Чувства

Мрачная погода на острове не менялась столько, сколько альв себя помнил. Серое небо вечно давило на шпиль маяка, солёные брызги разъедали камни кладбища, а ветер выл свою бесконечную песню в щелях старой каменной кладки. Всё его нутро давно сроднилось с этой вечной тенью, проросло ею, как мох прорастает сквозь трещины надгробий. Покидал он свое убежище, лишь повинуясь неотложным делам на Пирамиде. У его неотложки было имя. Иллуги. Сын старшины и командир отряда светоносцев. С юных лет этот мальчишка отличался упрямством, граничащим с чудом, и трудолюбием – если верить его опекуну Никите. Теперь эти качества отлились в благородную стать и груз жизненного опыта за плечами. Для Флинса он был бóльшим, чем просто гостем. Флинс – страж маяка, немой наблюдатель уходящих в море душ. В его глазах молодой господин всегда походил на яркое солнце, которое беспечно и щедро сжигало себя, согревая всех вокруг. Видя это, ратник всякий раз, едва заслышав шаги Иллуги, позволял себе маленькую слабость – ненавязчиво, в рамках привычной вековой учтивости, он заботился о нём. Пододвигал ближе к камину видавшее виды кресло, доставал припасённую еду, в которой сам он не нуждался, как и в воде, но на его маяке всегда хранился небольшой запас для этого яркого смертного. Чтобы тот, забывшись в беседе, хоть ненадолго перестал быть командиром разведки и позволил себе быть просто уставшим парнем. — Вам пора, молодой господин. – Голос Флинса звучал мягко, но настойчиво. — Темнеет. Даже такому выдающемуся светоносцу, как вы, не стоит бродить ночью в одиночку. Иллуги, уже накинувший плащ, шутливо-возмущенно упер руки в бока. — Флинс! Ты специально? Вечно останавливаешься на самом интересном месте! Я ж теперь не усну... Уголки губ альва дрогнули, пряча тень улыбки. Он чуть склонил голову, встречая знакомый блеск в серых гласах. — В следующий раз обязательно дорасскажу, если вы почтите меня своим присутствием. – Флинс поднялся, бесшумно отряхивая несуществующую пыль с одежды. — Я провожу тебя до тропы. Он не скрывал. Всё это было лишь ради того, чтобы гость вернулся. Снова и снова. Эмоции Иллуги, его живые жесты, искрящийся смех, вспышки злости и даже тень страха в его глазах были для Флинса чем-то настолько диковинным, что он ловил себя на неприличном, затянувшемся разглядывании. Этот огонёк внутри командира-соловья хотелось защищать. Оберегать от всех ветров, включая те, что дули в его собственной душе. В кризисные моменты сражений с Дикой Охотой Кирилл словно невзначай оказывался рядом, подставлял плечо и прятал тревогу за дежурными отговорками. «Проходил мимо, заметил, как ловко молодой господин орудует копьём, не мог не задержаться. Прошу простить за вторжение!» – говорил он с легким поклоном, и в этом не было лжи, лишь половина правды. Он старался не углубляться в мотивы своих поступков. Даже когда среди ночи, получив от Никиты тревожную весточку с Пирамиды, он, забыв о маске невозмутимости, мчался к его воспитаннику, чтобы осмотреть раны. В такие моменты липкий страх увидеть, как гаснет его солнце, затмевал разум, не оставляя места ни сомнениям, ни притворству. Пальцы дрожали, пока он распутывал окровавленные бинты, и он ненавидел себя за эту дрожь. Альв не разрешал себе посягать на душу этого света. Он считал себя недостойным, боялся запятнать его чистое сияние своей многовековой тьмой. Но и молчать, глядя на то, как Иллуги хмурится над отчётом или устало трет переносицу, тоже не мог. Слова срывались с губ прежде, чем разум успевал их остановить. — Молодой господин... Ваша улыбка для этого жилища – словно луч солнца в щелях ставней. А усталость и грусть на вашем лице омрачают и без того хмурое небо за окном. Я всегда рад вам. Позвольте разделить с вами эти невзгоды, если они тяготят вас... — Флинс! – перебивал его Иллуги, но голос звучал не сердито, а скорее смущенно. – Что за манера такая! С порога будешь издеваться надо мной? Даже эти слова молодой господин произносил с легкой виноватой ухмылкой, а кончики его ушей предательски алели. Альв не спешил раскрывать карты. Ему было достаточно видеть эти неподдельные эмоции, которые были адресованы именно ему, Флинсу, а не старшине или кому-то ещё. В их дуэте рассказчиком всегда считался Флинс. Иллуги любил слушать его истории о былом, о странствиях. И чтобы не лгать о своем истинном происхождении, Кирилл виртуозно лавировал между правдой и вымыслом, сворачивая с опасных троп. Но Иллуги оказался внимательнее, чем можно было предположить. Эта проницательность восхищала альва ещё сильнее, хотя разум подсказывал, что радоваться тут нечему. — Молодой господин сегодня особенно проницателен. – протянул как-то Кирилл, лениво растягивая слова и прядя нить разговора, но в глубине его глаз уже зажглась тревожная искра. — Я польщён, что вас столь живо интересуют такие... детали. — Флинс. – Голос Иллуги вдруг стал серьёзным, без привычной легкости. Взгляд его серых глаз пригвоздил альва к месту, не давая шанса ускользнуть. — Я ведь знаю, что ты не человек. Тишина в комнате стала осязаемой. Даже пламя свечи словно перестало дрожать, вытянувшись в неподвижное копье. Флинс замер, и лишь едва заметно дрогнули длинные пальцы, сжимавшие подлокотник кресла. — С чего же у вас такие страшные предположения? – начал было он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но осекся под этим прямым, немигающим взглядом. — Не страшные. – перебил его Иллуги мягко, но твердо. Он шагнул ближе, сокращая расстояние между ними. — Я не боюсь тебя. Я хочу... – Он замялся, взгляд на мгновение метнулся в сторону, к огню в камине, но тут же вернулся обратно, полный решимости и той самой уязвимости, от которой у альва всегда сжималось сердце. — Я хочу узнать тебя. Настоящего. Но ты не подпускаешь. Я боюсь не того, кто ты, Кирилл. Я боюсь, что ты отталкиваешь меня, не желая доверять. – Иллуги вновь отвёл взгляд, смотря теперь куда-то вниз, на свои сцепленные в замок пальцы. — Не могу ни на чём настаивать, но... В груди Флинса что-то болезненно хрустнуло. Последние слова светоносца он уже не расслышал – шум в ушах заглушил их. Словно старая корка льда дала трещину под первым весенним лучом. Кирилл. Его имя. Его давно никто не звал по имени. Оно стало чем-то сокровенным, личным, хоть он его и не скрывал. Но сейчас, в устах Иллуги, оно зазвучало чистейшей музыкой, от которой защемило в груди. Он скрывал свою сущность веками. Боялся, что покой его будет нарушен, а опыт подсказывал: даже в могиле не дадут покоя. Но рядом с этим соловьём он боялся иного. Впервые за долгие-долгие годы Кирилл до дрожи не хотел потерять человека. Слишком многие приходили на его маяк и уходили в море, чтобы не вернуться. Такова жизнь ратника. К этой боли привыкнуть невозможно. Сейчас, глядя на смущенного, но решительного Иллуги, он понял, что молчать больше нельзя. — Прошу прощения... – выдохнул Флинс, и голос его дрогнул, лишаясь привычной отстраненности. — Я вовсе не хотел, Иллуги. Не хотел, чтобы ты чувствовал себя отвергнутым. Мне... невыносимо приятна твоя компания. Ты даже не представляешь насколько. Он медленно встал и, словно давая шанс отстраниться, протянул руку и аккуратно взял ладонь Иллуги в свою. Кожа к коже – ледяная прохлада против горячей, пульсирующей жизни. Кирилл бережно, едва касаясь, прикоснулся губами к сгибам его пальцев. Это было похоже на немую просьбу о прощении. За то, что посмел. За то, что скрывал. За то, что вообще существует в его мире. Опустив его руку, он провел ладонью от плеча, которое вдруг показалось ему до хрупкости беззащитным под тканью формы, до скулы. Он чуть приподнял лицо своего соловья за подбородок, заставляя встретиться взглядом. В глазах Иллуги плескалось удивление, надежда и что-то, от чего у Кирилла перехватило дыхание. — Я бы никогда себе не простил, если бы оттолкнул вас, молодой господин. – прошептал он, и в его обычно скучающих, потухших глазах впервые за долгие годы зажглась непривычная, почти болезненная нежность. Он смотрел на него не как на командира, а как на диковинную, хрупкую, золотую птицу, которая по ошибке залетела в его склеп. Иллуги, не отводя взгляда, улыбнулся той самой тёплой улыбкой, ради которой Флинс готов был ждать всю свою вечность. Он поднял свою руку и накрыл ладонь Кирилла, лежащую на его щеке, согревая её своим теплом. Чуть заметно, одними уголками губ улыбнувшись, он потерся щекой о его ладонь, словно бездомный кот, наконец нашедший дом. — Иногда ты такой дурак, Флинс. – Голос его звучал хрипловато, но внутренний ком тревоги окончательно растаял под этим растерянным и нежным взглядом такого близкого сердцу отшельника. — Ты не обязан рассказывать, я доверяю тебе и без того. Просто знай, что это ни на что не повлияет, ладно? Храбрый соловей уже оставил неизгладимый след на душе стража мёртвых, но каждый раз Кирилл убеждался, что он никогда не перестанет удивлять и сводить с ума его, как ему раньше казалось, навеки застывшее сердце.