И да, Дим... – Римма отвела голову в сторону, глядя на пол. Её щёки покрылись лёгким румянцем, а голос стал тише. – Приходи ко мне почаще. Не только ради советов касательно подарков для твоих соседок, но и просто... Она замолчала, не в силах закончить фразу. Дима посмотрел на неё, и в его груди разлилось такое тепло, что он забыл о холоде, о времени, обо всём на свете. Он шагнул к ней, взял её лицо в ладони и, прежде чем она успела что-то сказать, поцеловал в щёку – нежно, почти по-братски, но в этом жесте было столько нежности, что у Риммы перехватило дыхание. Она ахнула – коротко, удивлённо, и её рука взметнулась к щеке, коснулась того места, которого коснулись его губы. – Обязательно зайду к тебе ещё, Римма, – сказал он, глядя ей в глаза. – Спасибо за ужин. Да и просто за вечер. Ты супер! Он развернулся и шагнул в вагон. Двери закрылись, и поезд тронулся. Римма стояла на платформе и смотрела ему вслед, пока последний вагон не скрылся в тоннеле. Её лицо сияло. Она прижимала руки к щекам и улыбалась – той самой мечтательной, счастливой улыбкой. – Ohhh, che uomo affascinante che sei... – прошептала она. – О, какой же ты очаровательный мужчина... Она почувствовала знакомое сладкое жжение внизу живота. Киска горела, пульсировала, требуя немедленной разрядки. Римма, не помня себя, почти бегом бросилась обратно в свою каморку. Она влетела внутрь, захлопнула дверь и, не раздеваясь, рухнула на кровать. Руки сами нашли грудь, сжали её, выкрутили соски. Она застонала – громко, не сдерживаясь. – Дима... Димка... – шептала она, задирая на себе рубашку и спуская брюки. Трусики были уже мокрыми насквозь. Она не стала их снимать, а просто отодвинула мокрую полоску в сторону и погрузила пальцы в свою горячую, истекающую соком киску. – Аххх... да... – выдохнула она, начиная ритмично двигать рукой. Она представляла его лицо, его глаза, его губы на своей щеке. Представляла, как он раздевает её, как его руки, такие нежные и сильные, касаются её тела. Она ввела в себя два пальца, потом три, и её стоны становились всё громче, всё отчаяннее. – Дима... Дима... sì, sì, amore mio... – выкрикивала она, вбивая в себя пальцы и одновременно массируя клитор большим пальцем. Вторая рука металась по телу – сжимала грудь, царапала живот, наконец, нашла ступню и поднесла её к лицу. Римма, не переставая мастурбировать, жадно облизала свои пальцы ног, представляя, что это делает он. Это зрелище, этот вкус, эти мысли – всё смешалось в один бешеный коктейль страсти. Оргазм накрыл её внезапно, как девятый вал. Она выгнулась дугой, закричала что-то нечленораздельное, и мощная струя сквирта ударила из неё, заливая простыни. Её тело сотрясали судороги наслаждения одну за другой, и когда последняя волна схлынула, она обмякла, тяжело дыша. Она лежала, раскинувшись на мокрой постели, глядя в потолок. Мысли медленно возвращались. И вдруг её осенило. Она не просто хотела его. Она не просто возбуждена им. Она испытывает к нему чувства. Настоящие, глубокие, тёплые чувства. Римма улыбнулась, прижимая руки к груди. – Mamma mia... – прошептала она. – Всё-таки правы были Кристина и Лера. Я правда влюбилась. Окончательно и бесповоротно... Она вспомнила его взгляд, его улыбку, его поцелованную щёку. Вспомнила, как он накинул на неё свою куртку, не думая о себе. Как они смеялись за ужином. Как легко и радостно ей было с ним. Да, у него есть Таня и Кира. Но он обещал вернуться! Значит, у неё есть шанс. Шанс открыться ему по-настоящему, рассказать о своих чувствах. И, кто знает, может быть, он почувствует то же самое. С этими сладкими, успокаивающими мыслями Римма с трудом поднялась с кровати. Сперва нужно привести себя в порядок. Она с наслаждением приняла душ, смывая с себя пот и следы недавней страсти, напевая мелодию Адриано Челентано. Потом, закутавшись в халат, с улыбкой вымыла посуду, оставшуюся после ужина. Каждая тарелка, каждая вилка напоминали о нём, о том, как они сидели за этим столом вдвоём. Она выключила свет, легла в постель, уже застелив свежие простыни, и, засыпая, улыбалась в темноту. – Красота и любовь спасут этот мир... – прошептала она, закрывая глаза. – Buona notte, amore mio. Сладких снов, Дима. Я буду ждать...

***

В ночной Москве медленно, но верно гулял лёгкий спокойный ветер, напоминая, что весна – понятие относительное. Но в душе Риммы уже наступила настоящая весна. Тёплая, цветущая, полная надежд и обещаний. Она заснула с улыбкой на губах, и её сны были наполнены образами Дмитрия – его улыбкой, его голосом, его глазами, в которых отражался свет свечей. А где-то в тоннелях, в поезде, который увозил его на север, к его дому, Дима смотрел в темноту и думал о ней. О её стонах за едой, о её смехе, о её глазах – грустных, но таких счастливых, когда она смотрела на него. – Что ты со мной делаешь, Римма? – с улыбкой прошептал он, глядя в окно, где мелькали огни станций. Ответа не было. Только стук колёс – ритмичный, успокаивающий – напоминал, что жизнь продолжается. И кто знает, что принесёт завтрашний день?