Off The Record

Сейчас чуть больше 10 утра, а на кухне студии было уже слишком жарко из-за яркого света. Ландо переминается с ноги на ногу, а Оскар закатывает рукава и открывает краткую инструкцию, которую им дал Макларен. Что-нибудь простое для видео на YouTube. Они должны приготовить, ну, собрать что-то вроде обеда. Лепёшки с жареными овощами. Оскар мысленно распределяет обязанности. Тем временем Ландо уже запрыгнул на прилавок, болтает ногами и треплется со съёмочной группой. Сегодня он выглядит хорошо: кудри распушились, шея всё ещё красная от солнца, на запястьях звенят браслеты. Они еще не снимают, только настраивают микрофоны. Один из звукорежиссеров подходит к Ландо со спины. — Подними футболку, дружище, — говорит он. Ландо пожимает плечами. — Да, ладно, давай. А потом, как ни в чем не бывало, задирает футболку. До самого низа. Зажимает ее между губами. Смотрит на Оскара так, будто ждет, что тот уставится на нее. Рука Оскара замирает над распечатанным рецептом. Растяжка обнажает все, что он уже видел на видео. Золотистая кожа, слегка покрытая веснушками. Четкая V-образная линия таза, переходящая в черные шорты. Едва заметные мышцы. Эта дурацкая маленькая родинка у ребра. Он узнает все это. Так что, возможно, это условный рефлекс: он возбуждается от одного вида микрофона. Звукорежиссер прижимает руку к обнаженной талии Ландо, чтобы тот не дергался, пока он протягивает провод микрофона. Ландо не вздрагивает. Не шутит. Просто смотрит в сторону и не мешает, зажав в зубах край футболки и прикрыв глаза. Оскар снова смотрит на помидор. Он слишком сильно разрезает его пополам, и сок вытекает на разделочную доску. Через пять минут они должны были приступить к съемке вступительной сцены. Оскар моет огурцы. Ландо куда-то отошел. — Нужно, чтобы перцы лежали вот так... — начинает Оскар, но замолкает на полуслове. Потому что Ландо стоит перед открытым холодильником и роется в нем. Он достает из лотка кубик льда, словно только что о нем вспомнив, лениво ухмыляется, оглядываясь через плечо, и проводит им по шее. — Чертовски жарко, — бормочет он, тихо шипя, и прикладывает лед к ключице. От холода он вздрагивает, и звук, который он издает, нечто среднее между шипением и вздохом, пронзает Оскара до глубины души. Кубик быстро тает. Вода тонкой мерцающей струйкой стекает по груди Ландо, просачивается под расстегнутый воротник рубашки, оставляя темный влажный след. Ландо слегка оттягивает рубашку, раздраженно щурится, глядя на пятно, затем берет тающий кубик и водит им ниже, к другой стороне горла. — Ты отвлекаешься. — Что? Просто жарко от всех этих софитов. Оскар не отвечает. Его челюсть напряжена. Нож забыт в руке. Где-то позади них продюсер кричит. — Готовы снимать первую сцену! К тому времени, как они заканчивают первую часть, Оскар уже почти пришел в себя. Они нарезали, собрали, попробовали на вкус. Пошутили. Все как обычно. Съемочная группа произвольно решила, что Ландо победил из-за того, что лучше сервировал стол. В оправдание Оскара можно сказать, что он отвлекался больше половины времени, пока шел ролик. Ландо на удивление ловко управляется с ножом, когда хочет, и Оскар постоянно ловит его на том, что он, как енот, ворует кусочки с разделочной доски. Теперь они снимают бонусный сегмент «Десерт с пилотами». Какая-то жалкая попытка приготовить аффогато с капелькой карамельного сиропа — скорее всего, просто чтобы подольше подержать их перед камерой. Ландо на подработке. И это, как понимает Оскар, чертовски серьезная проблема. Он держит ложку для смешивания, как микрофон, и что-то бормочет в нее — что-то вроде того, что эспрессо должен обволакивать джелато, а не топить его. Все та же чушь, которую он несет, когда работают камеры. Затем он окунает ложку в банку с карамелью и размешивает. Подносит ложку ко рту. Облизывает ее дочиста. Медленно. Язык плоский и неторопливый. Как будто это не ложка, а что-то совсем другое. Его взгляд встречается со взглядом Оскара. Он не моргает. Оскар замирает. Его пульс учащается. Камеры включены. Съемочная группа рядом. Слышатся приглушенные звуки бьющейся посуды, кто-то тихо смеется за прожекторами. Но все это отходит на второй план. Ландо слизывает остатки сиропа с края чашки, его губы блестят, рот слегка приоткрыт. Затем он ухмыляется, лукаво и дразняще, и говорит. — Хочешь? Оскар возвращается к своей эспрессо-машине. Он пытается не обращать на это внимания. Но Ландо становится скучно. Как и следовало ожидать. Он придвигается ближе, держа в одной руке бутылку с шоколадным сиропом, словно это водяной пистолет. Рука Оскара лежит на столешнице, удерживая демитассе. И тут он чувствует, как на его костяшки медленно стекает липкая струйка теплого сиропа. — Приятель, — предупреждает Оскар, сверля его взглядом, — у тебя есть пять секунд. Ландо поднимает обе руки, как ни в чем не повинный. —Прости. Это вышло случайно, клянусь. И прежде чем Оскар успевает пошевелиться, Ландо берет его за руку. Подносит ее к себе. Прижимает к губам. Смотрит ему прямо в глаза. — Я сказал, прости, — бормочет он вдруг очень тихо и проводит языком по тыльной стороне пальцев Оскара. Скольжение языка Ландо едва уловимо. Влажное. Одновременно шершавое, как наждачная бумага, и влажное — такая текстура отзывается где-то глубоко внутри Оскара, заставляя его желудок сжиматься, а в животе разливается жар. Рот Ландо теплый. Целенаправленный. Его взгляд не дрогнет, даже когда он слизывает каплю с большого пальца Оскара. Оскар не говорит ни слова. Не отстраняется. Просто наблюдает за ним. Каждое медленное влажное движение языка Ландо запечатлевается в памяти, откладывается на потом, может быть, гораздо позже, когда он останется один, запыхавшись и проклиная форму этой ухмылки. Когда Ландо заканчивает, он мягко отпускает руку. — Так лучше? — спрашивает он. — Да, — говорит один из операторов. — Значит, мы не можем использовать ничего из этого. Ландо выглядит гордым. Оскар хочет стереть эту ухмылку с его лица. Оскар вытирает руку кухонным полотенцем, по-прежнему не говоря ни слова. Он возвращается к эспрессо. Но его рука все еще горит от воспоминаний, когда он наливает кофе в чашку. Очевидно, чего хочет Ландо. Оскар уже знает, что Ландо, вероятно, приставал к каждому парню в комнате. Он уверен, что некоторые из них ответили взаимностью. Он не удивится, если половина персонала уже успела. Если Ландо уже перепробовал все плоские поверхности, какие только можно найти. Оскар просто заставляет его ждать. Наверное, для Ландо это в новинку. Когда его попытки не замечают. Не то чтобы их игнорируют, просто откладывают на потом. Вряд ли Ландо заметит разницу. Оскара задевает то, как он это делает. Как он это преподносит. Как флиртует на глазах у всех. Смех в его голосе, жар в его взгляде. Камеры фиксируют каждое его движение. Оскар знает, чего хочет Ландо. Это совпадает с его собственными желаниями. Но это не значит, что он так просто сдастся. Нет, пока Ландо не попросит об этом. Не встанет на колени. Не признается, что изголодался по этому. Вопрос только в том, когда это случится. *** Оскар видит новую публикацию поздно вечером, лежа в постели в одиночестве, поднеся телефон слишком близко к лицу. Экран тусклый, но это не имеет значения. Он узнает эту вешалку для полотенец где угодно. Снято в раздевалке. В той, что прямо напротив его собственной. Та же плитка, то же запотевшее зеркало. Он знает это не только потому, что знаком с их комплексом, но и потому, что в той комнате еще вчера слабо пахло шампунем Ландо и чем-то более сладким. Клубничной смазкой. Любимой смазкой Ландо. Видео короткое. Четыре минуты. Лицо Ландо не появляется в кадре. Он это тщательно продумывает. Но в остальном его невозможно не узнать. Подтянутый живот, крепкие бедра, то, как он упирается одной ногой в скамью и слегка откидывается назад. Видео начинается медленно. На нем нет ничего, кроме белых носков. Он уже возбужден, его член блестит от смазки и прижимается к животу, хотя он еще даже не притронулся к себе. Оскар лениво размышляет о том, как мало нужно, чтобы довести его до такого состояния. Как быстро он может довести его от вялости до изнеможения. Он отводит член в сторону и смазывает головку. Смазка непристойно стекает вниз, пока его кулак сжимается вокруг кончика, медленно двигая рукой. Он мастурбирует. Видна его нижняя челюсть. Язык облизывает нижнюю губу. Эти губы Оскар уже много раз видел вблизи. Достаточно близко, чтобы представить, как они приоткрываются и каковы они на вкус. На этот раз Ландо молчит. Ему и не нужно ничего говорить. Одна его рука блуждает по телу, ласкает грудь. Играет с выступающими сосками. Оскар видит, как слегка приподнимается его грудь, как напрягаются мышцы живота. На середине записи раздается шум — кто-то идет по коридору. Ландо замирает, стиснув зубы, его рука замедляет движение, но не останавливается. Камера фиксирует эту долю секунды напряжения. Будто он знает, что за ним наблюдают. Кровь Оскара стынет в жилах. Он пересматривает эту часть три раза. Пытается вспомнить, не он ли проходил мимо в тот день. В то время. Самое ужасное, что он бы тоже услышал этот непристойный хлюпающий звук, если бы прислонился к двери раздевалки. Он знает, какая там ужасная звукоизоляция. Впредь он точно будет внимательнее. *** На следующий день появляется еще одна публикация. Этот кадр снят в зоне ожидания. Оскар узнает обивку. Оранжево-серые кресла невозможно не заметить. Для всех остальных они выглядят безобидно. Он уже сидел в этом кресле. Сразу после сеанса в симуляторе. Прямо напротив Ландо. Наверное, он сидел в нем вчера. Камера расположена ниже, чем обычно. На этот раз видны только ноги и пах Ландо. Рука тянется вверх из-под его свободной толстовки. На коленях у него одеяло, которое натянуто из-за движений под ним, едва заметных, если не приглядываться. Если не знать. А Оскар знает. Камера стоит на подставке, вероятно, на сумке с оборудованием. На заднем плане слышны приглушенные голоса, значит, люди где-то рядом. Не просто рядом, а в кадре. Лица на заднем плане размыты. Но Оскар, просто потому что они ему знакомы, может различить, кто есть кто. Сердце Оскара бешено колотится, когда Ландо слегка приподнимает одеяло. Всего лишь на мгновение. То, что он видит, не оставляет простора для воображения. Член Ландо, выпирающий из серых спортивных штанов, напряженно подрагивает у его бедра. Ему кажется, что он почти различает вену. И о, боже. На нем нет нижнего белья. Оскар с силой прижимает ладонь к своему члену под одеялом и издает низкий стон. В этом есть что-то жестокое, что-то дразнящее. Будто Ландо хочет, чтобы кто-то узнал. Будто он знает, что кто-то уже узнал. Сердце Оскара замирает, когда в кадре появляется один из инженеров. Мужчина направляется к креслу Ландо, явно собираясь что-то сказать. Но тут камера выключается. — Черт, — бормочет Оскар. Он не может отвести взгляд. Камера снова показывает Ландо под другим углом, теперь сверху. Ноги Ландо все еще в кадре, его шея открыта. Инженер ушел. На заднем плане еще несколько сотрудников. Ландо разводит ноги в стороны, как будто ничего не произошло. Как будто его даже не задело, что его прервали. Он поглаживает свой член под спортивными штанами, и головка натягивает ткань. Оскар уверен, что он специально выбрал эти дешевые обтягивающие штаны. Они обтягивают все, удерживают тепло и подчеркивают каждое движение, каждую выпуклость. Те, что слишком тонкие и не подходят для спортзала. Поэтому для Оскара не становится неожиданностью, когда он отчетливо видит промежность Ландо и головку его члена, упирающуюся в ткань, но его все равно удивляет собственная эрекция. Ландо хватается за подлокотник, выгибаясь всем телом. Его колени дрожат, и Оскар замечает признаки приближающегося оргазма. Он вот-вот кончит. Прямо там, в моторхоуме. В окружении людей. Людей, которые сидят рядом с ними на инструктажах, которые относятся к ним как к ценным кадрам, как к профессионалам. И Ландо все равно, что они увидят, как он кончает на публике. Ему все равно, кто это услышит. Дело в том, что Оскар хочет, чтобы он шумел. Хочет, чтобы каждый непристойный звук привлекал внимание, хочет, чтобы кто-нибудь заметил или вмешался. Чтобы это задокументировали и назвали неподобающим поведением. Чтобы Ландо прославился как извращенец. Он хочет, чтобы в отделе кадров проводились собрания. Он хочет, чтобы его стыдили. Но больше всего он хочет, чтобы Ландо принадлежал только ему. И от этого никуда не деться. Он подстраивается под ритм на экране. На спортивных штанах Ландо темнеет небольшое липкое пятно. Он ерзает на стуле, слегка приподнимая бедра, его дыхание учащается, а движения руки ускоряются. И тут он это замечает. В группе, собравшейся в дальнем конце зала, раздается тихий смех. Ландо поворачивает голову на звук. Оскар понимает это по тому, как он наклоняется. Но его рука не дрожит и даже не колеблется. Наоборот, он начинает действовать быстрее. В отчаянии он становится ужасно смелым. Оскар замечает, как кто-то отделяется от группы. У него пересыхает в горле, когда он понимает, что это один из их бывших технических директоров. Он идет вперед. Достаточно близко, чтобы вмешаться. Но Ландо не останавливается. Оскару хочется предупредить его, как будто Ландо может его услышать. Но в то же время ему хочется, чтобы Ландо продолжал. Он хочет увидеть, чем все это закончится. В какое дерьмо еще вляпается Ландо. Ландо продолжает мастурбировать под толстовкой, как будто вызывая кого-то на спор. Будто публичность — это часть кайфа. Оскар дрочит в такт, дыхание учащенное, сердце бешено колотится. Он не знает, что его больше заводит — возможность быть застигнутым или сам этот факт. Ландо задирает край толстовки, обнажая пресс. Его рот открывается, влажный, блестящий от слюны. Он стонет, и Оскар видит, как это его заводит. Резкие, предательские спазмы кульминации. Его спина выгибается над сиденьем. Его живот сжимается. Жалобный звук вырывается из его горла, незаконченный, сдавленный. Он кончает неровными толчками, оставляя толстые разводы спереди на своих спортивных штанах. Это непристойно. Ошибиться невозможно. Его бедра сотрясаются от толчков. Затем, когда дрожь стихает, Оскар слышит это. Голос. Незаконченное предложение. На середине. Кто-то обращается к нему. Фигура появляется в кадре, размытая, но явно реальная. Достаточно близко, чтобы все было видно. Оскар не знает, сделал ли он это. На этом видео обрывается. Резко. Намеренно. В конце кадра — Ландо в момент оргазма, его бедра дрожат, а член извергает семя на одежду. Оскар смотрит на стоп-кадр и бурно кончает, как и всегда. В какой-то момент Оскар начинает смотреть видео более вдумчиво. Изучает ракурсы. Места. Он видит кадр, снятый, судя по всему, в гостиничном номере, который мог находиться где угодно. Но кресло у окна — верный признак. Оскар сидел в таком же, может быть, неделю назад. Он почти уверен, что это тот самый номер, который они ненадолго делили во время пресс-тура. На столе до сих пор стоит бутылка воды, скорее всего, его. На этой фотографии Ландо лежит на полу. Колени раздвинуты, боксеры приспущены. Его голова запрокинута, а на пальцах — смазка, блестящая в свете ламп. Камера фокусируется на том, как он вводит в себя палец. Мягкие складочки сопротивляются. Ландо напрягается. Затем он без промедления добавляет второй. Он медленно сгибает их, словно представляя, что это чьи-то чужие пальцы. Снова этот характерный влажный звук. Липкий, непристойный. Оскар уже привык к нему. Это звук, с которым тело Ландо поддается, невероятно напряженное, но готовое принять все, что ему дают. Его убивает то, что он не видит лица Ландо. Не видит, как у того отвисает нижняя челюсть, как хмурятся его брови, не видит его измученного, опустошенного лица, когда он на грани. Он хочет, чтобы этот образ запечатлелся в его памяти. Хочет снова и снова смотреть, как Ландо теряет самообладание. Но в таком виде это почти невыносимо. Камера опускается ниже, и Оскар может сосредоточиться на настоящей звезде — на том, как сжимается и трепещет дырочка Ландо, жаждущая большего. На этот раз в ход идут три пальца, которые входят с привычной легкостью, и от этого ощущения Оскар едва сдерживается. Бедра Ландо широко раздвинуты и согнуты. Оскар хочет оставить на нем свой след. Оставить синяки от укусов на нетронутой коже. Отсосать ему, пока он ласкает то самое место, от которого Ландо стонет и кричит, словно моля о пощаде. Он уже знает это тело как свои пять пальцев. Каждое видео — это урок. Каждый ракурс, каждый звук запечатлеваются в памяти. И все равно каждый раз это как в первый раз. Каждое движение руки Ландо, каждый влажный, отчаянный стон заставляют его желать большего. Потому что ему всегда мало. Особенно когда дело касается Ландо. *** Через несколько дней появляется еще одно видео, всего на несколько минут. Эти видео самые худшие. Их снимают только тогда, когда Ландо оказывается в опасной ситуации или слишком возбужден, чтобы продержаться. Из-за них Оскар кончает слишком быстро, и у него перехватывает дыхание, как будто кто-то выбил из него все удовольствие. Оскару достаточно взглянуть на миниатюру, чтобы понять, где был сделан этот снимок. В комнате с тренажерами. У него пересыхает в горле, оно саднит. Ландо, наверное, только что закончил тренировку. На нем рубашка, которую Оскар видел в последние дни. Штанов нет, только боксеры. Ландо одной рукой держит камеру, другой опирается на подголовник. Камера снимает под углом, лица не видно, только тело, как всегда. Камера опускается ниже, пока он стягивает боксеры с члена. Как раз вовремя, чтобы запечатлеть, как Ландо трется бедрами о сиденье, а его напряженный член плотно прижимается к коже. Это отвратительно. Это непристойно. Оскар не может перестать думать о том, что на следующий день его собственная спина коснется этого сиденья. Его шея слегка блестит от пота, нижнее белье плотно натянуто и влажное. Он лениво насаживается на край сиденья, обхватив руками подголовник, словно тот удерживает его от чего-то худшего. — Некоторые из вас сказали, что в следующий раз я не буду использовать руки, — шепчет он. Задыхается. Его голос звучит так же, как в тот момент, когда он был на грани срыва во время их последнего подхода на тренировке. Голос срывается, напрягается, вот-вот лопнет. — Так что, э-э… Вот оно. Это поражает Оскара, как искра. Приказ. Но это были не приказы. Это были предложения. Едва ли он их проигнорировал бы. Но Ландо не стал этого делать. Конечно, не стал. Он никогда этого не делает. Ему нравится, когда ему указывают, что делать. Ему нравится отказываться от выбора, контроля и всего остального. Оскар уже знает это. Знает слишком хорошо. Но все же, когда он видит, как Ландо ведет себя непристойно, в глубине его души поднимается что-то темное. Ему хочется дать ему отпор. Оскар пересматривает его раз пять. Не может решить, что его убивает больше: звуки, хриплые стоны Ландо, которые он едва сдерживает, или то, как он украдкой оглядывается через плечо, словно подозревая, что кто-то может войти. А может, он на это надеется. Может, он надеется, что Оскар что-то забыл в комнате с тренажерами. Что он вернется за этим и застанет Ландо вот так, прислонившимся к сиденью, на котором они тренируются. Может быть, он надеется, что Оскар не просто будет смотреть. Может быть, он надеется, что Оскар накажет его за это. По заслугам. На камеру. Оскара это выводит из себя. Возбуждает. На следующий день он заходит в комнату с тренажерами и смотрит на кресло. Его руки сжимаются в кулаки. В горле пересохло. Он не может спросить. И не спросит. Но что-то меняется. Позже он проходит мимо комнаты с мониторами видеонаблюдения. Он ненадолго замирает, размышляя, знал ли Ландо, что в комнате с тренажерами есть камеры? Знал ли он, как легко получить доступ к трансляции? Или он как-то обошел это препятствие? Оскар не выдерживает и сдается уже через час. Он пытается не поддаваться. Говорит себе, что это ниже его достоинства. Подглядывать, совать нос в чужие дела. Но этот образ не выходит у него из головы. Ландо, тяжело дыша, сидит в кресле тренажера и лениво двигается, приоткрыв рот. Его руки сжимают подголовник, словно он знает, что за ним наблюдают, и ему это нравится. Поэтому, когда в центре управления полетами почти никого нет, Оскар идет по коридору к кабинету техника и стучит. Он вежлив. Придумывает какое-то неубедительное оправдание, вроде того, что ему нужно просмотреть отснятый материал для анализа эффективности. Бросает небрежно: - Зак сказал, что все в порядке. Это не ложь, он мог бы добиться разрешения, если бы действительно захотел. Парень пожимает плечами и машет рукой. — Давай, дружище. Только выйди из системы, когда закончишь. Оскар улыбается. — Мне нужно немного побыть одному. Надеюсь, ты не против. — Конечно. Запри за собой дверь. Дверь с тихим щелчком закрывается. В комнате холодно, тихо гудят машины. В полумраке тускло светятся мониторы, на каждом из которых отображаются видеопотоки: углы здания, комнаты отдыха, гаражи, коридоры. Комнаты с симуляторами. Оскар находит нужный вариант. Перематывает на последние два дня. Ничего. Только кадры с тренировок. Инженеры возились с оборудованием. Несколько механиков отдыхали. Мимо проходил Ландо, спокойный и скучающий. Затем, три дня назад. Днем. Он медленно прокручивает запись. Видит, как входят люди. Видит, как они разговаривают. Странно видеть себя со стороны. Это неестественно. Ландо смеется над чем-то, что он сказал. Оскар, проходя мимо, слегка задевает его бедром, как бы невзначай. Они стоят близко. Ближе, чем следовало бы. И с этого ракурса, оглядываясь назад, Оскар может читать Ландо как открытую книгу. Он довольно хорошо понимает, чего хочет Ландо. Это видно по тому, как он смеется и набрасывается на Оскара, хватая его за бицепс и пожимая его, пока сам заливисто хохочет над шуткой, которая даже не смешная. В этом нет ничего тайного. На самом деле. Ландо хочет его. Хочет, чтобы он обратил внимание. Хочет, чтобы он что-то сделал. Что угодно. Скорее всего, ему просто нужен секс. Быстрый, грубый. Беспорядочный и простой. Но Оскар не собирается облегчать ему задачу. У него планы посерьезнее. Вскоре он выходит из комнаты. Дверь за ним закрывается. Ландо выжидает, расхаживая взад-вперед. Копается в сумке. А потом начинает действовать. Оскар смотрит, как Ландо протирает объектив и откладывает телефон. Затем он снимает куртку, спускает брюки, оставаясь в одних обтягивающих черных трусах. Он пока не снимает. Не позирует. Он поворачивается спиной к креслу, упирается в него руками и достает из сумки что-то маленькое. Флакон со смазкой. Оскар облизывает губы. Наклоняется вперед, почти касаясь монитора. Ландо смазывает пальцы и вводит один из них внутрь. Даже при низком разрешении Оскар видит, каких усилий это ему стоит. Его плечи дрожат. Губы приоткрываются, он тихо вздыхает. Два пальца, медленнее, глубже. Он слегка морщится. Вынимает пальцы, потом снова вводит. Растягивает себя. Возбуждается перед камерой. Оскар наблюдает за тем, как Ландо ласкает себя, плотно сжав губы и нахмурив брови. Его член медленно набухает, твердеет и подрагивает у него на животе. Он верен своему слову. Он ни разу не прикасается к своему члену. Эта часть так и не попала в публичную версию видео. Это не для шоу. Это личное. Здесь нет притворства. Здесь Ландо менее сдержан. Он в отчаянии. Выглядит как-то более нуждающимся в помощи. У Оскара мурашки по коже. Затем, спустя несколько долгих минут, Ландо возвращается к своему телефону. Включает запись и занимает позицию. Регулирует угол съемки. Теперь это та версия, которую Оскар уже видел в сети: медленные движения на краю сиденья, ленивые покачивания бедрами. Но здесь он слышит кое-что еще. Слишком откровенный стон. Громкое — "о", "черт" — сдавленное. То, что не вошло в финальную версию. Оскар сжимает стол так, что побелели костяшки пальцев. Все это длится минут десять. Когда Ландо заканчивает, он обессиленно откидывается на спинку стула, тяжело дыша и проводя рукой по волосам. Он не сразу прекращает запись. Просто сидит так еще долго. Переводит дыхание. Выглядит измотанным. Оскар не двигается с места. Затем он прокручивает страницу назад. Снова смотрит. Видит, как Ландо ждет. Видит, как тот молча ласкает себя. Когда курсор наводится на кнопку удаления, Оскар замирает. Он думает об этом. О том, как быстро это можно сделать. Без следа. Всего один клик — и все стерто. Личная жизнь Ландо спасена от скандала. Но он этого не делает. Потому что в глубине души он думает, что, может быть, кто-то еще должен увидеть. Может быть, если бы люди нашли эти кадры, они бы поняли, кто такой Ландо на самом деле. Может быть, они бы поняли, что он скрывает. А может, они просто поймут, что он в отчаянии. Что он хочет, чтобы его поймали. Что в глубине души он просто хочет, чтобы его использовали. Оскар встает. Выходит из файла. Ничего не удаляет. Когда он выходит из комнаты, его зубы все еще стучат от волнения. Но его член в джинсах тверд как камень. А в голове у него, словно помехи, звучат прерывистые стоны Ландо. *** В тренировочном зале пол с мягким покрытием, которое приглушает шаги. Здесь слегка пахнет травами и мужским дезодорантом. Оскар перевязывает шнурки, когда входит Ландо. — Доброе утро, — говорит он. В его знакомом голосе слышится легкая одышка, как будто он пробежал последние десять шагов, чтобы добраться сюда. Его волосы еще влажные после душа. Рубашка слегка прилипла к спине. Он потягивается, поднимая руки. Рубашка задирается, обнажая не столько кожу, сколько намек на нее. Оскар не обращает на это внимания. Или пытается не обращать. Их тренер приветствует их, держа в руке секундомер, и начинает разминку. Сначала растяжка, потом работа в паре. Корректировки. Подстройки. Профессионально. Нормально. На какое-то время. А потом что-то меняется. Оскар сначала замечает это по мелочам. По тому, как руки тренера дольше задерживаются на теле Ландо, чем на его собственном. По тому, как он стоит ближе, используя прикосновения в качестве акцента, а не инструкции. Рука на спине Ландо, когда тот демонстрирует технику. Рука на бедре, когда он поправляет осанку. Ландо не вздрагивает. Не отмахивается. На самом деле он наклоняется к нему. Смеется над тем, что совсем не смешно. Дразнит. Приподнимает голову, когда говорит, и его ресницы трепещут. Хуже всего то, что у него это отлично получается. Оскар знает, каково это — быть объектом такого внимания. Каково это — чувствовать, что в твоих руках сосредоточена вся власть мира. Но Оскар умеет сдерживаться. Он может себя контролировать. Чего нельзя сказать о других мужчинах. Теперь они отрабатывают упражнения с собственным весом, статические позы, баланс и контроль. Тренер встает на колени позади Ландо, чтобы выровнять его бедра. — Вот так, — бормочет он. — Чувствуете натяжение? Держите. Оскар пристально смотрит на него. Тело Ландо напряжено и слегка дрожит, руки упираются в мат. Задница выгнута, непристойно обрисована шортами. Такую позу можно увидеть только в порно. Тренер даже не пытается скрыть, как его взгляд скользит по телу Ландо. Не пытается скрыть, как близко он к нему стоит. Его руки слишком низко на бедрах Ландо. Он слишком медлит, чтобы уйти. А Ландо… Ландо, мать его, улыбается. Спокойно, понимающе. Как будто он чувствует, что взгляд Оскара прожигает ему затылок, и наслаждается этим. Оскар чувствует, как в глубине его души вспыхивает что-то темное и иррациональное. Ревность. Странная, горячая ярость, от которой по спине бегут мурашки и сжимаются челюсти. Остаток часа он проводит в молчании. Просто дышит. Потеет. Двигается так, будто не думает о том, как бы схватить Ландо за волосы и поставить его на колени. Будто не представляет, как трахает Ландо в той же позе, в которую его только что поставил тренер. Но это проигрышная игра. Ландо это знает. Потому что каждый раз, когда Оскар оборачивается, Ландо уже смотрит на него. Ближе к концу, когда они уже остывают, тренер снова касается плеча Ландо. Просто похлопывает. Касается пальцами. Но на этот раз Ландо вздрагивает. Его голова поворачивается на долю секунды, ровно настолько, чтобы увидеть Оскара на ковре. И он улыбается. Как будто сделал именно то, что хотел. Оскару этого достаточно. Он придумывает какое-то оправдание, говорит, что ему нужно ответить на звонок, и уходит, не оглядываясь, с бешено колотящимся сердцем. Он уходит недалеко. Просто в первую попавшуюся пустую подсобку в коридоре. Он запирает дверь. Прислоняется к ней спиной и опускает руку за пояс. Он все еще вспотел. Все еще раскраснелся. Его член уже твердый. Он представляет, как Ландо склоняется над скамьей для жима лежа, как его ухмылку стирает кулак, вцепившийся ему в волосы, и член, упирающийся ему в горло. Он представляет, как тренер стоит в стороне и вынужден смотреть, как Оскар делает с Ландо все, что хочет, как он доводит его до того, что тот умоляет, пускает слюни и кончает так, что забывает собственное имя. Только Оскар может заставить его плакать. Только Оскар может владеть этим грязным, прелестным ротиком. Его кулак движется быстрее. Он долго не продержится. Когда он кончает, то издает низкий, сдавленный стон, а губы Ландо приоткрываются, разбитые и покрытые следами. Оскар заставляет его смотреть прямо на человека, который больше никогда не сможет прикоснуться к нему. После этого он тяжело дышит в темноте, его член все еще подрагивает у живота, и он задается вопросом, сколько еще сможет продержаться. Он хочет сломить Ландо. Хочет, чтобы тот умолял его, прежде чем он сдастся. Главной добродетелью Оскара всегда было терпение. Но оно на исходе. *** В коридоре за дверью тренировочного зала полумрак, тусклый свет и тишина. Ландо только что закончил переодеваться. Он выходит из-за угла с полотенцем на шее, с мокрыми вьющимися волосами и чуть не сталкивается с Оскаром. Оскар не двигается. Просто смотрит на него. Ландо вздергивает подбородок, его глаза смеются. — Ты рано ушел. — Пришлось ответить на важный звонок. Ландо медленно проводит рукой по шее. — М-м. Жаль. Ты пропустил самое интересное. Оскар смотрит, как вода стекает по его шее. — Тебе всегда так нравится, когда к тебе прикасаются? Ландо замирает, не снимая полотенца с воротника. Какое-то время он молчит. Затем с легкой, нарочитой улыбкой отвечает. — Зависит от того, кто прикасается. — Этот парень не давал тебе проходу. Ландо пожимает плечами. — Он делал свою работу. — Нет, — говорит Оскар. — Он пользовался ситуацией. А тебе... — он подходит ближе и понижает голос. — Тебе это нравилось. Теперь между ними что-то есть. Не больше вздоха. Оскар выше на дюйм, может, на два, и Ландо смотрит на него сквозь густые ресницы с непроницаемым выражением лица. Несмотря на то, что Оскар расстроен, ему приятно видеть Ландо так близко. Если бы он мог соединить это лицо с соблазнительным телом, которое видит каждую ночь, это было бы похоже на то, как если бы он собрал последний фрагмент пазла из тысячи деталей. — И что, — тихо спрашивает Ландо, — ты бы не стал? Оскар сглатывает. — Забудь об этом. Иди домой. — Так в чем же дело? Ты ревнуешь? — Не стоит так вести себя с людьми. Ты можешь подать неверный сигнал, — Оскар прекрасно понимает, какой сигнал хочет подать Ландо. В этом нет ничего двусмысленного. — Думаешь, меня нужно защищать? Оскар не отвечает. Ландо склоняет голову набок. — Или ты просто злишься, потому что я не веду себя с тобой также? Оскар чувствует, как от гнева у него сдавливает грудь. Ландо притворяется, что вчера ничего не было. Теперь он самодовольно ухмыляется, как будто ему все нипочем, хотя с радостью готов вести себя бесстыдно, когда ему это выгодно. — Я сказал, забудь об этом. Но Ландо не дает ему уйти. Он идет за ним, снова вмешивается и останавливает Оскара, положив руку ему на грудь. — Ты мне не начальник, Оскар. Тогда почему ты ведешь себя так, будто ты мне начальник? Оскар снова смотрит на него, на этот раз более пристально. — Я знаю, чего хотят такие парни. Что они думают, когда смотрят на тебя. Ландо фыркает. — Ты имеешь в виду себя? Оскар молчит. Ландо снова ухмыляется, на этот раз не так широко и зло. — Боже, — говорит он низким дразнящим голосом. — Не могу в это поверить. Он наклоняется ближе, словно собираясь что-то прошептать. Но вместо этого отстраняется, и на его губах снова появляется самодовольная улыбка. — В любом случае, — говорит он непринужденно, словно они только что не разрушили все, что было между ними, — увидимся. Он уходит, не оглядываясь. Ландо все знает. Знает, что Оскар ревнует. Что он хочет... И Ландо хочет, чтобы он этого хотел. Это видно по тому, как он двигается. Расслабленно. Уверенно. Как будто он уже представил себе все возможные варианты развития событий: руки Оскара на его бедрах, голос Оскара у его уха, член Оскара у него во рту — и решил, что ему нравится каждый из них. Оскар задается вопросом, сколько еще он будет это терпеть. Сколько еще он сможет сдерживаться, прежде чем схватит Ландо за запястье, отведет его в какое-нибудь темное место и прижмет к стене. Заставит его признаться, пока будет трахать его. Признаться, что он все это время умолял его об этом. Но он ждет. Пока. *** Гоночный уикенд вымотал Оскара до предела. Все вокруг кажется слишком резким, слишком громким. Он дважды принял душ. Но все еще чувствует под кожей пульс двигателя. Они еще собирают вещи в паддоке, когда Ландо произносит эти слова. Непринужденно. Как будто он говорит о погоде. — Думаю, сегодня вечером я куда-нибудь схожу, — говорит он, просматривая что-то в телефоне. — В маленький клуб. Только по приглашениям. Тихое место. Оскар не отрывается от экрана, на котором якобы сосредоточен. Он догадывается, зачем Ландо ему это рассказывает. — Ты? — Ага, — Ландо небрежно выпаливает это. — Впускают только VIP-персон. Все очень секретно. Будет весело. Он не приглашает его с собой. Ему и не нужно. Оскар ничего не говорит. Просто смотрит, как тот уходит, слегка припрыгивая, словно точно знает, что делает. Так и есть. Этот ублюдок знает. Оскар появляется через два часа. Клуб спрятан за дверью без таблички в глубине переулка. Одно из тех мест, которые любят посещать богатые люди, у которых слишком много свободного времени. Очереди нет. Только мужчина в темном костюме со списком и одобрительно кивает, когда Оскар называет свое имя. Внутри пол вибрирует от басов. Темные стены, красный свет, воздух, пропитанный духами и жаром. Люди теснятся на танцполе. Дорогие платья. Маски безразличия. Оскар замечает его почти сразу. Ландо в центре внимания, его лицо блестит от пота в свете софитов. Рубашка расстегнута на воротнике, свободно свисает и прилипает к спине. На его лице та самая беззаботная улыбка, которой он всегда одаривает людей, желая им угодить. Он двигается так, будто ему все равно, кто на него смотрит. А может, он и сам этого хочет. Волосы влажные, рот приоткрыт, шея запрокинута. Он танцует не один. Чьи-то руки лежат у него на талии. Женщина в черном платье смеется над чем-то, что он говорит, стоя слишком близко. Мужчина проводит ладонью по спине Ландо, и тот не вздрагивает. Просто улыбается. Поворачивается. Он сияет от внимания, от того, что его видят, от близости. Наслаждается этим, как кислородом. Оскар не подходит к нему. Пока нет. Просто наблюдает. Позволяет ревности медленно и ядовито разливаться по его внутренностям. В конце концов Ландо покидает этаж и поднимается по лестнице на верхний уровень. Оскар следует за ним. Наверху тише. VIP-столики, мягкие кресла, обслуживание с бутылками. Все блестит. Зеркала, ведерки со льдом, циферблаты. Публика постарше, с деньгами. Такие мужчины не просят о том, чего хотят, — они берут это сами. Оскар застает его уже сидящим за столом. За столом человек шесть или семь. Все в возрасте. Богатые, вероятно, влиятельные. Некоторые из них смутно знакомы: спонсоры, руководители, мужчины со слишком белыми зубами и массивными запястьями. Ландо сидит среди них, как любимый питомец, развалившись на изогнутом кожаном диване, скрестив ноги и держа в руке бокал шампанского. Все говорят одновременно. Смеются, наклоняются к нему, касаются его бедра, плеча, спины. Один из мужчин медленно и осторожно проводит рукой по волосам Ландо, словно гладит кошку. Ландо закрывает глаза. Наклоняет голову навстречу прикосновению. Улыбается. Оскар замирает на месте. Он не может отвести взгляд. Потому что Ландо не просто позволяет им это делать. Он поощряет их. Среди них он выглядит таким хрупким, каким Оскар его еще никогда не видел. Его ресницы трепещут, когда кто-то из них обхватывает его шею сзади. Он тянется навстречу похвале, к каждому тихому шепоту на ухо. Он выступает. Ему это нравится. Ему нравится, когда за него дерутся. Когда двое мужчин шутят о том, на чьих коленях он в итоге окажется, Ландо смеется, поднимает глаза и встречается взглядом с Оскаром, сидящим в другом конце комнаты. Он не выглядит удивленным. Он просто улыбается. Позволяет одному из них усадить себя рядом. Рука мужчины уверенно ложится на бедро Ландо. Ландо наклоняется к нему и говорит что-то, отчего тот ухмыляется. Другой мужчина протягивает руку и проводит пальцем по его талии, и Ландо вздрагивает. По-настоящему, непроизвольно. Его плечи опускаются, словно из него что-то вынули. Он откидывается на подушки, наслаждаясь прикосновениями, словно изголодался по ним. У Ландо такой взгляд, что кажется, будто он готов переспать с ними со всеми за одну ночь. Принимать их семя, одно за другим, кончать только тогда, когда разрешат. Постанывать под членом, который слишком велик для тела. Поблагодарить их потом. Как хороший мальчик. Оскар хочет их убить. Нет. Дело не в этом. Он хочет схватить Ландо за руку, вытащить его оттуда, прижать к стене в переулке и унизить на глазах у всех. Он хочет оставить на нем свои метки. Синяками и поцелуями, но также и последствиями. Властью. Хочет, чтобы Ландо знал, что есть границы, что он не может вести себя так, как ему вздумается, — открыто, непристойно, на глазах у всех — и не получать за это по заслугам. Но он не двигается. Он наблюдает. Видит, как Ландо то и дело оглядывается на него, даже когда кто-то гладит его по шее. Видит, как бокал с шампанским слегка вздрагивает, когда мужчина засовывает руку за пояс, делая вид, что ничего не происходит. И Ландо позволяет всему этому происходить. Позволяет, чтобы его трогали, хвалили и желали. Потому что ему это нужно. Для секса. Для обожания. Чтобы доказать, что он чего-то стоит. Что он все еще может притягивать к себе людей и заставлять их умолять о встрече с ним. Даже если это всего лишь секс, ночь, мгновение. Рука Оскара сжимается в кулак. Потому что он понимает. Ландо не хочет, чтобы его погубили. Он хочет, чтобы его ценили. Хранили, как нечто драгоценное и слишком дорогое, чтобы прикасаться к нему без разрешения. Он хочет быть любимчиком. Любимцем. Наградой. Он не знает, как прямо попросить об этом Оскара, поэтому находит это в чужих руках, в мимолетных взглядах и грязных комплиментах. Оскар хочет вырвать его из этого. Хочет быть единственным, кто видит, как он растворяется в его внимании. Хочет прижать руку к затылку Ландо и почувствовать, как тот вздрагивает, — только для него. Ландо снова смотрит на него. На этот раз его взгляд задерживается. И Ландо, словно всю ночь ждавший этого момента, снова улыбается. На этот раз мягче. Приветливо. Бокал с резким, финальным звуком ударяется о стол. Звук не такой громкий, чтобы напугать всех в зале, но достаточный, чтобы женщина, стоявшая рядом с Оскаром, вздрогнула, а мужчина, который спрашивал, не хочет ли он составить ему компанию, запнулся и неловко улыбнулся. Оскар не смотрит на них. Не говорит. Просто смотрит в противоположный конец комнаты, словно это единственное, что его удерживает. Ландо теперь сидит, развалившись, на бедре у мужчины, который выглядит так, будто может, не моргнув глазом, купить половину паддока. Седина на висках. На запястье тяжелые золотые часы. Взгляд острый, улыбка холодная. Остальные уже отошли в сторону, как будто все было решено. Он победил. Забрал приз. Ландо не возражает. Он сворачивается калачиком на предложенном месте, словно так и надо, — хрупкие конечности, раскрасневшаяся кожа, медленные выдохи. Позволяет мужчине провести рукой по своей груди. Позволяет ему прошептать что-то на ухо, отчего Ландо тихо посмеивается, прижимаясь к его шее. Они играют в карты. Оскар не знает правил. Ему все равно. Он смотрит, как тело Ландо лежит на коленях у мужчины, словно ничего не весит. Словно он — всего лишь красивая игрушка, с которой можно играть. Время от времени мужчина целует его в подбородок или проводит большим пальцем по шее. А Ландо просто позволяет ему это делать. Как будто это ничего ему не стоит. И каждый раз, при каждом шепоте, прикосновении, смехе, Ландо ловит взгляд Оскара, прикованный к нему. Он отводит его. Как будто хочет, чтобы его видели таким. Как будто ему это нравится. Оскар не любит в этом признаваться, но ему тоже это нравится. Он знает, что мужчине понравится непристойное тело Ландо. Эта жаждущая дырочка. От нее его в равной степени бросает в жар от ярости и желания. Оскар крепко сжимает челюсти. Мышцы на его шее напрягаются так, что начинают болеть. Кто-то касается его плеча. Он молча отмахивается. Ночь тянется бесконечно. Рука мужчины собственнически лежит на бедре Ландо. Пальцы обвивают его талию, словно он заслужил это право. Он поит его дорогим вином, заправляет волосы за ухо, проводит губами по шее Ландо, словно это обычное дело. И Ландо позволяет ему это. Кресло Оскара скрипит, отъезжая назад. Он выходит из клуба, ни с кем не попрощавшись. Не оглядываясь. Он не прощается. Не спрашивает, останется ли Ландо. Ему и не нужно. Он знает. Когда он возвращается домой, дверь захлопывается за ним с большей силой, чем он рассчитывал. Он включает свет, сбрасывает ботинки где-то в коридоре и короткими резкими движениями стягивает с себя рубашку. Тишина в квартире кажется насмешливой. Оскар сидит на диване, крепко сжимая в руках стакан, который, сам не помня как, налил себе. Пытается листать телефон. Делает что угодно, лишь бы выбросить этот образ из головы. Но он, словно дым, клубится у него под веками. Ландо, раскрасневшийся. Ландо, податливый. Ландо, который позволяет этому мужчине шептать ему на ухо и водить пальцами по его груди, словно он принадлежит ему. Через некоторое время приходит уведомление. Эта учетная запись. В прямом эфире. Оскар, не раздумывая, нажимает на нее. Лента загружается за секунду. У него перехватывает дыхание. Это Ландо. Безликий, как всегда. Но его невозможно не узнать. Все в той же рубашке, в которой был в клубе, наполовину расстегнутой, с криво повязанным воротником. Слабые тени на его шее стали глубже. Оскар различает отпечатки пальцев и следы зубов. Некоторые из них уже начинают синеть. Он сидит в своем обычном кресле, широко расставив ноги. Его бедра раскраснелись и блестят от пота. Тело обмякло, как будто его только что хорошенько оттрахали. Так и есть. Это очевидно. Камера опускается ниже. В нем торчит серебряная пробка, мягко поблескивающая в свете лампы. Его дырочка вокруг пробки влажная и блестящая. Когда Ландо двигается, пробка задевает тугое отверстие, и у него перехватывает дыхание — Оскар знает этот звук, в котором есть и боль, и наслаждение. Затем он вытаскивает ее. Медленно. Сосредоточенно. И Оскар видит это. Мерцающую дырочку. То, что вытекает из нее. Тонкая струйка. Вязкая. Блестящая. У Оскара перехватывает дыхание. И тут Ландо говорит. Спокойно. Тихо. Как будто зачитывает список покупок. — Сказал, что хочет трахнуть меня в своем особняке. Я отказался. Сказал, что предпочитаю делать это в спортивных машинах. Он ерзает в кресле, наклоняясь ровно настолько, чтобы снова показать растяжку, непристойную и прекрасную. — Сказал, что позаботится обо мне. Он был мил. Каждые пять минут спрашивал, все ли со мной в порядке. Пауза. Его дыхание слегка запотевает на объективе. — Я сказал ему, что могу дать все, что угодно. Сказал, чтобы больше не просил. Его пальцы почти рассеянно скользят по внутренней стороне бедра. Его дырочка подрагивает, из нее вытекает еще немного спермы. Его голос становится тише. — Я не кончил, пока он не разрешил. Ему это понравилось. Сказал, что я молодец. Оскара передергивает. На экране долгая пауза. Слышно только дыхание Ландо. Ноги по-прежнему раздвинуты, дырочка все еще трепещет, влажная и раскрытая. Все его тело обмякло от удовольствия. И затем, едва слышным шепотом. На самом деле, ничего. — Моя дверь не заперта. Это похоже на собачий свисток. Возможно, ему почудились эти слова. Оскар не помнит, как встал. Не помнит, как схватил ключи и натянул куртку, застегнув ее не до конца. Он помнит только, что двигался. Быстро. Бежал, повинуясь инстинкту и чему-то более глубокому, чем ярость. Он ведет как одержимый. Ограничения скорости забыты. Красные огни расплываются. Город не существует, кроме того, каким его видит Ландо. Не на коленях у этого мужчины, а сейчас. Разрушенный и гордящийся этим. Все еще ждущий, раздвинув ноги, словно приглашая. К тому времени, как он подъезжает к дому Ландо, костяшки его пальцев побелели от напряжения. Он не колеблется. Не стучит. Дверь открывается без сопротивления. Как и обещал Ландо. В квартире пахнет чистотой. Мылом и паром. Как будто Ландо до блеска вымылся. Он на кухне. Стоит спиной к двери. Волосы еще мокрые, темные кудри прилипли к шее. Слишком тонкая рубашка на пуговицах облегает его спину, влажная и полупрозрачная. Под свободными спортивными штанами нет нижнего белья. Оскар видит его возбуждение. Он оборачивается, услышав, как закрывается дверь. Не выглядит испуганным. Похоже, он чего-то ждет. Оскар ничего не говорит. Ландо приоткрывает рот, словно собираясь сказать что-то ласковое. Может быть, извинение. Или что-то самодовольное. Или приглашение. Оскар стоит перед ним, его взгляд скользит по его телу, по капелькам пота, все еще блестящим на ключицах. В тусклом свете его кожа кажется теплой, раскрасневшейся не только от жары. От того, что за ним наблюдают. От того, что его используют. — Ты его выключил, — говорит Оскар. Это не вопрос. Ландо едва заметно кивает. Оскар сжимает челюсти. Он делает быстрый, резкий шаг вперед. Ландо едва успевает вдохнуть, как его спина ударяется о стену. Рука Оскара прижимается к его груди, удерживая на месте, не грубо, пока нет, но достаточно крепко, чтобы предупредить. Ландо моргает. У него перехватывает дыхание. Он запрокидывает голову, его губы мягкие и жаждущие. Словно он тянется к чему-то нежному. Оскар не целует его. Вместо этого он хватает его за челюсть, впиваясь сильными, собственническими пальцами в сустав, и держит его так, словно непослушного питомца. Ландо хмурится. Сбитый с толку. Немного ошеломленный. Словно это не тот сценарий, который он прокручивал в голове. Оскар ничего не говорит. Он смотрит только на него. Действительно смотрит на него. На раскрасневшиеся щеки, едва заметные синяки на шее, на расстёгнутую рубашку, бессильно свисающую с плеч. На то, как расширяются его зрачки, когда большой палец Оскара чуть сильнее надавливает ему под челюсть. — Ты думал, я поцелую тебя, — говорит Оскар низким голосом. Ландо не отвечает. Ему и не нужно. Оскар наклоняет его лицо, изучая его, как что-то хрупкое. — Ты думал, что сможешь просто сделать это. Показать всему гребаному миру, как хорошо ты это воспринимаешь. И я бы вознаградил тебя, да? — Я... я не... — Нет. Никаких разговоров, — он наклоняется ближе, его теплое дыхание касается щеки Ландо. Пальцы на челюсти Ландо двигаются, один из них скользит вниз по шее, ощущая дрожь. У Ландо перехватывает дыхание. Но его тело остается на месте, прижатое к стене, податливое в хватке Оскара, словно он только и ждал такого наказания. Оскар проводит рукой по груди, задерживаясь на впадинке между ребрами. — Весь этот гребаный сезон. Мне приходилось иметь с тобой дело вот так. Он прижимается ближе, касаясь носом виска Ландо. — Знаешь, сколько раз мне хотелось нагнуть тебя перед всеми и просто трахнуть прямо там? Ландо издает едва слышный звук. Не протест. Скорее согласие. Взгляд у него тяжелый, рот слегка приоткрыт, он не сопротивляется ярости Оскара. Рука Оскара скользит ниже, обхватывает его за талию, разворачивает и прижимает лицом к стене. Ландо не сопротивляется. Издает тихий довольный звук, когда его щека касается стены. Рубашка сползает ниже по рукам. Оскар проводит рукой по его спине. Наклоняется, чтобы заговорить ему в ухо. — Ты думаешь, что ты умный, — говорит он. — Ты думаешь, что все держишь под контролем. Ландо слабо кивает, прислонившись к стене. Как будто теперь он знает лучше. Оскар отстраняется, но только для того, чтобы резко ударить по изгибу его задницы. Ландо дергается. Его бедра качаются вперед, пальцы упираются в стену для равновесия. Еще один удар. Потом еще один. Ландо стонет. Оскар хватает его за волосы и слегка, но настойчиво тянет, так что Ландо выгибает шею. — Я хочу, чтобы ты помнил об этом в следующий раз, когда будешь перед камерой, — бормочет он. — В следующий раз, когда подумаешь о том, чтобы позволить кому-то другому прикоснуться к тому, что принадлежит мне. Он оттаскивает его за волосы, заставляя споткнуться. Ландо тяжело дышит, его лицо раскраснелось, но взгляд по-прежнему темный и мечтательный. Он ждет продолжения. Оскар отступает на шаг, чтобы стянуть с себя рубашку через голову. Ландо, кажется, вот-вот инстинктивно упадет на колени. Но Оскар его останавливает. Он снова хватает Ландо за горло, нежно, но уверенно, и ведет его в спальню. Ландо следует за ним. С готовностью. Готовый принять все, что ему даст Оскар. — Я… — начинает Ландо, но Оскар прерывает его, схватив за основание черепа и притянув к себе, пока тот не упирается коленями в край кровати. Он толкает его на матрас. Плашмя. Ландо приземляется с ворчанием. Через секунду Оскар оказывается рядом с ним. Спортивные штаны сползают. Оскар хватает его, поднимает на кровати, ставит на колени и прижимает к простыням так, что его щека касается ткани, а руки впиваются в ягодицы. Он кладет телефон на тумбочку. Наклоняется ближе. Убедившись, что камера хорошо снимает, раздвигает ноги. Дырочка Ландо уже подрагивает. — Тебе нравилось меня дразнить, да? — бормочет Оскар. — А как тебе сейчас? Он поднимает руку и резко опускает. Раздается звонкий хлопок. Ландо ахает. Еще раз. Потом еще. Пока Ландо не начинает извиваться, его задница не краснеет и не покрывается отпечатками ладоней. Он корчится, слезы щиплют ему глаза, дыхание сбивается — скорее от удовольствия, чем от боли. Оскар хватает его за волосы и оттягивает голову назад. — Говори, — рычит он. — Говори, кто ты такой. Ландо скулит. — Я... — Громче. Для камеры. — Я шлюха, — хнычет он. — Для кого? — Для... для всех. Оскар ухмыляется. Жестоко. — Да. Именно так. Он отпускает его. Опускается на колени. Отводит бедра Ландо назад, удерживает их на месте и наклоняется вперед. Его руки растягивают ягодицы, демонстрируя складки перед камерой. Они трепещут, мягкая кожа так явно использовалась совсем недавно. Слабые отпечатки ладоней остаются на его заднице, и Оскар прижимает к ним ладони, твердо, как будто он снова претендует на эти отметины. Он один раз проводит пальцем по анусу и инстинктивно наблюдает за тем, как тот сжимается. Эту дырочку он бесчисленное количество раз видел по ночам, когда она растягивалась вокруг игрушек, которые казались слишком большими для тела Ландо. Эта дырочка идеально обхватывает все, что в нее вставляют. Влажная, скользкая и всегда готовая. Ландо обхватывает руками подушку, вытягивая шею, чтобы увидеть, что происходит. Оскар медленно высовывает язык и медленно и размеренно проводит им по краю. Ландо ахает. Пытается увернуться. Оскар удерживает его. — Веди себя хорошо, — говорит Оскар. — Или я остановлюсь. Ландо стонет. Подчиняется. Оскар не церемонится. Капает смазкой на пальцы и без предупреждения засовывает сразу два. Ландо дергается, ноги дрожат, анус сжимается вокруг пальцев. Оскар сжимает пальцы. Трет его в области простаты. Смотрит, как Ландо выгибает спину и стонет в подушку. — Ты не кончишь, пока я не разрешу, — говорит он. — Кончишь без разрешения, и я кончу тебе в рот, а эта дырочка останется пустой. Голос Ландо звучит слабо. — Пожалуйста… — Ты получишь это. Ты этого хотел. Ты это заслужил. Он медленно растягивает его, не останавливаясь ни на секунду. Видит, как дрожат бедра Ландо, как пульсирует и трепещет его дырочка, словно умоляя, чтобы ее заполнили. — Теперь это мое, — говорит Оскар. — Ты отдал это им, но теперь оно мое. Ландо лихорадочно кивает. — Да. Да, твое... Оскар безрадостно усмехается. — Почему бы тебе не рассказать на камеру, как сильно оно тебе нужно? — Пожалуйста, — задыхается Ландо. — Оно мне нужно. Я буду хорошим, я... сделаю все, что угодно... клянусь, клянусь... Оскар снова ударяет его. Сильно. Не убирает руку, сжимая его бедро. — Не просто хорошо, — говорит он. — На этот раз недостаточно просто хорошо. И Ландо захлебывается рыданиями. Оскар стоит позади него, возвышаясь над ним, и стягивает с него штаны. Его член твердый и тяжелый в его руке. От хлюпанья смазки по его ладони Ландо вздрагивает. Он снова грубо дергает Ландо за волосы, сжимая их у корней, и стаскивает его с кровати на колени. Ландо смотрит на него влажными глазами, его красивый рот приоткрыт, он часто дышит. — Сделай все как надо, — тихо говорит Оскар. Это опасно. Он указывает на камеру. — Покажи им, на что ты способен. Ландо кивает. Медленно моргает, словно его ресницы сделаны из шёлка. Его руки благоговейно скользят по бёдрам Оскара. Оскар не шевелится. Позволяет ему смотреть. Позволяет обхватить свой член обеими руками. Ландо смотрит на него так, словно это предмет, который нужно одновременно и победить, и беречь. Он облизывает его от основания до кончика, прослеживая путь вены. Он обхватывает головку своим горячим ртом. Первый глоток — медленный, непристойный. Ландо надувает щеки. Оскар стонет. Всего один раз, глубоко в груди. Ландо смотрит на него, хлопая глазами, как будто это все, что ему нужно. — Вот и все, — бормочет Оскар. — Милый ротик. Ты часто этим занимался, да? Ландо стонет, прижимаясь к нему. Он берет глубже, почти до самого основания, но Оскар хватает его за волосы и удерживает на месте. Горло трепещет. Губы растянуты и покраснели. Он не давится. Просто дышит через нос, поглаживая руками то, до чего не может дотянуться ртом. — Посмотри на меня, — говорит Оскар. — Ты хотел внимания. Ты его получил. Ландо не сводит с него глаз. Они полны влаги. Этот прекрасный серо-зеленый цвет умоляет о большем. Оскар выходит из него с громким хлюпаньем. Струйка слюны прилипает между губами Ландо и кончиком его члена, покачиваясь, как шелк. Затем, спокойно, как будто его руки не дрожат от сдержанности, Оскар тянется к телефону. Наклоняет камеру к скользкому от слюны лицу Ландо. — Улыбнись, — ровно говорит он. Ландо криво ухмыляется. Опьяненный одобрением. Оскар поворачивает его. Наклоняет его обратно над кроватью, положение теперь уже знакомое. Бедра Ландо дрожат, когда он раздвигает их. Оскар подносит камеру ближе. Слишком близко. Он выстраивает кадр так, будто планировал это неделями. Он снова вводит палец внутрь, медленно скользя по члену, который уже растянут после всех предыдущих ласк. Камера фиксирует все. То, как подрагивает плоть Ландо, и влажные, непристойные звуки. Затем он отстраняется. Прижимает к ней тугую головку члена. Хлопает его по пояснице. Раз. Два. Аккуратно направляет член к подрагивающему отверстию, гладкому и готовому. Осталось только слегка надавить. Ландо стонет — пронзительно, испуганно и идеально. Он хватается за подушку, словно она может его удержать. Оскар медленно, мучительно медленно входит в него. Он смотрит, как его член исчезает дюйм за дюймом, а тепло тела Ландо затягивает его все глубже. Он снимает это на камеру. — Черт возьми, — бормочет Оскар. — Ты для этого и создан. Ландо стонет. Без слов. Без мыслей. Ноги уже дрожат. Его хватка нереальна, она такая скользкая, тугая и горячая. Как будто он создан для этого. Как будто его тело хочет, чтобы его наполнили. Оскар останавливается только тогда, когда полностью садится, прижимаясь бедрами. — Хорошо, — говорит он, в основном про себя. Затем громче. — Хороший мальчик, черт возьми. Ландо давится рыданием. Его член сочится смазкой. Оскар снимает на камеру, как его член выходит из тела, — ровно настолько, чтобы показать, как он растягивается и скользит. Затем резко входит обратно. Ландо выгибается. Из его груди вырывается жалобный стон. Оскар задает жесткий темп. Не быстрый, но глубокий. Точный. Неумолимый. Каждый толчок попадает в точку, от которой у Ландо дрожат колени. Его рот открыт, и он молчит целые секунды между звуками, которые вырываются из его груди. — Ты закончил? — спокойно спрашивает Оскар. Ландо лихорадочно кивает. — Пожалуйста… пожалуйста, я не могу… я… Оскар снова хватает его за волосы. Оттягивает его голову назад, пока их взгляды не встречаются. — Если ты кончишь раньше, чем я скажу, я перестану трахать твою дырочку. Я буду трахать тебя в рот, пока не кончу, а потом оставлю эту красотку пустой на всю ночь. Ландо всхлипывает. Сжимается вокруг него. Все еще кивает. — Да-да, я буду хорошим ... Я не буду... пожалуйста, не останавливайся ... Оскар трахает его сильнее. Проводит рукой по его спине. Как будто успокаивает скаковую лошадь. — Да, — бормочет он. — Ты хочешь быть хорошим. Но это не так. Ты просто ходячая катастрофа. Он протягивает руку и один раз гладит член Ландо. Смотрит, как тот дергается. Сперма пачкает его пальцы. На мгновение он откладывает телефон. Затем отстраняется. Грубо переворачивает Ландо на спину. Тот выглядит разбитым. Губы красные и опухшие, грудь тяжело вздымается, бедра раздвигаются сами собой. Оскар снова насаживается на него. Глубоко входит в него, одной рукой придерживая за колено, другой сжимая его лицо. — Смотри на меня. Ландо мгновенно подчиняется. Смотрит вверх широко раскрытыми, измученными и прекрасными глазами. Оскар снова начинает двигаться. Быстро, грубо. С каждым толчком его член задевает это сладкое местечко. Голос Ландо срывается. — Я… я не могу… черт, я не могу… — Нет, ты можешь, — говорит Оскар спокойным голосом. Он снова берет камеру. — Ты сможешь. Ты позволишь мне трахать тебя, пока твое тело не ослабеет. А потом я решу, сможешь ли ты кончить. Ландо плачет. Не от боли. От напряжения, которое он сдерживает. От удовольствия. Все его тело дрожит, член наливается кровью и упирается в живот. Кожа приобрела красный оттенок. — Или ты думал, что я буду с тобой мягок? После всех этих разговоров? После всех этих подколов в этом сезоне? Оскар наклоняется. Хватает его за челюсть, заставляет поднять глаза. — Говори, кто ты такой, — говорит он. — Я шлюха, — выдыхает Ландо. —... Я шлюха. Я гожусь только для этого. Пожалуйста, дай мне кончить. Пожалуйста... пожалуйста... Оскар не отвечает. Просто продолжает его трахать. Наблюдая за тем, как он раскрывается перед объективом. Для него. А Ландо держится. Потому что хочет заслужить это. Эта новая поза божественна: тело Ландо выгнуто, как подношение. И, черт возьми, Оскар все видит. Его кожа сияет в тусклом свете. Блестит от пота. Бедра дрожат и липкие от пота в тех местах, где они прижимаются к торсу. Румянец на груди распространился на шею, соски затвердели и блестят. Его губы красные, влажные, приоткрытые, из них вырываются прерывистые стоны. Его глаза, то, что от них осталось под трепещущими ресницами, затуманены. Блестят от слез, которые он даже не замечает. Его руки хватаются за пустоту, комкают простыни, впиваются в руки Оскара, а потом снова отпускают, словно он не может понять, за что держаться. Член Оскара с легкостью входит в него, погружаясь глубоко внутрь. Его дырочка сжимается вокруг него, идеальная, жадная. Все еще растянутая после предыдущего раза, но теперь почему-то еще туже. Еще более жаждущая. Всасывает его так, будто не хочет отпускать. Камера фиксирует происходящее: Оскар снимает под низким углом, ровно настолько, чтобы запечатлеть, как пульсирует дырочка Ландо каждый раз, когда он входит в нее, как непристойно она трепещет и растягивается, чтобы вместить его. Мокрая, блестящая. Идеальное сочетание. Он отрывает взгляд от экрана и видит лицо Ландо. Он в отчаянии. Голова запрокинута, шея напряжена, глаза то открываются, то закрываются, словно он борется за сознание. Лоб нахмурен. Как будто это слишком. Как будто ему нравится, что это слишком. У Оскара перехватывает дыхание. Потому что все те недели, что он провел, сгорбившись над телефоном, дроча под анонимные видео Ландо, наблюдая за искусными крупными планами, плавными движениями его члена, стонами, которые он шептал, — все это не идет ни в какое сравнение с этим. Но ничто не сравнится с тем, что он чувствует, глядя на тело Ландо. Реальный. Живой. Его член пульсирует от возбуждения, щеки раскраснелись, губы искусаны. Маска исчезла. Уверенность порнозвезды исчезла. Осталось вот что. Мальчик, ломающийся под тяжестью похвал и наказаний. И желающий большего. Оскар наклоняется. Хватает член Ландо у основания. Ландо издает пронзительный испуганный крик, задыхаясь от напряжения. Он дергается всем телом, его дырочка сжимается вокруг члена Оскара, словно пытаясь удержать его внутри. — Нет... — задыхается он, бессильно дергая бедрами. — Нет, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... Хватка Оскара твердая. Голос спокойный. — Тсс. Еще рано. Он входит глубже. Трахает его. Член Ландо пульсирует в его руке, покрытый смазкой, и бешено дергается. Ритм нарастает. Тело Оскара двигается с точностью, но контроль вот-вот будет потерян. Его яйца с силой ударяются о задницу Ландо. Дыхание становится прерывистым, он теряет концентрацию. Затем он вздрагивает, стонет и кончает. Первый импульс наполняет Ландо, горячий и густой. Его бедра опускаются, он входит глубже, заполняя его целиком. Ландо стонет, низко и протяжно, словно чувствует каждую каплю. Оскар выходит из него с влажным звуком. Затем следует еще несколько длинных, мощных струй, покрывающих живот, грудь и ребра Ландо. Одна из них стекает по его щеке и попадает в уголок рта. Ландо тяжело дышит. Не вздрагивает. Просто лежит, весь красный, тяжело дыша, весь в синяках. Оскар тяжело дышит, его грудь вздымается. Он смотрит в камеру. Наводит фокус на беспорядок. Задерживается взглядом на раздвинутых ногах Ландо, блестящей смазке между его ягодицами и сперме, поблескивающей в углублении пупка. А потом он медленно наклоняется. Целует основание члена Ландо. Затем облизывает его. Ландо стонет, его голос срывается. Член дергается. Оскар приоткрывает рот, облизывает головку члена, дразняще проводит языком по стволу, слизывая капли предэякулята, все еще вытекающие из щели. Он медленно и легко проводит по ней одним пальцем. Ландо дергает ногами. Его спина отрывается от кровати. Он вцепляется руками в плечи Оскара. — Пожалуйста, Оскар... Оскар не обращает на него внимания. Открывает рот и берет в него только головку, посасывая так, словно это самое сладкое, что он когда-либо пробовал. Его рука гладит основание, большой палец скользит по чувствительной нижней части. Он бросает на Ландо взгляд, в котором читается разрешение. Долго ждать не приходится. Ландо скулит. Громко. Этот звук трудно выбросить из головы. Все его тело вздрагивает, бедра сжимаются, пятки впиваются в простыни. Его член пульсирует, горячий и неистовый, он снова и снова кончает себе на живот. С каждым разом он отдает что-то от себя, его глаза полузакрыты, словно у него отняли душу. Его пресс напрягается, сокращаясь от усилия. Оскар снимает это на камеру. Выражение его лица. То, как приоткрываются его губы, как трепещут ресницы. Затем он продолжает. Продолжает сосать. Продолжает теребить гладкую головку, уздечку, сверхчувствительный бугорок. Ландо стонет. Новый звук. Пронзительный. Разбитый. — Нет... Оскар, пожалуйста, я не могу... не могу, не могу... Оскар не останавливается. Он давит на него, давит тяжело и неотвратимо. Его губы плотно сомкнуты вокруг члена, пальцы ритмично и неустанно двигаются. Теперь он не торопится. Делает это намеренно. Это для него. Для камеры. Чтобы доказать, что Ландо принадлежит ему, что он может толкать его, тянуть и разбирать на части. Как будто он игрушка, и Оскару нравится, что он может просто разобрать его на части и хорошенько рассмотреть. Ландо рыдает. Корчится. Его ноги трясутся. Его член дергается во рту Оскара, сверхчувствительный и багрово-красный. Камера приближается. По его лицу текут слезы. Рот открыт, слюни текут, подбородок мокрый. Его член все еще дергается в мелких жалких спазмах. Руки беспомощно пытаются оттолкнуть Оскара, а потом снова хватают его, словно он сам не знает, чего хочет. Позже, после того, как Оскар насытился, он ложится рядом с ним, теплое дыхание касается шеи Ландо, рука перекинута через его живот, собственнический жест без напряжения. И Ландо не играет. Не надувает губы, не ухмыляется и не позирует. Он просто дышит. Его лицо вялое. Глаза стеклянные, но ясные. За ним больше не наблюдают. Никто, кроме Оскара. И этого достаточно. Он слегка поворачивает голову, прижимаясь щекой к подушке. Оскар встречается с ним взглядом. Ничего не говорит. Ландо тоже молчит. Он просто позволяет себя увидеть. Позволяет себе остаться. Он здесь не играет. Он лежит. Без охраны. *** На следующий день они в тренировочном зале. Там тихо играет музыка. Ландо растягивается на коврике, подняв руки над головой, — высокий и худощавый. На нем обычная спортивная одежда: обтягивающий черный компрессионный топ и шорты, которые опасно задираются, когда он сгибает ногу. Кончики волос еще немного влажные, щеки раскраснелись после разминки. Почти невинный вид. Если не считать едва заметных синяков на шее. Оскар рядом, сам растягивается. Тренер, тот же, что и в прошлый раз, входит, припрыгивая. — Доброе утро, ребята, — здоровается он, хлопая в ладоши. — Вы готовы к новым испытаниям? Ландо выдавливает из себя улыбку. Такую, какой он обычно разбрасывается направо и налево. Но на этот раз она кажется натянутой. Немного запоздалой. Он невольно бросает взгляд на Оскара. Тренер ничего не замечает. А может, и замечает. Трудно сказать. Через несколько минут они уже выполняют упражнения с собственным весом. Он присаживается позади Ландо, чтобы поправить положение его ноги. Кладет руки ему на бедро. — Расслабься немного, дружище. Ты напряжен. Ландо кивает, но сжимает зубы. — Да, работаю над этим. Оскар поднимает глаза. Просто мимолетный взгляд. Ничего в выражении его лица. Тренер продолжает. — Мог бы помочь тебе размяться. Как следует. Его пальцы на секунду задерживаются на внутренней стороне колена Ландо. Ландо тяжело сглатывает. Его губы приоткрываются, словно он собирается что-то сказать. Оскар встает. Подходит к нему, небрежно перекинув полотенце через плечо. И говорит так непринужденно, что это почти похоже на разговор. —Он, наверное, еще не отошел от вчерашнего. Его хорошенько оттрахали. Молчание. Тренер моргает. — А-а-а. Понятно. Ладно, — он неловко смеется. — Не знал, что вы двое... Оскар не отвечает. Он смотрит на Ландо. Просто смотрит. И Ландо не отрицает. Не дразнит. Не говорит ни слова. Он просто опускает взгляд. Не стыдится. Просто молчит. Как будто ждет, что ему скажут, что делать дальше. Тренер откашливается и вдруг начинает очень старательно поправлять блины на штанге. — Я, э-э... подготовлюсь к становой тяге. Он уходит. Оскар протягивает руку и легонько проводит пальцами по шее Ландо, слегка надавливая, чтобы тот выпрямился. Наклоняется. Говорит тихо. Мягко. Только для него. — Тебе нравится, когда они знают, да? Пальцы Ландо сжимаются на коврике. Он тяжело дышит. Его ресницы трепещут, но на этот раз он не отводит взгляд. Просто кивает. Один раз. Оскар улыбается. — Хорошо. И возвращается к тренажерам, как будто ничего не произошло. Ландо задерживается на месте еще на мгновение. Колени согнуты, щеки раскраснелись, сердце колотится, и это никак не связано с кардиотренировкой.